Наступило 23 декабря 1864 года. Декабрь — холодный, сырой, угрюмый месяц в северном полушарии — здесь должен бы называться июнем. Астрономическое лето наступило в южном полушарии два дня тому назад: 21 декабря солнце достигло тропика Козерога, и с этого момента дни уже начали убывать.

Таким образом, экспедиции Гленарвана предстояло путешествовать в самое жаркое время года, почти под тропическими лучами солнца.

Совокупность английских владений в этой части Тихого океана именуется Австралазией. Сюда входят: Новая Голландия, Тасмания, Новая Зеландия и ряд других островов. Сам австралийский континент в административном отношении поделён на несколько колоний, различных как по размерам своей площади, так и по своему значению. Всякому рассматривающему современные карты Австралии, составленные Петерманом или Прешелем, сразу бросается в глаза прямолинейность границ этих делений. Английские географы по линейке провели условные черты, отделяющие одну провинцию от другой. При этом не принимались в расчёт ни водные системы, ни рельеф местностей, ни климатические особенности, ни различие рас. Колонии примыкают одна к другой правильными прямоугольниками, как куски паркета. В этих прямых линиях и углах видна рука геометра, а не географа. Только берега материка своими извилинами, бухтами, заливами, мысами и выступами отстаивают права природы на свободную, ничем не стеснённую красоту.

Эти шахматные клетки всегда до слёз смешили Паганеля. «Если бы Австралия принадлежала Франции, — говорил он, — французские географы не позволили бы линейке и рейсфедеру завести себя так далеко».

Таким способом Австралия была поделена на шесть провинций: Новый Южный Уэллс — столица Сидней; Квинсленд — столица Брисбэн; Виктория — столица Мельбурн; Южная Австралия — столица Аделаида; Западная Австралия — столица Перт; наконец Северная Австралия, ещё не имеющая столицы. Колонисты расселились только вдоль побережья. Редко-редко можно встретить более или менее значительное поселение, забравшееся на двести миль вглубь страны. Вся центральная часть материка, то есть площадь, равная двум третям площади Европы, почти не исследована. К счастью, тридцать седьмая параллель проходит в стороне от этих громадных, малодоступных пустынь, ради которых наука принесла уже немало жертв. Нашим путешественникам предстояла более лёгкая задача: они должны были совершить переход через узкую полоску провинции Южная Австралия, через всю ширину провинции Виктория и, наконец, через вершину опрокинутого треугольника прозинции Новый Южный Уэллс.

От мыса Бернуили до границ Виктории всего шестьдесят две мили, то есть не больше двух дней пути. Поэтому Айртон предложил на следующий вечер заночевать в городе Эппли, самом западном городе провинции Виктория.

Обычно в начале каждого путешествия наблюдаются большой подъём у всадников и горячность у лошадей. Против первого возражать не приходилось, но вторую надо было сдерживать: кто хочет ехать далеко, тот должен беречь свою лошадь. Поэтому было решено ограничивать дневные переходы расстоянием в двадцать пять миль в среднем.

Кроме того, быстроту бега лошадей нужно было соразмерять с движением бычьей упряжки из настоящих живых механизмов, теряющих в скорости столько же, сколько они выигрывали в силе. Фургон с пассажирами, запасами съестных припасов и оружия был ядром экспедиции, её движущейся крепостью. Всадники могли гарцевать на своих быстрых лошадках сколько их душе угодно, но ни в каком случае не удаляться от фургона.

Так как нужды в каком-нибудь определённом походном строе не было, каждый участник экспедиции чувствовал себя в известных границах совершенно свободным. Охотники рыскали по ближним полям в поисках дичи, галантные люди болтали с обитательницами фургона, философы философствовали. Паганель, который был и охотником, и кавалером, и философом одновременно, разрывался на части, но всюду поспевал.

Переход через Южную Австралию не представлял ничего интересного. Ряды невысоких пыльных холмов, нескончаемые пространства голых равнин, называемых здесь «бушами», наконец редкие прерии, поросшие невысоким кустарником с солёными колючими листьями, любимой пищей овец, чередовались между собой на протяжении многих миль. Часто встречались стада pigs-faces — овец особой, свойственной только Австралии породы, со свиными рылами.

Вдоль всей дороги тянулись столбы телеграфной линии, недавно соединившей Южную Австралию с побережьем океана.

До сих пор местность мало чем отличалась от однообразных равнин аргентинских пампасов. Почва была такая же травянистая и гладкая, горизонт такой же далёкий и резко очерченный. Мак-Набс утверждал, что Австралия, как две капли воды, походила на Америку, но Паганель уверял всех, что скоро пейзаж изменится и они увидят настоящие чудеса. Учёному верили и нетерпеливо ждали обещанных чудес.

Около трёх часов пополудни отряд пересёк широкую равнину, на которой не росло ни кустика; долина носила название «Долина москитов», — и вполне заслуженно. Путешественники и животные сильно пострадали от укусов этих двукрылых. Укрыться от них не было возможности; чтобы смягчить боль от укусов, путешественники натирались нашатырным спиртом из походной аптечки.

Паганель ругался и посылал ко всем чертям жестоких насекомых, безжалостно искусавших всё его длинное, нескладное тело.

К вечеру вид равнины оживился; попадались чащи акаций, несколько групп белых камедных деревьев и отдельные деревья европейского происхождения: оливки, лимоны и зелёные дубы. Наконец вдали показались высокие частоколы. К восьми часам вечера отряд прибыл на станцию Рэд Гум.

Станциями в Австралии называют скотоводческие хозяйства, где выращивается молодняк. Скот, как известно, составляет главное богатство Австралии. Скотоводы здесь называются «скваттерами» — «сидящими на корточках» — от английского глагола to squat — садиться на корточки. И в самом деле, эту позу охотно принимает всякий колонист, уставший от странствований по бесконечным просторам.

Станция Рэд Гум была маленькой и незначительной. Тем не менее отряд Гленарвана был встречен там самым радушным образом. В этих одиноко стоящих домах стол всегда накрыт для путников, и всякого из них колонист-австралиец встречает, как дорогого гостя.

На следующий день Айртон запряг быков, едва только забрезжил день. Он хотел к вечеру добраться до границ Виктории. В этот день рельеф местности был уже не таким плоским, как накануне. Земля горбилась рядом невысоких холмов, усеянных красным песком. Издали казалось, что на землю упал огромный красный флаг, складки которого вздулись кверху от ветра. Несколько маллей, местных сосен, с прямым и гладким стволом, расстилали свои зелёные ветви а над густыми травами прерий, где резвились весёлые стайки сумчатых тушканчиков. Позже стали попадаться обширные пространства, покрытые кустарниками и молодыми камедными деревьями. Наконец отдельные группы зелени слились в один массив, кустарники уступили место деревьям, и путешественники ознакомились с первым образчиком австралийских лесов.

По мере приближения к границам провинции Виктория пейзаж всё больше изменялся. Путешественники ступали теперь по девственной земле. Они неуклонно шли по прямой линии, не отступая ни перед горами, ни перед лесами и твёрдо помня первую аксиому геометрии: прямая есть кратчайшее расстояние между двумя точками. Ни усталость, ни трудности пути не останавливали их.

Караван подвигался вперёд, соразмеряя свой шаг с медленной поступью быков, которые не могут ходить скоро, но я зато никогда на ходу не останавливаются.

Пройдя таким образом за два дня шестьдесят миль, вечером 23 декабря караван прибыл в Эпили, первый город провинции Виктория, в округе Виммера, под сто сорок первым градусом долготы.

Фургон был поставлен во дворе трактира, носившего пышное название «Отель короны».

На ужин путешественникам предложили только баранину, но зато приготовленную во всех видах. Несмотря на скромность меню, все ели с большим аппетитом и разговаривали, за столом ещё больше, чем ели. Все путешественники желали узнать побольше сведений об особенностях австралийского материка и засыпали вопросами учёного-географа.

Паганель не заставлял дважды просить себя и охотно делился всем, что знал о провинции Виктория, называемой, также «Счастливой Австралией».

— Это неверное название, — заметил географ. — Правильней было бы назвать эту провинцию «Богатой Австралией», так как со странами происходит то же, что и с людьми: богатство не даёт им счастья. Богатые золотые россыпи Австралии послужили приманкой для полчищ жестоких и равнодушных ко всему, кроме золота, авантюристов. Вы убедитесь в этом сами, когда мы проедем по золотоносным районам.

— Давно ли образована провинция Виктория? — спросила Элен.

— Нет, совсем недавно, не больше тридцати лет тому назад. Это происходило 6 июня 1835 года, во вторник…

— В семь часов сорок пять с половиной минут вечера, — подхватил майор Мак-Набс, всегда дразнивший Паганеля, делая вид, что не верит в точность приводимых им дат.

— Нет, в семь часов десять минут, — совершенно серьёзно ответил учёный. — Именно в эту минуту Бэтман и Фалькнер положили основание селению Порт-Филипп на берегу той самой бухты, где теперь находится большой город Мельбурн. В продолжение следующих пятнадцати лет эта колония входила в состав провинции Новый Южный Уэллс, но в 1851 году она была выделена в самостоятельную административную единицу и получила название провинции Виктория.

— И с тех пор началось её процветание? — спросил Гленарван.

— Судите об этом сами, дорогой друг, — ответил Паганель. — Я сейчас приведу вам последние статистические данные по этому вопросу, и, что бы там ни говорил Мак-Набс, я не знаю ничего более красноречивого, чем эти цифры.

— Давайте, давайте, Паганель, — поощрительно сказал майор.

— Извольте. В 1836 году колония Порт-Филипп насчитывала двести сорок четыре жителя. Сегодня в провинции Виктория пятьсот пятьдесят тысяч обитателей. Семь миллионов квадратных футов виноградников приносят ежегодно сто двадцать одну тысячу галлонов вина. Сто три тысячи лошадей пасутся на беспредельных пастбищах провинции вместе с шестьюстами семьюдесятью пятью тысячами двумястами семьюдесятью двумя головами рогатого скота.

— Я слыхал, что здесь развито также и свиноводство? — сказал майор.

— Да, майор, с вашего позволения, здесь семьдесят девять тысяч шестьсот двадцать пять свиней.

— А сколько тут баранов, Паганель?

— Семь миллионов сто пятнадцать тысяч девятьсот сорок три, дорогой Мак-Набс.

— Включая и того, которого мы сейчас едим, Паганель?

— Нет. Этого барана считать нельзя, потому что он уже на три четверти съеден.

— Браво, Паганель! — захлопала в ладоши Элен, смеясь остроте учёного. — Нельзя не признать, что у вас необычайно широкие познания в географии, и сколько бы кузен Мак-Набс ни старался, ему не удастся поймать вас на удочку.

— Но ведь знать всё — это моя профессия, дорогая миссис Элен. Поэтому вы должны мне верить, когда я говорю вам, что эта изумительная страна готовит нам немало сюрпризов.

— Однако до сих пор… — начал майор, продолжая дразнить географа, чтобы подзадорить его к дальнейшим рассказам.

— Да подождите же, нетерпеливый вы человек! — вскричал Паганель. — Вы только второй день находитесь на этой территории и уже хотите всё видеть. Поверьте мне, — говорю это с полной ответственностью за свои слова, — что эта страна самая любопытная на всём земном шаре. Её возникновение, природа, продукция, климат — всё изумляло, изумляет и ещё будет изумлять учёных всего мира. Представьте себе, друзья мои, материк, который поднялся со дна морского, окружённый своеобразным гигантским кольцом возвышенностей по своим краям. По краям, заметьте это, а не в центре! Материк, в центре которого находилось, вероятно, полувысохшее море, материк, реки которого пересыхают день ото дня всё больше и больше. Материк, не знающий, что такое сырость; где деревья ежегодно теряют свою кору, а не листья; где листья растут ребром к солнцу и не дают тени, где дерево часто несгораемо, где массивные камни растворяются, тают под дождём; где леса низкорослые, а трава достигает гигантской высоты; где, как в сказке, четвероногие имеют клюв, что заставило натуралистов придумать для них специальный класс клоачных, или однопроходных[60]; где у кенгуру неодинаковой длины передние и задние лапы; где у овец свиные морды; где лисы прыгают с дерева на дерево; где лебеди черны; где крысы вьют гнёзда; материк, где птицы поражают наблюдателя разнообразием оперения и голосов: одна птица щёлкает, как кнут кучера почтовой кареты, другая тикает, отбивая секунды, как маятник стенных часов, третья смеётся по утрам, когда солнце всходит, четвёртая плачет по вечерам, когда оно заходит. О, это действительно любопытная страна, где всё устроено наизнанку, где природа как будто восстаёт сама против себя. Недаром учёный Гримар в своём известном труде «О растении» сказал про неё: «Австралия — это страна пародий на мировые законы, это страна-вызов, брошенный всему остальному свету»!..

Паганель выпалил эту тираду со скоростью курьерского поезда, пущенного без тормоза. Красноречивый секретарь Географического общества больше не владел собой. Он говорил, говорил, говорил, отчаянно жестикулируя и размахивая вилкой так, что его соседям пришлось отодвинуться по-дальше, чтобы не лишиться глаз. Но в конце речи голос его покрыли восторженные крики: «Браво!», и он вынужден был умолкнуть.

После этого блестящего перечня особенностей австралийского материка, казалось, уже не о чем было расспрашивать Паганеля. Однако майор не удержался и обычным своим спокойным голосом спросил:

— Это всё, Паганель? Больше вам нечего прибавить?

— Нет, не всё! — возразил учёный, снова загораясь.

— Как? — удивлённо спросила Элен. — Австралийские чудеса ещё не кончились?

— Нет. Остаётся ещё климат, странности которого оставляют далеко позади всё, что я вам сказал.

— Не может быть! — крикнули Паганелю со всех сторон.

— Я не стану говорить о гигиенических свойствах австралийского воздуха, в котором много кислорода и мало азота. Но здесь не бывает влажных ветров, потому что муссоны дуют параллельно побережью, и большинство болезней, от которых страдают другие части света, здесь вовсе неизвестны, начиная от тифа и кончая оспой.

— Ого, это уже само по себе немалое преимущество, — сказал Гленарван.

— Разумеется, — ответил Паганель. — Но не об этом речь. У здешнего климата есть одна… неправдоподобная особенность.

— Какая? — спросил Джон Мангльс.

— Вы мне ни за что не поверите.

— Поверим, поверим! — закричали заинтересованные слушатели.

— Так вот. Этот климат… — учёный умолк.

— Что?..

— Этот климат… обладает свойствами нравственного воздействия.

— Нравственного воздействия?

— Да, — сказал учёный. — Здесь металлы не ржавеют на воздухе и люди тоже. Здесь чистый сухой воздух быстро белит не только бельё, но и души. И Англия недаром посылает сюда своих нравственно дефективных граждан. Англичане просто заметили это свойство австралийского климата.

— Вы издеваетесь над нами, Паганель? — сказал майор.

— Ничуть. Влияние климата распространяется здесь на животных так же, как и на людей. Вы обратите внимание на то, как кротки и послушны здесь лошади.

— Не может быть!

— Вот посмотрите сами. Злоумышленники, приговорённые к каторжным работам, в несколько лет возрождаются здесь, становятся честными людьми. Все филантропы знают это. В Австралии все характеры улучшаются.

— Так что ваш добрый характер, Паганель, — начала Элен, — в этой обетованной земле…

— Станет ангельским, сударыня, — ответил учёный, — просто ангельским!