Сьерра Тандиль поднимается на тысячу футов над уровнем моря. Эта горная цепь возникла в первобытные — времена, задолго до появления живых существ на земле.

Сьерра Тандиль образует полукруг из гнейсовых холмов, покрытых густой травой. Округ Тандиль, названный по горной цепи, занимает всю южную часть провинции Буэнос-Айрес. Северной границей округа служит склон — горы, по которому стекают многочисленные речки.

Население округа состоит приблизительно из четырёх тысяч человек. Административный центр — деревня Тандиль — ютится у подножья северного склона горы, под защитой форта Независимости. Деревня живописно раскинулась на берегах полноводного ручья Шапалеофу. Заслуживает внимания то, что всё население этой деревни состоит из французских басков[45] и итальянских колонистов. И действительно, Франция первая из всех государств поощряла эмиграцию в этот южный угол бассейна Ла-Платы. Форт Независимости, задачей которого является защита округа от набегов кочевников-индейцев, был построен в 1828 году французом Паршаппом. В этом деле ему оказал помощь первоклассный учёный Алкид д’Орбиньи, лучший знаток и автор наиболее ценных трудов по географии этой южной части южноамериканского материка.

Деревня Тандиль — довольно важный торговый пункт. Она поддерживает постоянное сообщение с Буэнос-Айресом на галерее — вместительных телегах, запряжённых быками, которые совершают путь к столице Аргентины за двенадцать дней. Деревня посылает в столицу живой окот из своих эстанций, соления из своих саладеро и оригинальную продукцию индейских кустарей: хлопковые ткани, шерстяные изделия, высокоценные плетения из кожи и т. п. В Тандиле, кроме нескольких вполне городского типа жилых домов, имеются также школа и церкви.

Паганель, рассказавший всё это своим спутникам, добавил, что в Тандиле безусловно удастся собрать все сведения о пленных европейцах.

— Кроме того, — сказал он, — в форте Независимости имеется постоянный гарнизон из национальных войск, который в случае нужды сможет выделить нам в помощь небольшой отряд.

Гленарван и его спутники остановились в форде — постоялом дворе, довольно опрятном с виду. Поставив лошадей на конюшню, Гленарван, Паганель и майор, предводительствуемые Талькавом, отправились в форт Независимости.

После недолгого подъёма по склону сьерры они подошли к воротам форта, довольно небрежно, надо сказать, охраняемым часовым-туземцем. Они свободно вошли в форт, что свидетельствовало либо о большой беспечности командования его, либо о полной безопасности.

На эспланаде форта несколько солдат занимались упражнениями. Самому старшему из них было не больше двадцати, самому младшему — едва семь лет. В сущности говоря, это был не отряд, а компания детей, довольно искусно выполнявших строевое учение. Их «форма» состояла из полосатой рубашки, перехваченной в талии кожаным ремнём и надетой прямо на голое тело. Брюк, белья, куртки и в помине не было. Впрочем, следует сказать, что жаркий день до известной степени оправдывал несложность этого одеяния.

Паганель одобрил правительство, не растрачивающее денег налогоплательщиков на пустую мишуру. Каждый из «солдат» был вооружён старинным ружьём и саблей. Сабли были слишком длинными, а ружья слишком тяжёлыми для этих ребят. У всех были смуглые лица, странно похожие одно на другое; капрал, производивший обучение, также был похож на своих подчинённых. Должно быть, это были (так оно и оказалось) двенадцать братьев, обучавшихся военному искусству под руководством тринадцатого.

Паганеля это не удивило. Он помнил аргентинскую статистику рождаемости и знал, что среднее количество детей на семью здесь равняется девяти. Но его удивило то, что солдаты обучались по французской системе и что капрал подавал команду на французском языке.

— Вот это неожиданно! — воскликнул он.

Однако Гленарван пришёл в форт Независимости не для того, чтобы глазеть на ребят, проходивших военное обучение, и ещё меньше для того, чтобы заниматься вопросами об их национальности и происхождении. Поэтому он не дал Паганелю возможности продолжать наблюдения и попросил его вызвать начальника гарнизона. Учёный-географ повиновался, и один из маленьких солдат тотчас же побежал по направлению к невысокому домику на эспланаде, который, по-видимому, был казармой.

Через несколько минут вышел сам начальник форта. Это был человек лет пятидесяти, по виду похожий на военного, ещё крепкий, с густыми усами, круглыми щеками, седеющими волосами и взглядом, исполненным сознания собственного величия, — таким, по крайней мере, он представился нашим путешественникам сквозь густые клубы дыма, вырывавшиеся из его трубки-носогрейки. Его походка чем-то напоминала Паганелю походку старых французских унтер-офицеров.

Талькав представил начальнику гарнизона Гленарвана и его спутников. В то время как он говорил, начальник, не отрывая глаз, всматривался в Паганеля. Учёный чувствовал даже некоторую неловкость от этого пристального взгляда и хотел было уже опросить начальника, чему он обязан таким вниманием, когда тот бесцеремонно схватил его руку и весело спросил на родном языке географа:

— Вы француз?

— Да, — ответил Паганель.

— Счастлив! Добро пожаловать. Я тоже француз! — повторял начальник, изо всех сил тряся руку бедного учёного.

— Это ваш друг? — спросил майор Паганеля.

— Конечно, чёрт побери, — ответил тот не без гордости. — Разве вы не знаете, что у меня имеются друзья во всех пяти частях света!

И, не без труда высвободив свою руку из живых клещей, сжимавших её, Паганель оживлённо заговорил с силачом-начальником. Гленарван охотно направил бы разговор на интересущую его тему, но не тут-то было! Старый солдат рассказывал свою историю и, видимо, не склонен был остановиться на полдороге. Этот человек давно покинул Францию, он отвык от родного языка, позабыл если не слова, то обороты речи и говорил, примерно, как негр из французской колонии. Долго ли, коротко ли, но путешественники в конце концов узнали, что начальник форта Независимости был некогда сержантом французской армии и спутником Паршаппа.

Со времени основания форта, то есть с 1828 года, он не покидал этих мест, и в настоящее время аргентинское правительство назначило его комендантом форта. Он был баском по происхождению, и звали его Мануэль Ифарагер. После года жизни в Аргентине сержант Мануэль принял аргентинское подданство, поступил в армию и женился на индианке. Скоро жена подарила ему близнецов — мальчиков, разумеется, так как достойная супруга сержанта не позволила бы себе рожать девочек. Мануэль не признавал другой профессии, кроме военной, и надеялся с течением времени презентовать Аргентинской республике целый взвод солдат.

— Видели? — сказал он. — Замечательные! Хороши солдаты! Хозе, Хуан, Микеле, Пепе. Пепе семь лет! Уже умеет стрелять!

Пепе, услышав своё имя, стал во фронт и щегольски взял ружьё на караул.

— Далеко пойдёт! — добавил начальник. — В один прекрасный день — полковник, может быть — генерал!

Сержант Мануэль был в таком восторге, что у путешественников не хватило духа спорить с ним ни насчёт преимуществ профессии военного, ни насчёт блестящей будущности его воинственной семьи.

Вся эта процедура, к великому удивлению Талькава, отняла добрых четверть часа. Индеец не мог понять, как это столько слов выходит сразу из одной глотки. Никто не прерывал начальника. Но так как всякий сержант, в том числе и французский, рано или поздно должен умолкнуть, Мануэль, наконец, перестал болтать. Однако прежде он успел затащить путешественников в свой дом и представить госпоже Ифарагер, которая произвела на всех приятное впечатление.

Только после того как гости выполнили все его желания, сержант осведомился, чем он обязан чести их посещения. Надо было воспользоваться моментом и приступить к объяснениям. Паганель рассказал старику о путешествии через пампасы и закончил своё повествование вопросам, почему индейцы покинули страну.

— Да… Никого… — ответил сержант, пожимая плечами. — Никого… Мы сидим сложа руки… Нет дела!

— Но почему?

— Война!

— Война?

— Да. Война гражданская…

— Гражданская война!.. — повторил Паганель.

— Да. Парагвай воюет с Буэнос-Айресом. Война!

— И что же?

— Все индейцы ушли на север. За генералом Флорес. Индейцы — разбойники, грабят.

— А кацики?

— Кацики с ними.

— Как! А Катриель где?

— Катриель там же.

— А Кальфукура?

— И Кальфукура.

— И Янхетруц?

— Янхетруц тоже.

Географ перевёл этот ответ Талькаву, который покачал головой. Талькав, очевидно, забыл или не знал, что гражданская война, вызвавшая впоследствии вмешательство Бразилии, разделила республику на два лагеря. Индейцы могли только выиграть от этой распри.

Сержант дал вполне правильное объяснение причины обезлюдения пампасов: все индейские племена так или иначе принимали участие в гражданской войне на северо-аргентинской территории.

Но это обстоятельство опрокидывало все планы и расчёты Гленарвана. Действительно, если Гарри Грант был в плену у кациков, они должны были потащить его за собой к северным границам пампасов. Где и как его искать в таком случае? Следовало ли предпринять опасное путешествие в северную часть пампасов? Это ответственное решение нужно было основательно продумать.

Между тем сержант должен был ответить путешественникам ещё на один важный вопрос. Когда все умолкли, огорчённые только что услышанными вестями, майор спросил, не слыхал ли сержант о европейцах, попавших в плен к индейским кацикам. Мануэль задумался, очевидно собирая воспоминания.

— Да, — сказал он наконец.

— Ага! — воскликнул Гленарван оживляясь.

Паганель, Мак-Набс, Роберт окружили сержанта.

— Говорите, говорите! — хором просили они.

— Несколько лет тому назад, — ответил Мануэль, — да… да… помню… Пленники-европейцы… Но я никогда их не видел…

— Вы говорите — несколько лет тому назад? — прервал его Гленарван. — Вы, верно, ошибаетесь! Катастрофа с «Британией» произошла в 1862 году, в июне… Значит, с тех пор прошло едва два года…

— О нет, больше!

— Не может быть! — воскликнул Паганель.

— Правда, правда! Когда родился Пепе… Два человека…

— Нет, три, — сказал Гленарван.

— Два, — уверенно повторил сержант.

— Два? — удивлённо спросил Гленарван. — Два англичанина?

— Нет же, — ответил сержант. — Кто говорит — англичанина? Я говорю… один француз, один итальянец…

— Вы говорите об итальянце, убитом поюхами? — вскричал Паганель.

— Да… Потом я узнал… француз спасён…

— Спасён! — вскричал Роберт, не отрывавший глаз от губ сержанта, точно жизнь его зависела от его ответа.

Все посмотрели на учёного, бившего себя с видом полного отчаяния кулаком по лбу.

— Ах, я понимаю. Теперь всё ясно!

— А я так ничего не понимаю, — раздражённо сказал Гленарван.

— И я тоже, — сказал майор.

— Друзья мои, — ответил Паганель, беря за руку Роберта, — мы должны примириться с тяжёлым разочарованием… Мы пошли по неправильному пути! Пленник, которого мы собирались спасать, — не капитан Грант, а один из моих соотечественников. Его спутник, итальянец Марко Вазелло, был убит поюхами, а самому ему посчастливилось бежать из плена и благополучно вернуться во Францию. Думая, что мы идём по следу Гарри Гранта, мы в действительности шли по следу Гиннара[46].

Глубокое молчание встретило эти слова географа. Ошибка была совершенно ясна. Национальность пленника, его бегство из плена, гибель его товарища, все подробности, рассказанные сержантом, — всё это неопровержимо устанавливало, что отряд Гленарвана шёл по ложному следу.

Гленарван растерянно посмотрел на Талькава.

Тот заговорил:

— Не слыхали ли вы о трёх пленных англичанах? — спросил он у сержанта.

— Никогда, — ответил Мануэль. — В Тандиле знали бы… Я знал бы… Нет, этого не было!

После этого категорического ответа Гленарвану и его спутникам нечего было делать в форте Независимости. Поблагодарив сержанта за сведения и пожав ему на прощанье руку, они удалились.

Гленарван был в отчаянии. Роберт шёл рядом с ним молча, глотая слёзы, и Гленарван не находил для него ни одного слова утешения. Паганель жестикулировал, разговаривая сам с собой. Майор не разжимал губ. Что касается Талькава, то самолюбие индейца страдало от того, что он пошёл по неверному следу. Никому, однако, не пришло даже в голову упрекнуть его за ошибку. В таком состоянии все вернулись в форду.

Ужин был грустным. Разумеется, ни один из этих мужественных людей не жалел о понесённых трудах, усталости, о пережитых опасностях. Но каждый из них больно переживал внезапное крушение всех надежд. В самом деле, можно ли было надеяться разыскать капитана Гранта на полоске земли между Тандилем и океаном? Конечно, нет! Сержант Мануэль, безусловно, знал бы, что какой-то европеец находится в плену у кочующих там племён. Подобное событие не могло не получить широкой огласки среди туземцев, ведущих оживлённую торговлю с Тандилем и Карменом, у устья Рио-Негро, а следовательно, и сержант был бы в курсе дела. Оставалось только одно: не откладывая, вернуться на борт «Дункана», который должен был ждать у мыса Медано.

Паганель снова попросил у Гленарвана документ, находка которого заставила предпринять эту бесполезную экспедицию. Он читал и перечитывал его с нескрываемой злобой, стремясь вырвать заключающуюся в нём тайну.

— И всё-таки этот документ яснее ясного, — повторил Гленарван. — Там чёрным по белому сказано всё о крушении «Британии» и о пленении капитана Гранта…

— Тысяча чертей! — воскликнул географ, стуча кулаком по столу. — Раз Гарри Гранта нет в пампасах, значит он и не был в Америке. Где он — на это должен ответить документ. И он ответит, ручаюсь вам, или я не Жак Паганель!