После первых излияний Паганель, Аустин, Вильсон и Мюльреди — словом, все вновь прибывшие, кроме, может быть, майора Мак-Набса, почувствовали, что они умирают от жажды.

К счастью, до Гуамини было совсем недалеко. Отряд тронулся снова в путь и к семи часам утра подъехал к рамаде. Стоило только посмотреть на трупы волков, устилавшие землю перед входом в ограду, чтобы составить себе представление о ярости нападения и мужественности защиты.

Когда путешественники утолили жажду, разведчики угостили их замечательным завтраком. Филей нанду оказался необычайно вкусным кушаньем, так же как и жаркое из броненосца.

— Это такое изумительное жаркое, — заметил Паганель, — что необходимо наесться им до отвала!

И он действительно наелся доотвала, но без каких бы то ни было вредных последствий; очевидно, воды Гуамини обладали свойством способствовать пищеварению.

В десять часов утра Гленарван подал сигнал к отъезду. Кожаные мехи наполнили водой, и отряд тронулся в путь. Отдохнувшие лошади скакали галопом.

Местность благодаря близости воды стала несколько плодородней. В течение 2 и 3 ноября не произошло ничего примечательного. Вечером 3-го числа путешественники сделали привал на границе пампасов вблизи провинции Буэнос-Айрес. Они выехали из бухты Талькагуано 14 октября. Таким образом, за двадцать два дня они сделали четыреста пятьдесят миль, или две трети пути.

Утром следующего дня они переехали через условную линию, отделяющую аргентинские равнины от пампасов. Здесь Талькав надеялся встретить кациков, в руках которых, по мнению Гленарвана, находились Гарри Грант и два его товарища.

Из четырнадцати провинций, входящих в состав Аргентинской республики, провинция Буэнос-Айрес наиболее обширная и самая населённая. Она граничит с территорией южных индейцев. Почва этой провинции необычайно плодородна; климат здесь здоровый. Вся равнина, покрытая злаками и кустами, представляет собой идеально гладкую поверхность, тянущуюся до самого подножья сьерры Тандиль и Тапальквем.

Отъехав от берегов Гуамини, путешественники с величайшим удовольствием отметили, что температура воздуха стала вполне терпимой. Средняя дневная температура благодаря сильным и прохладным ветрам держалась на уровне 17° по Цельсию. Люди и животные, настрадавшиеся от засухи и палящего зноя, дышали теперь полной грудью. Отряд продвигался вперёд бодро, полный надежд. Но, вопреки уверениям Талькава, путешественникам эта местность казалась совершенно необитаемой или, вернее, обезлюдевшей.

Часто они встречали небольшие лагуны то с пресной, то с солоноватой водой.

На берегах под защитой густого кустарника резвились лёгкие корольки, пели весёлые жаворонки; в воздухе мелькали тангары, соперничающие по яркости оперения с колибри. Эти очаровательные птички беспечно перелетали с ветки на ветку, не обращая внимания на воинственных скворцов, важно разгуливавших по берегу. На кустах раскачивалось, словно креольский гамак, подвижное гнездо анубисов, а на берегу лагуны стая великолепных фламинго маршировала сомкнутым строем. Гнёзда фламинго, имеющие форму усечённого конуса, были сгруппированы тысячами, образуя настоящие маленькие города.

Фламинго равнодушно смотрели на приближающихся путешественников и не проявляли никаких признаков страха. Это очень огорчало учёного-географа.

— Знаете ли, майор, — сказал он, — мне с давних пор хотелось увидеть летящих фламинго.

— Теперь буду знать это, — ответил майор.

— И так как сейчас представляется удобный случай осуществить это желание, я воспользуюсь им, — продолжал географ.

— Пользуйтесь, Паганель, пользуйтесь!

— Пойдёмте со мной, майор; пойди и ты, Роберт. Мне нужны свидетели.

И Паганель, пропустив вперёд своих спутников, вместе с майором и Робертом направился к стае краснокрылых. Подойдя к ним на близкое расстояние, он выстрелил в воздух, так как не хотел напрасно проливать кровь фламинго. Вся стая тотчас же улетела, и Паганель имел возможность любоваться их полётом.

— Ну что, — спросил он майора, когда стая исчезла из виду, — вы видели, как они летели?

— Конечно, — ответил Мак-Набс. — Надо быть слепым, чтобы не видеть этого.

— Не находите ли вы, что во время полёта фламинго походят на оперённые стрелы?

— Нисколько.

— Ни капельки, — добавил Роберт.

— Я в этом не сомневался, — сказал учёный с довольным видом. — Это неудачное сравнение летящего фламинго со стрелой принадлежит не мне, а моему знаменитому соотечественнику Шатобриану, самому горделивому из всех скромных людей. Вот видишь, Роберт, я всегда утверждал, что сравнение — это самая опасная риторическая форма! Берегись сравнений всю свою жизнь и употребляй их только в случаях последней крайности!

— Значит, вы довольны результатом своего опыта? — спросил майор.

— Я в восторге.

— И я тоже. А теперь давайте пришпорим лошадей, потому что мы почти на целую милю отстали от своих спутников.

Вернувшись в отряд, Паганель увидел, что Гленарван настойчиво допрашивает о чём-то патагонца. Тот, казалось, не понимал его. Талькав часто останавливал свою лошадь и глядел по сторонам, причём каждый раз на его лице отражалось живейшее удивление. В отсутствие присяжного переводчика, Паганеля, Гленарван попытался сам расспросить индейца. Завидев, наконец, географа, он ещё издалека крикнул ему:

— Паганель, идите скорей сюда! Без вас я никак не могу объясниться с Талькавом!

Паганель поговорил с Талькавом и затем подъехал к Гленарвану.

— Талькав очень удивлён одним действительно странным явлением, — сказал он.

— Каким?

— Тем, что мы до сих пор не встретили ни самих индейцев, ни даже их следов. Обычно на равнине всегда можно встретить их отряды, то угоняющие скот, отбитый у эстанций, то направляющиеся в Кордильеры, чтобы продать там сотканные их женщинами ковры или сплетённые ими уздечки.

— А чем Талькав это объясняет?

— Он ничего не понимает и удивляется.

— Но каких индейцев он рассчитывал встретить в этой части пампасов?

— Как раз тех, в чьих руках были пленные европейцы: племена, управляемые кациками Кальфукура, Катриелем и Янхетруцем.

— Что это за люди?

— Это вожди племён, которые ещё лет тридцать тому назад были могущественными и сильными, но потом их прогнали за горы, и с тех пор они стали мирными, в той мере, в какой индейцы вообще могут быть мирными. Племена эти кочуют теперь по пампасам так же, как раньше кочевали по провинции Буэнос-Айрес. Я и сам не менее Талькава удивлён, что мы не встречаем их. Это обычная арена их подвигов.

— Что же нам нужно предпринять? — спросил Гленарван.

— Сейчас спрошу у Талькава, — ответил Паганель.

После долгого разговора с патагонцем он вернулся к Гленарвану.

— Вот мнение Талькава, — начал он, — и я вполне присоединяюсь к нему. Мы должны ехать на восток до форта Независимости — это нам по пути. Если мы не получим там сведений о капитане Гранте, то мы хотя бы узнаем, куда делись все индейцы аргентинских равнин.

— Далеко ли до форта Независимости? — спросил Гленарван.

— Нет, он расположен на сьерре Тандиль, милях в шестидесяти отсюда.

— Когда же доберёмся до него?

— Послезавтра.

Гленарван был расстроен создавшимся положением. Подумать только: не встретить ни одного индейца в пампасах! Этого никак нельзя было ожидать. Обычно их здесь слишком много. Очевидно, произошло какое-то из ряда вон выходящее событие, раз все они исчезли куда-то. Но главная беда заключалась не в этом, а в том, что исчезнувшие в неизвестном направлении индейцы, вероятно, увезли с собой и своих пленников. Где же теперь искать Гарри Гранта — на севере или на юге?

Этот вопрос мучил Гленарвана. Однако иного выхода, как последовать совету Талькава и ехать к форту Независимости, у путешественников не было. Там можно будет узнать разгадку этого странного явления!

Около четырёх часов пополудни на горизонте показался холм. В этой равнинной местности он мог сойти за гору.

Это была сьерра Тапальквем, и следующую ночь путешественники провели у её подножья.

Перевал через сьерру был совершён на другой день без каких бы то ни было происшествий. Эта гора не могла послужить препятствием для людей, которые перешатнули через Кордильеры, и они миновали её, не замедлив даже бега своих лошадей.

В полдень они проехали мимо форта Тапальквем, первого звена в цепи фортов, вытянувшихся вдоль южной границы равнины для защиты от разбойничьих нападений индейцев. По-прежнему путешественники, к всё возрастающему удивлению Талькава, не встретили и следа туземцев.

Наконец в полдень отряд заметил далеко впереди маленькую кучку индейцев, но они умчались с невероятной быстротой, как только увидели путешественников. Гленарван был взбешён.

— Гаучо! — сказал Талькав, называя индейцев тем именем, которое вызвало уже однажды ссору между Паганелем и майором.

— Ага, гаучо! — воскликнул майор. — Ну-с, Паганель, сегодня северный ветер не дует. Что вы скажете об этих мирных землепашцах?

— Я скажу, что они производят на меня впечатление настоящих бандитов, — ответил географ.

— А от впечатления до действительности…

— Только один шаг, дорогой майор.

Признание Паганеля вызвало общий взрыв хохота, но учёного это нисколько не смутило. Он даже сделал любопытное замечание насчёт этих индейцев.

— Я где-то читал, — сказал он, — что у арабов добрые глаза и свирепая складка рта. Но вот у американских дикарей наблюдается как раз обратное: у них какие-то особенно злые глаза.

По указанию Талькава отряд ехал теперь сомкнутыми рядами. Как ни пустынна была местность, надо было быть готовыми ко всяким неожиданностям. Но предосторожности оказались излишними, и к вечеру путешественники без помехи добрались до заброшенной просторной тольдерии, где кацик Катриель обычно назначал сбор своих подданных. По отсутствию свежих следов вокруг тольдерии патагонец заключил, что её давно уже никто не посещал. Следующее утро снова застало путников на равнине.

Скоро показались первые эстанции, расположенные у подножья сьерры Тандиль. Но Талькав посоветовал не задерживаться, а продолжать двигаться к форту Независимости, где только и можно было получить исчерпывающие сведения о причинах опустения этой местности.

Снова стали встречаться деревья. Большинство из них было посажено европейцами. Здесь привились абрикосовые и персиковые деревья, ивы, акации, тополя, росшие без всякого ухода очень быстро и хорошо. Деревья большей частью окружали коррали — обширные загородки для скота, где паслись и жирели тысячи быков, коров, баранов, лошадей. Все эти животные были помечены выжженным на коже тавром своего владельца. Огромные злые псы бдительно охраняли стада.

Трава, растущая на солонцеватой почве у подножья гор, — великолепный корм для скота, поэтому для эстанции обычно выбирают солончаковые участки. Штат эстанции большей частью невелик и состоит из заведующего, его помощника и четырёх пеанов на каждую тысячу голов скота.

Близ одной из эстанции путешественники имели случай любоваться миражем, довольно частым явлением в этой равнине: на расстоянии эстанция казалась большим островом, а окружающие её тополя и ивы как будто отражались в прозрачной воде, отступавшей назад по мере приближения путников. Иллюзия была совершенной. Трудно было поверить, что это был лишь обман зрения.

В продолжение этого дня, 6 ноября, путешественники проехали мимо нескольких эстанции, а также одного или двух саладеро. Саладеро — это бойня, где откормившийся на тучных лугах скот поступает под нож мясника. Здесь же производится соление туш. Эта неприятная работа начинается обычно в конце весны. Работники боен — саладеросы — отправляются в коррали за животными; они ловят их при помощи лассо, в метании которого достигают большого искусства, отводят в саладеро и там убивают, снимают шкуру, очищают туши от внутренностей и солят их. Но часто бывает, что бык не хочет добровольно следовать за мясником. Тогда последний превращается в тореадора и, нужно сказать, справляется с этим опасным делом с незаурядной смелостью и… жестокостью.

Вид у этих боен ужасный. Трудно себе представить что-либо более отталкивающее, нежели окрестности саладеро. Из этих застенков вместе с запахом гнили доносятся отчаянный рёв убиваемых животных, свирепые крики мясников, яростный лай собак. Огромные коршуны, со всех сторон слетающиеся в такие дни к саладеро, кружатся над двором и часто чуть ли не прямо из рук мясника вырывают ещё горячие, наполненные пульсирующей кровью внутренности животного.

Но сейчас саладеро были немыми и необитаемыми: время убоя скота ещё не настало.

Талькав всячески торопил путешественников. Он хотел непременно до вечера достигнуть форта Независимости. Подгоняемые шпорами своих всадников и примером Тауки, лошади не бежали, а летели сквозь высокие хлеба. По пути отряд встречал несколько ферм, окружённых зубчатыми изгородями и глубокими рвами для защиты от нападения кочевников. В главном доме каждой фермы обязательно устроена на крыше терраса, с высоты которой обитатели фермы отстреливаются от разбойников.

Здесь Гленарван мог бы получить интересующие его сведения, но всё-таки верней было искать их в деревне Тандиль. Поэтому путешественники проехали мимо ферм, не останавливаясь. Они перешли вброд Рио-Гуэзос и несколькими милями дальше — Рио-Шапалеофу. Вскоре лошади ступили на густую траву, покрывающую склон сьерры Тандиль; не прошло и часа, как путники поравнялись с первыми домами деревни Тандиль расположенной в глубине узкого ущелья, над которым господствуют зубчатые стены форта Независимости.