Форт Независимости находится в ста пятидесяти милях от берега Атлантического океана. Таким образом, если не встретятся какие-нибудь непредвиденные препятствия, Гленарван и его спутники могли достигнуть места свидания с «Дунканом» меньше чем в четыре дня. Но Гленарван никак не мог свыкнуться с мыслью о возвращении на борт без капитана Гранта. Поэтому он медлил с приказом о выступлении в путь. Тогда майор взял на себя инициативу: он распорядился оседлать лошадей, пополнил запасы провизии и осведомился о состоянии дороги. Благодаря его стараниям маленький отряд в восемь часов утра следующего дня уже ехал на восток по покрытому травой склону сьерры Тандиль.

Гленарван, скакавший бок о бок с Робертом, молчал. Его энергичная и сильная натура не позволяла ему примириться с неудачей и сложить оружие. Сердце его учащённо билось, голова горела.

Паганель, раздражённый неудачей экспедиции, на все лады переставлял слова документа, чтобы почерпнуть в них новое указание. Молчаливый по обыкновению, Талькав бросил уздечку на шею Тауке, предоставляя ей выбор пути. Том Аустин и оба матроса были очень огорчены и искренне сочувствовали Гленарвану. Только майор, никогда не впадавший в отчаяние, не потерял бодрости.

Когда робкий кролик перебежал дорогу отряду, суеверные матросы переглянулись.

— Плохое предзнаменование! — сказал Вильсон.

— Да, в горной Шотландии, — ответил Мюльреди.

— Что плохо в Шотландии, то нехорошо и здесь, — наставительно произнёс Вильсон.

Около полудня путешественники опустились с горы и очутились на холмистой равнине, тянущейся до самого моря. На каждом шагу они встречали речки и ручьи, орошавшие эту исключительно плодородную местность. Поверхность земли постепенно становилась ровной, как океан после пронёсшейся бури. Последние холмы остались позади, и монотонная прерия, покрытая травой, расстилалась во все стороны.

Всё последнее время стояла отличная погода, но в этот день небо помрачнело. Водяные пары, накопившиеся за последние жаркие дни, поднялись к небу густыми тучами, грозившими разразиться проливным дождём. Соседство Атлантического океана и господствующие здесь западные ветры ещё более увлажняли атмосферу. Это было видно по необычайной даже в этой плодородной стране высоте травы, по тёмной зелени пастбищ.

Однако в этот день низко нависшие тучи не пролились дождём. Вечером лошади, легко совершившие переход в сорок миль, остановились у края глубокого канада — огромного естественного пруда, наполненного водой. Кругом не было ни деревца. Пончо заменили путешественникам палатки и одеяла, и все заснули под покрытым чёрными тучами небом.

На следующий день, по мере понижения равнины, становилось всё более заметным обилие подпочвенных вод. Вода выступала наружу из всех пор земли. Вскоре по дороге стали попадаться широкие естественные пруды и болота.

Покамест путешественники встречали открытые водоёмы, всё шло благополучно; но дело стало хуже, когда на каждом шагу стали попадаться пентаны — заросшие тиной и травой водяные ямы, даже на близком расстоянии не отличимые от окружающей равнины. Опасность здесь становилась явной только тогда, когда уже поздно было предотвратить её.

Эти капканы стоили уже жизни не одному живому существу.

Роберт, опередивший отряд на полмили, возвратился галопом и крикнул:

— Господин Паганель! Господин Паганель! Там целый лес из рогов!

— Что такое? — переспросил учёный. — Ты увидел там целый лес из рогов?

— Да, да! По меньшей мере рощу.

— Рощу? Ты бредишь, дружок! — ответил Паганель, пожимая плечами.

— Да нет же, уверяю вас, что я говорю правду! Вы сами скоро убедитесь в этом! Вот необычайная страна! Здесь сеют рога, и они всходят, как пшеница! Я хотел бы иметь такие семена!

— Мальчик, кажется, не шутит, — сказал майор.

— Право, господин Мак-Набс, я говорю правду. Вы сами увидите!

Роберт действительно не шутил. Вскоре путешественники оказались на огромном поле, усеянном правильными рядами рогов. Это была настоящая заросль из рогов.

— Видите! — торжествующе воскликнул Роберт.

— Это удивительно! — протянул поражённый Паганель и повернулся к индейцу за объяснениями.

— Рога вылезают на поверхность, но быки остаются в земле, — сказал Талькав.

— Как? Целое стадо увязло в этой грязи? — воскликнул Паганель.

Патагонец утвердительно кивнул головой.

Действительно, тысячи быков, тесно сбившихся в кучу, нашли смерть в этой обширной западне. Такие происшествия случаются иногда в аргентинских равнинах и для патагонца не представляют ничего неожиданного. Это бычье кладбище для Талькава было только предупреждением о необходимости подвигаться вперёд с величайшей осторожностью.

Путешественники стороной объехали эту гигантскую гекатомбу[47], которой довольствовался бы самый кровожадный из ботов древности, и вскоре оставили её далеко за собою.

Талькав не без тревоги всё время разглядывал почву. Часто он останавливал Тауку и поднимался на стременах. Но, не заметив ничего подозрительного, он опускался в седло и продолжал прерванный путь. Однако, проехав несколько метров, он снова останавливался или внезапно отъезжал в сторону, делал крюк в несколько миль то к югу, то к северу и возвращался на своё место во главе отряда, никому ничего не говоря о своих опасениях. Так повторялось много раз. Загадочное поведение Талькава заинтересовало Паганеля и обеспокоило Гленарвана. Он предложил учёному расспросить патагонца; Паганель охотно повиновался этому распоряжению начальника экспедиции.

Талькав ответил географу, что его сильно удивляет обилие влаги в почве. Никогда ещё за всё время его работы в качестве проводника ему не случалось видеть здесь такого зыбкого грунта. Даже во время сезона дождей он не наблюдал такой сырости.

— Но чему вы это приписываете?

— Не знаю, — ответил индеец. — Если бы я знал…

— А бывает ли, что горные речки выходят из берегов?

— Бывает.

— Может быть, и сейчас случилось это?

— Возможно, — ответил Талькав. Паганелю пришлось довольствоваться этим уклончивым ответом. Он передал Гленарвану содержание своего разговора с проводником.

— Что советует делать Талькав? — спросил Гленарван. Паганель перевёл вопрос патагонцу.

— Быстро ехать вперёд! — ответил Талькав. Этот совет легче было подать, чем выполнить. Лошади очень устали, ступая по зыбкой почве, скользившей под копытами.

Равнина заметно понижалась, образуя обширную лощину, в которой должна была скопляться дождевая вода. Путешественникам, ехавшим теперь по самой низменной части лощины, нужно было как можно скорее выбраться на более возвышенное место, потому что при первых же потоках ливня эта лощина грозила превратиться в настоящее озеро.

Они пришпорили лошадей.

Но, видно, природе мало было тех водяных луж, по которым шлёпали лошади: около двух часов пополудни разверзлись хляби небесные и потоки тропического ливня хлынули на равнину. Ничего иного не оставалось делать, как запастись философским спокойствием: не было никакой возможности укрыться от этого потопа. По пончо струились потоки воды. Вода стекала со шляп, как из водосточных труб; бахрома пончо — рекадо, — казалось, состояла из тонких водяных струек. Облепленные грязью, фонтаном вырывавшейся из-под копыт лошадей, путешественники ехали шагом под двойным ливнем — падавшим с неба и взлетавшим в виде брызг с земли.

Промокшие насквозь, продрогшие, разбитые усталостью, добрались они вечером до заброшенного ранчо.

Нужно было быть уж очень измученным, чтобы согласиться признать это ранчо удобным пристанищем. Но у Гленарвана и его спутников не было выбора. Они с радостью забрались в эту жалкую хижину, которой побрезгал бы любой житель пампасов. Не без труда они развели в очаге огонь, дававший больше дыма, чем тепла. Ливень неистовствовал снаружи и сквозь прогнившую солому крыши попадал мелкими струйками внутрь хижины. Если огонь в очаге не погас двадцать раз, то только потому, что двадцать раз Вильсон и Мюльреди героически боролись с дождевыми потоками.

Скудный ужин прошёл в грустном молчании. Путешественники ели без всякого аппетита, и только один майор не оставил ничего от своей порции. Его невозмутимость росла вместе с неудачами. Паганель, как истый француз, пытался шутить, но никого не рассмешил.

— Очевидно, мои остроты тоже подмокли, — сказал, наконец, Паганель, — ни одна не попадает в цель.

Единственное, что оставалось делать в эти условиях, — это попытаться уснуть. Все искали во сне забвения от усталости и уныния. Ночь выдалась скверная: стены ранчо скрипели так, что, казалось, вот-вот они рухнут; они ходуном ходили при каждом порыве ветра. Несчастные лошади, привязанные снаружи, жалобно ржали под потоками ливня. Да и хозяевам их было немногим лучше под дырявой крышей хижины. Однако в конце концов сон одержал победу. Первым заснул Роберт, склонив голову на плечо Гленарвана, а за ним и все остальные.

Ночь прошла без происшествий. Разбудило всех ржание Тауки, колотившей копытом в дощатые стены хижины. Казалось, умная лошадь давала сигнал к отъезду. Путешественники были слишком многим обязаны Тауке, чтобы не послушаться её призыва. Они тронулись в путь. Дождь несколько утих, но сырая почва не впитала выпавших за ночь осадков, и поверхность её была покрыта лужами, болотами, прудами и целыми озёрами, образующими предательски глубокие банадо.

Посмотрев на карту, Паганель сказал, что, вероятно, Рио-Гранде и Рио-Виварота, которые обычно впитывают в себя все воды этой равнины, вышли из берегов и слились в одно русло, шириной во много миль.

Наводнение могло начаться в любую минуту, и негде было искать от него убежища. Спасение зависело теперь только от быстроты лошадей. На всём пространстве огромного круга, описанного видимым горизонтом, не было ни одного холмика, и наводнение, если только оно произойдёт, должно было беспрепятственно распространиться по всей равнине.

Путешественники пустили своих лошадей в галоп, шпорами поддерживая в них резвость. Таука по-прежнему держалась во главе отряда и переплывала встречные потоки с такой лёгкостью, как будто бы вода была её родной стихией.

Около десяти часов утра Таука стала обнаруживать признаки беспокойства. Она часто поворачивала морду на юг к необозримой плоской равнине и оглашала воздух продолжительным ржанием; она вздымалась на дыбы, раздувая ноздри, и с силой вдыхала ветер с юга. Талькав, которого, конечно, эти прыжки Тауки не могли пошевельнуть в седле, с трудом удерживал её. Пена, выступившая из её рта, окрасилась кровью от сильных рывков повода, но лошадь не сдавалась. Талькав чувствовал, что если бы он отпустил поводья, Таука помчалась бы на север, как птица.

— Что происходит с Таукой? — спросил Паганель. — Не сосут ли её пиявки?

— Нет, — ответил Талькав.

— Тогда, быть может, она чует какую-нибудь опасность?

— Да, она почуяла опасность.

— Какую?

— Не знаю.

Если глаз ещё не видел опасности, учуянной Таукой, то ухо слышало уже её приближение. Действительно, глухой шум, похожий на шум прилива, доносился откуда-то издалека, с юга. Порывы сырого южного ветра несли с собой водяную пыль. Птицы, спасаясь от неведомой опасности, стрелой неслись в одном направлении. Лошади, ступавшие по колено в воде, почувствовали, что возникает течение. Вскоре в полумиле расстояния к югу послышалось мычание, рёв, ржание, и показалось огромное стадо обезумевших животных, бегущих с большой быстротой, опрокидывая на бегу друг друга и топча упавших. Столбы водяных брызг, поднятые ими, едва позволяли разглядеть отдельных животных. Сотни самых больших китов не могли бы так взбаламутить океан, как это стадо — воду, покрывавшую почву.

— Anda! Anda![48] — громовым голосом закричал Талькав.

— Что это такое? — спросил Паганель.

— Наводнение! Наводнение! — ответил патагонец, шпоря Тауку и поворачивая её к северу.

— Наводнение! — крикнул Паганель своим товарищам.

И все, повернув лошадей, во весь опор помчались вслед за Таукой.

И во-время. В самом деле, в пяти милях к югу на равнину обрушилась огромная волна. Трава исчезла, словно скошенная. Вырванные с корнем кусты вертелись в водоворотах. Жидкая лавина неслась вперёд, сокрушая всё на пути. Очевидно, наводнение прорвало перемычку между главными водными артериями пампасов и воды Рио-Колорадо и Рио-Негро слились воедино.

Замеченная Талькавом волна катилась со скоростью призового скакуна. Путешественники бежали от неё, словно туча, подгоняемая ветром. Но напрасно они лихорадочно искали глазами хоть какое-нибудь пристанище. Небо и вода сливались на горизонте. Насмерть перепуганные лошади скакали бешеным галопом, и путешественникам трудно было усидеть в сёдлах.

Гленарван часто оборачивался назад.

«Вода настигает нас», — думал он.

— Anda! Anda! — покрикивал Талькав.

И снова шпоры вонзались в бока несчастных животных, по которым и без того текли струйки крови. Лошади спотыкались, попадая ногой в рытвины, путались в невидимой теперь высокой траве, падали. Их поднимали на ноги. Они снова падали. Их снова поднимали. Уровень воды всё время повышался. Лёгкие волны предвещали скорое нападение гигантского вала, пенящаяся вершина которого виднелась в двух милях.

Это отчаянное бегство от самой страшной из стихий продолжалось около четверти часа. Беглецы даже приблизительно не могли определить расстояние, пройденное ими с момента появления волны; однако если судить по скорости лошадей, оно должно было быть довольно значительным. Но теперь лошади выбились из последних сил и, погруженные в воду по грудь, подвигались вперёд с убийственной медлительностью. Гленарван, Аустин, Паганель — все считали себя обречёнными на ужасную смерть. Лошади уже едва доставали ногами дно, а шести футов воды над равниной достаточно было, чтобы утонул самый высокий из людей. Перо отказывается описать ужас этих восьми человек, застигнутых внезапным наводнением. Они чувствовали, что не могут бороться со стихией. Спасение не зависело от них…

Прошло ещё пять минут, и лошади поплыли. Сильное течение увлекало их вперёд с быстротой двадцати миль в час.

Казалось уже, что всякая надежда на спасение пропала, когда вдруг раздался спокойный голос майора:

— Дерево, — сказал он.

— Дерево?! — вскричал Гленарван.

— Там, там! — подхватил Талькав и пальцем указал на высившееся в восьмистах саженях к северу гигантское дерево.

Путешественников не надо было подгонять. Все понимали, что необходимо во что бы то ни стало доплыть до этого дерева, так неожиданно и своевременно появившегося перед ними. Лошади, выбившиеся из сил, не могли доплыть до него, но люди могли ещё спастись — поток нёс их прямо на дерево. В эту минуту лошадь Тома Аустина коротко заржала и исчезла под водой. Всадник высвободил ноги из стремян и поплыл.

— Уцепитесь за моё седло! — крикнул ему Гленарван.

— Спасибо, сэр, — ответил моряк, — я и так доплыву.

— Как твоя лошадь, Роберт? — спросил Гленарван, обернувшись к мальчику.

— Плывёт, как рыба!

— Внимание! — крикнул во всю силу своих лёгких майор. Не успел он произнести это предупреждение, как вал настигнул путешественников.

Огромная волна высотой в сорок футов обрушилась на них с чудовищным шумом. Люди и животные исчезли в пенящемся водовороте. Масса воды, весящая много миллионов тонн, поглотила их.

Когда волна пронеслась дальше, беглецы всплыли на поверхность и наспех сделали перекличку. Все люди были налицо, но из лошадей уцелела одна Таука: остальные пошли ко дну.

— Смелей, смелей! — кричал Гленарван, поддерживая одной рукой Паганеля и энергично загребая воду второй.

— Всё в порядке, — ответил достойный учёный, — я даже доволен…

Чем был доволен Паганель, никому не удалось узнать, потому что конец фразы учёному пришлось проглотить вместе с большим количеством мутной воды.

Майор плыл совершенно спокойно, загребая воду ладонями с регулярностью и силой, которым позавидовал бы любой учитель плавания. Матросы, казалось, попали в родную стихию. Что касается Роберта, то он уцепился за гриву Тауки и плыл вслед за ней. Великолепная лошадь уверенно рассекала грудью воду, инстинктивно направляясь к дереву.

Дерево было теперь не более как в двадцати саженях от путешественников. В несколько секунд весь отряд добрался до него. Какое счастье! Не будь этого дерева, гибель была бы неизбежной.

Вода заливала дерево до нижних ветвей. Таким образом, взобраться на него было очень легко. Талькав, бросив свою лошадь, вскарабкался первым, вытащил из воды Роберта и протянул руку по очереди всем остальным пловцам. Вскоре все были в безопасности, кроме Тауки, которую поток увлекал прочь с большой быстротой. Она поворачивала умную морду к хозяину и отчаянно ржала, точно призывая его.

— Ты покидаешь Тауку? — спросил Паганель Талькава.

— Я?! — воскликнул индеец.

И, нырнув в поток головой вниз, он выплыл снова в десяти саженях от дерева. Через секунду его рука уцепилась за гриву Тауки, и вскоре лошадь и всадник исчезли в тумане.