Это неожиданное заявление поразило всех присутствующих. Что хотел оказать этим географ? Неужели он потерял рассудок? Однако Паганель говорил с такой уверенностью, что все взгляды обратились к Гленарвану — ведь слова географа были прямым ответом на поставленный им вопрос. Между тем Паганель, совладав со своим волнением, снова заговорил.

— Да, да! — убеждённо сказал он. — Мы заблуждались!.. Мы прочли в документе то, что там никогда не было написано!

— Расскажите подробней, Паганель, — сказал майор, — и не волнуйтесь так.

— Это всё очень просто, майор, — ответил учёный. — Так же, как и все вы, я ошибался. Так же, как и все вы, я неправильно толковал текст документа. Но минуту тому назад, когда я сидел на верхушке дерева и, отвечая на ваши вопросы, произнёс слово «Австралия», словно молния мелькнула в моём мозгу, и мне всё стало ясно.

— Как? — вскричал Гленарван. — Вы хотите сказать, что Гарри Грант…

— Я утверждаю, — прервал его Паганель, — что слово «austral» французского документа не означает южный, как мы думали до сих пор; это только корень слова «Australie» — Австралия.

— Как странно! — сказал майор.

— Странно? — повторил Гленарван. — Нисколько не странно, а просто невозможно!

— Невозможно? — вскричал Паганель. — Этого слова нет у французов.

— Следовательно, вы пытаетесь утверждать, — добавил Гленарван тоном величайшего недоверия, — что из документа вытекает, будто «Британия» потерпела крушение у берегов Австралии?

— Я уверен в этом! — ответил Паганель.

— Честное слово, Паганель, мне странно слышать это утверждение из уст секретаря Географического общества!

— Почему? — спросил Паганель, задетый за живое.

— Потому что, если бы речь шла об Австралии, с чего бы это капитан Грант стал жаловаться на жестокость индейцев? Это совершеннейшая чепуха!

Но Паганеля нисколько не сразил этот аргумент. Очевидно, он ждал этого возражения и был готов отпарировать его.

— Не спешите торжествовать, дорогой Гленарван, — сказал он, — я сейчас положу вас на обе лопатки, как говорят у нас во Франции. Никогда ещё француз не одерживал такой решительной победы над англичанином, какую я сейчас одержу над вами! Это будет наш реванш за проигранные битвы при Креси и Азенкуре![49]

— Ничего не имею против, Паганель! Побейте меня.

— Так слушайте же! В документе, написанном капитаном Грантом, об индейцах сказано не больше, чем о Патагонии! Неполное слово «indi» значит не «indiens» — индейцы, а «indigènes» — туземцы! Надеюсь, вы допускаете, что в Австралии живут туземцы?

Гленарван пристально посмотрел на Паганеля, действительно сражённый этим доводом.

— Браво, Паганель! — сказал майор.

— Теперь вы принимаете моё толкование, дорогой сэр?

— Да, — ответил Гленарван, — но при условии, если вы мне докажете, что слоги «гони» не являются частью слова «Патагония».

— Чёрт побери! Конечно, там и звука нет о Патагонии! — вскричал Паганель. — Читайте это слово, как вам будет угодно, но только не Патагония.

— Например?

— Космогония, теогония, агония.

— Агония! — повторил майор.

— Мне это безразлично, — продолжал Паганель. — Это слозо не имеет никакого значения. Я не пытался даже догадаться, что оно означает. Главное вот что: «austral» означает «Australie»! Нужно было быть слепым, чтобы с самого начала это не бросилось в глаза! Если бы я сам нашёл документ, если бы ваше толкование не загипнотизировало меня, я бы никогда не сделал такой грубой ошибки!

На этот раз все были согласны с Паганелем. Продолжительные крики «ура» и аплодисменты покрыли последние слова учёного. Особенно усердно аплодировали Паганелю майор и Роберт, осчастливленный тем, что снова появилась надежда найти отца. Гленарван готов уже был сдаться.

— Последнее замечание, дорогой Паганель, — сказал он, — и если вы ответите на него, мне придётся сдать позиции.

— Пожалуйста, говорите.

— Как вы теперь по-новому расшифровываете документ в целом?

— Нет ничего проще. Вот документ. — И Паганель вынул из кармана драгоценные бумажки, которые он напряжённо изучал в течение последних дней.

Глубокая тишина воцарилась в то время, как учёный собирался с мыслями, прежде чем ответить. Наконец он, водя пальцем по оборванным строкам, уверенным голосом прочитал следующее:

— «7 июня 1862 года трёхмачтовое судно “Британия” из Глазго потерпело крушение после…» — поставим здесь: «двух-трёх дней» или, если хотите, «долгой агонии» — это совершенно несущественно, — «у берегов Австралии. Направляясь к берегу, два матроса и капитан Грант попытаются высадиться» — или, «направившись к берегу, высадились» — «на континент, где они попадут» — или «попали» — «в плен к жестоким туземцам. Они бросили этот документ…» и так далее, и так далее. Ясно?

— Ясно, — ответил Гленарван. — Но подходит ли определение «континент» к Австралии, которая не что иное, как остров?

— Успокойтесь, дорогой Гленарван, лучшие географы называют этот остров «австралийским континентом».

— Тогда мне остаётся сказать только одно: в Австралию, друзья! — воскликнул Гленарван.

— В Австралию! — подхватили хором его спутники.

Так закончился этот разговор, повлёкший за собой столь важные последствия в дальнейшем. Он совершенно изменил настроение путешественников. Они снова нашли путеводную нить, выход из лабиринта, в котором, казалось, заблудились окончательно. Новая надежда зародилась на развалинах рухнувших планов. Они могли теперь без сожалений и страха покинуть американский материк, и мысленно они уже покинули его. Возвратившись на «Дункан», они не принесут с собой отчаяния. Мэри Грант и Элен не придётся оплакивать капитана Гранта!

Мужественные путешественники забыли об опасностях, которые со всех сторон подстерегали их, и жалели только о том, что нельзя немедленно же пуститься в путь.

Было около четырёх часов пополудни. Ужинать решено было в шесть часов. Паганель предложил роскошно отпраздновать этот знаменательный день. А так как меню ужина было более чем скромное, он предложил Роберту пойти поохотиться в «соседний лес». Роберт захлопал в ладоши. Взяв сухой порох из пороховницы Талькава и основательно прочистив револьверы, охотники зарядили их мелкой дробью.

— Не уходите далеко! — серьёзно напутствовал их майор.

После ухода охотников Гленарван и Мак-Набс пошли осмотреть зарубки на дереве, поручив Вильсону и Мюльреди развести костёр.

Спустившись к самой поверхности воды, Гленарван по зарубкам определил, что наводнение пока что не собирается спадать. Но, с другой стороны, вода как будто достигла самого высокого уровня. Быстрота течения свидетельствовала о том, что разница уровней в реках была ещё значительной. Ясно было, что спаду воды должны будут предшествовать замедленное течение и неподвижность вод, как это бывает в море в промежутке между концом прилива и началом отлива. Но никаких признаков этого ещё не было, и нечего было рассчитывать на избавление, пока поток продолжает стремительно нестись на север.

В то время как Гленарван и майор наблюдали течение, на дереве раздались выстрелы, сопровождаемые не менее шумными возгласами радости. Сопрано Роберта смешивалось с басом Паганеля. Охота началась, по-видимому, удачно, и можно было надеяться на сносный ужин.

Вернувшись к костру, Гленарван и майор застали Вильсона за неожиданным занятием: изобретательный матрос сделал крючок из булавки и занялся рыбной ловлей. Он уже поймал несколько дюжин маленьких рыбок, называемых туземцами «мояра». Сверкая серебром чешуи, они извивались в складках его пончо. Ужин обещал стать действительно роскошным.

В эту минуту с вершины омбу спустились охотники. Паганель осторожно нёс яйца чёрной ласточки и связку воробьёв, которых он намеревался выдать за дроздов; Роберт же с торжеством тащил несколько пар хильгуэрос, маленьких жёлто-зелёных птичек, очень приятных на вкус.

Паганель, хваставший тем, что знает пятьдесят один способ приготовления яиц, должен был довольствоваться самым простым — испечь их в золе костра. Тем не менее ужин вышел настолько же вкусным, насколько и разнообразным: сушёное мясо, печёные яйца, мояра, жаренные на вертеле хильгуэросы и воробьи — всё это вместе взятое составило пиршество, воспоминание о котором надолго сохранилось у путешественников.

За «столом» ни на минуту не умолкал весёлый разговор. Пагакель заслужил всеобщие похвалы и как охотник и как повар. Учёный принимал поздравления с присущей великим людям скромностью. Насытившись, он предался воспоминаниям о великолепной охоте под сводами этого омбу, приютившего их.

По его словам выходило, что ветви и листва омбу представляли собой настоящие дебри.

— Роберт и я, — с хитрой улыбкой рассказывал учёный, — чувствовали себя так, словно мы находились в настоящем лесу. Мне даже казалось одно время, что мы заблудились. Сколько я ни искал, я не мог найти обратной дороги. Солнце уже склонялось к горизонту. Ночь опускалась. Напрасно искал я следы наших ног. Голод терзал нас. Уже в тёмной чаще слышалось рычание диких зверей… Виноват, диких зверей там не было, о чём я искренне сожалею!

— Как! — воскликнул Гленарван. — Вы жалеете об этом?

— Разумеется.

— Несмотря на то, что они представили бы значительную опасность для нас?

— Ничего подобного, — возразил учёный.

— Однако, Паганель, вы никогда не заставите меня поверить в полезность хищников, — сказал майор.

— Майор! Вы забываете, что, не будь их, наши классификации были бы неполными — все эти отряды, роды, семейства, подсеме…

— Вот ещё что! — прервал его Мак-Набс. — Очень мне нужна ваша классификация! Если бы я был спутником Ноя, я бы помешал этому неумному прародителю взять с собой в ковчег львов, тигров, медведей и других зловредных и бесполезных животных. Пусть бы они погибли во время потопа!

— Неужели вы бы это сделали? — спросил Паганель.

— Безусловно.

— Вы совершили бы настоящее преступление с зоологической точки зрения.

— Но не с точки зрения человеческой, — возразил майор.

— Это возмутительно, майор! — воскликнул учёный. — Вот если бы я был с Ноем, я заставил бы его забрать всех мегатериев, птеродактилей и прочих допотопных животных, которые, к сожалению, теперь вывелись… Нет, Ной вёл себя отвратительно, — закончил Паганель, — и до скончания веков учёные будут проклинать его!

Свидетели спора Паганеля с майором не могли удержаться от хохота, слушая, как два друга ругают Ноя. Майор, никогда и ни с кем не ссорившийся, постоянно спорил с Паганелем. Очевидно, учёный обладал особым даром выводить невозмутимого шотландца из равновесия. Гленарван, как всегда, вмешался в спор и сказал:

— Нам придётся примириться с отсутствием диких зверей на этом дереве, независимо от того, желательно ли с научной или общечеловеческой точки зрения их существование. Кстати сказать, Паганель и не вправе был надеяться встретить их в этом воздушном лесу.

— Почему не вправе? — спросил Паганель.

— Дикие звери на дереве? — воскликнул Том Аустин.

— Сколько угодно! Американский «тигр» — ягуар, когда на него слишком наседают охотники, находит пристанище на деревьях. Нет ничего невозможного в том, что один из этих зверей, застигнутый наводнением, укрылся на омбу.

— Надеюсь, вы всё-таки не встретились с ним? — спросил майор.

— Нет, — ответил учёный, — хотя мы осмотрели весь лес! И это очень досадно! Подумайте, какая великолепная была бы охота! Это свирепый хищник — ягуар! Одним ударом лапы он перебивает хребет самой сильной лошади! Однажды попробовав человеческое мясо, он всегда уж стремится к этому лакомству. Больше всего на свете он любит мясо индейцев, потом негров, потом мулатов и, наконец, белокожих.

— Я счастлив, что моя очередь четвёртая! — заметил Мак-Набс.

— Нечего радоваться, — возразил учёный, — это доказывает только, что вы безвкусны.

И он скорчил презрительную мину.

— А я счастлив, что безвкусен! — продолжал дразнить учёного Мак-Набс.

— Да это просто унизительно! — воскликнул Паганель. — Белокожие провозглашают себя избранной расой, а лакомки ягуары отводят им только четвёртое, последнее место!

— Как бы там ни было, дорогой Паганель, — снова вмешался Гленарван, — но ввиду того, что здесь, на омбу, нет ни индейцев, ни негров, ни мулатов, я бесконечно рад отсутствию дорогих вашему сердцу ягуаров! Наше положение и без того не особенно завидное…

— Как так незавидное? — вскричал Паганель, пользуясь случаем дать разговору другое направление. — Вы жалуетесь на свою участь, Гленарван?

— Конечно, — ответил тот. — Неужели вы не испытываете неудобств от этого птичьего образа жизни?

— Никогда я не чувствовал себя лучше, даже в своём собственном кабинете. Мы живём, как птички: прыгаем с ветки на ветку, поём. Я прихожу к заключению, что люди всегда должны жить на деревьях.

— Им не хватает только крыльев, — сказал майор.

— Они сделают их когда-нибудь!

— А в ожидании этого, — сказал Гленарван, — позвольте мне, дорогой друг, предпочесть песок на аллеях парка, палубу судна или паркет комнат этому воздушному жилищу.

— Гленарван! — важно сказал Паганель. — Надо научиться не роптать на обстоятельства. Если они складываются благоприятно — тем лучше! Если неудачно — не следует обращать на это внимания. Я вижу, что вы слишком сожалеете об удобствах Малькольм-Кэстля!

— Нет, но…

— По крайней мере, в одном я совершенно уверен, — поспешил добавить Паганель, чтобы завербовать себе хотя бы одного сторонника, — это в том, что Роберт доволен своей участью!

— Разумеется, господин Паганель! — весело воскликнул мальчик.

— Это свойственно его возрасту, — ответил Гленарван.

— И моему тоже, — сказал учёный. — Чем меньше удобств, тем меньше и потребность в них. Чем меньше потребностей, тем доступней счастье.

— Ого! — сказал майор. — Паганель начинает ратовать против богатства!

— Не пугайтесь, Мак-Набс! — ответил учёный. — Но если хотите, я расскажу вам одну арабскую сказку. Она подходит к случаю.

— Пожалуйста, расскажите, господин Паганель, — попросил Роберт.

— А какая мораль вашей сказки? — спросил майор.

— Такая же, как и у всех других сказок, мой храбрый майор.

— Ну что же, Шехерезада, расскажите нам вашу сказку, — сказал майор.

— У великого Гаруна-аль-Рашида, — начал Паганель, — был сын. Он был очень несчастлив. Старый дервиш, к которому он обратился за советом, сказал ему, что трудно найти счастье на этом свете. «Однако, — добавил он, — я знаю верный способ сделать вас счастливым». — «Что это за способ?» — спросил молодой принц. «Надеть на плечи рубашку счастливого человека». Обрадованный принц обнял дервиша и отправился на поиски талисмана. Он долго странствовал. Посетив все столицы мира, он пробовал надевать рубашки королей, императоров, принцев, князей. Напрасно! Он по-прежнему был несчастлив. Он надевал рубашки артистов, воинов, торговцев, но не становился от этого счастливее. Так странствовал он долго, всё не находя счастья. Наконец, отчаявшись найти рубашку счастливого человека, он решил вернуться во дворец своего отца, как вдруг дорогой, в поле, увидел землепашца, с радостным пением идущего за сохой. «Вот это счастливый человек, — сказал он себе, — или счастья нет вовсе на земле». Он подошёл к землепашцу. «Друг, — сказал он, — счастлив ли ты?» — «Да», — ответил тот. «Ты ничего больше не хочешь?» — «Нет». — «Ты не променял бы своей участи на участь короля?» — «Никогда!» — «Так продай мне свою рубашку!» — «Рубашку? Да у меня её нет!»