Наступила ночь. Было новолуние, и молодой диск луны вскоре скрылся за горизонтом. Только неверный свет звёзд освещал равнину. Воды Гуамини бесшумно катились по руслу. Птицы, пресмыкающиеся и звери отдыхали от дневной усталости; мёртвое молчание воцарилось над всей огромной территорией пампасов.

Гленарван, Талькав и Роберт последовали общему примеру. Лёжа на мягкой травяной подстилке, они крепко спали. Обессиленные долгим и трудным переходом, лошади также легли на землю. Только Таука, как настоящая чистокровная лошадь, спала стоя, готовая бежать по первому зову хозяина. Глубокий покой царил в рамаде. Костёр догорал, лишь изредка озаряя последними вспышками безмолвную тьму.

Около десяти часов вечера индеец внезапно проснулся. Глаза его вперились в беспросветную тьму. Он напряжённо прислушивался к шумам равнины, стремясь уловить какой-то чуть слышный звук, потревоживший его сон. Вскоре на обычно невозмутимое лицо Талькава набежала тень тревоги. Что он услышал сквозь сон? Стук копыт приближающегося отряда, рычание ягуаров, рёв тигров или других опасных хищников, которых могла привлечь в эти места вода? Очевидно, последнее предположение показалось патагонцу наиболее вероятным, так как он бросил быстрый взгляд на запас топлива, собранный внутри ограды. Результат осмотра был неудовлетворительный: горючего было мало, и запас его недолго мог удержать на расстоянии хищных животных. Лицо патагонца ещё более омрачилось.

Однако делать было нечего; оставалось ждать событий. И Талькав ждал их, полулёжа, положив голову на руки и опираясь локтями о землю, в позе человека, которого внезапная тревога пробудила от сна.

Так прошёл час. Всякий другой на месте Талькава был бы успокоен царящей кругом тишиной и снова бы уснул. Но там, где чужестранец ничего бы не заметил, инстинкт индейца подсказывал приближение опасности.

В то время как патагонец всматривался и вслушивался, Таука вдруг глухо заржала, повернув голову к воротам рамады. Талькав вскочил на ноги.

— Таука учуяла врага, — пробормотал он и ещё напряжённей стал всматриваться в темноту.

На равнине всё ещё царила тишина, но прежнего спокойствия уже не было. Талькав увидел много теней, бесшумно скользящих среди зарослей кура-мамель. Тут и там мелькали светящиеся точки, скрещивающиеся, угасающие и снова вспыхивающие. Можно было подумать, что это летают светлячки. Так, несомненно, подумал бы всякий чужестранец, но Талькава это не могло обмануть: он понял, с каким врагом предстояло столкнуться. Зарядив карабин, он встал на караул у входа в загон.

Ждать ему пришлось недолго. В пампасах послышался не то лай, не то рёв. Индеец выстрелил. Вой сотни голосов был ему ответом.

Разбуженные выстрелом, Гленарван и Роберт мгновенно вскочили на ноги.

— Что случилось?! — вскрикнул Роберт.

— Индейцы? — спросил Гленарван.

— Нет, — ответил Талькав, — агуары.

Роберт посмотрел на Гленарвана.

— Агуары? — повторил он.

— Да, — ответил Гленарван. — Красные волки пампасов.

Схватив ружья, Гленарван и Роберт поспешили присоединиться к индейцу. Тот без слов указал им на равнину, откуда доносился дикий вой.

Роберт невольно сделал шаг назад.

— Ты боишься волков, мой мальчик? — спросил Гленарван.

— Нет, сэр, — твёрдым голосом ответил Роберт. — Когда я с вами, я ничего не боюсь.

— Тем лучше. Эти агуары, кстати оказать, не опасные хищники. Не соберись они в таком множестве, можно было бы не обращать внимания на их вой.

— Что из того, что их много? — сказал Роберт. — Ведь мы хорошо вооружены. Пусть только сунутся.

— Да, мы достойно встретим их.

Гленарван говорил это, чтобы успокоить ребёнка, но в глубине души он был встревожен нашествием такого огромного количества хищников.

Что могли сделать три человека, даже хорошо вооружённые, против многих сотен волков?

Когда патаганец произнёс слово «агуары», Гленарван сразу сообразил, что он говорит о красных волках пампасов. Агуар — «canis jubatis» по терминологии натуралистов — ростом с крупную собаку, у него лисья морда и густая шерсть с красным отливом. Красные волки — очень сильные и подвижные животные; они водятся обычно в болотистых местах и могут вплавь преследовать свою добычу. Ночь выгоняет их из логова, в котором они спят днём. Эти хищники наводят ужас на эстанции[44], так как, будучи голодными, они не боятся нападать даже на крупный рогатый окот и производят большие опустошения в стадах. Одинокий агуар совершенно не опасен, но другое дело, когда множество изголодавшихся животных собирается в стаю! Лучше тогда столкнуться с ягуаром или кугуаром!

По вою, раздававшемуся в пампасах, по количеству теней, скользивших в темноте, Гленарван понял, что на берегу Гуамини собралась огромная стая красных волков. Хищники почувствовали запах человека и лошадей, и ни один из них не захочет возвратиться в логово, пока не получит своей доли мяса.

Положение путешественников было угрожающее.

Тем временем кольцо волков вокруг них всё стягивалось. Проснувшиеся лошади дрожали от страха, только Таука нетерпеливо била копытом о землю, стараясь оборвать привязь. Талькав успокоил её, протяжно свистнув.

Гленарван и Роберт стояли у входа в рамаду. Зарядив карабины, они готовы были встретить выстрелами первые ряды наступавших агуаров. Но Талькав поднял рукой дула их карабинов, уже вскинутых к плечу.

— Чего хочет Талькав? — спросил Роберт.

— Он запрещает нам стрелять, — ответил Гленарван.

— Почему?

— Вероятно, потому, что агуары ещё далеко.

Но не это было причиной загадочного поведения Талькава. Причина была значительно серьёзнее. Гленарван понял это, когда индеец показал ему почти пустую пороховницу.

— Ну что? — спросил Роберт.

— Надо беречь огнестрельные припасы, — ответил Гленаван. — Мы много потратили зарядов во время сегодняшней охоты, и у нас осталось пороху и свинца едва на двадцать выстрелов.

Мальчик промолчал.

— Ты не боишься, Роберт?

— Нет, сэр.

— Отлично, дружок.

В это время раздался выстрел. Талькав уложил на месте слишком предприимчивого волка. Остальные хищники, наступавшие сомкнутыми рядами, отбежали назад и остановились в сотне шагов от загона.

По знаку Талькава Гленарван стал на его место. Индеец же собрал подстилки и остаток топлива, заготовленного для костра, перенёс всё это к воротам рамады и посыпал сверху раскалёнными угольями. Скоро огненная завеса закрыла вход, освещая неверным светом равнину. Теперь путешественники видели, с каким бессчётным количеством врагов им придётся иметь дело.

Никогда ещё столько голодных волков не собиралось в одну стаю. Огненная преграда, зажжённая Талькавом, только удвоила их ярость. Некоторые из них подбегали к самому костру, обжигая лапы.

Время от времени приходилось стрелять, чтобы удержать на почтительном расстоянии эту воющую и беснующуюся орду. По прошествии часа не менее пятнадцати волчьих трупов уже валялось на земле.

Положение осаждённых было ещё относительно сносным. Покамест у них оставались огнестрельные припасы, покамест горел огненный барьер у входа в рамаду, нечего было бояться нападения. Но как отбить приступ взбешённых хищников, когда иссякнут заряды и погаснет огонь?

Гленарван посмотрел на Роберта и почувствовал, что сердце его сжимается от боли. Он не помнил об опасности, угрожающей ему самому, глядя на этого не по возрасту мужественного ребёнка. Роберт был бледен, но рука его твёрдо держала ружьё, и он без страха ждал нападения волков.

Трезво обсудив создавшееся положение, Гленарван решил, что надо, не откладывая, искать выхода из него.

«Через час, — подумал он, — у нас не останется ни пороха, ни пуль, ни огня. Не следует ждать этой крайности, чтобы принять решение».

Обернувшись лицом к Талькаву и собрав в памяти все известные ему испанские слова, он заговорил с патагонцем.

Они понимали друг друга не без труда. К счастью, Гленарван знал из книг нравы красных волков, иначе ему ни за что бы не понять слов и жестов Талькава.

Гленарван спросил индейца, что он советует предпринять.

— Что вам ответил Талькав? — спросил Роберт.

— Он сказал, что какой угодно ценой надо продержаться до рассвета. Агуары охотятся только по ночам, а с восходом солнца возвращаются в свои берлоги. Это ночные хищники, трусливые животные, боящиеся солнечного света; это четвероногие совы.

— Что ж, будем защищаться до рассвета!

— Непременно, дружок. И когда у нас выйдут все заряды, будем отбиваться ножами.

Талькав уже подал пример: теперь, когда какой-нибудь волк неосторожно приближался к костру, длинная рука индейца, вооружённая ножом, молниеносно поражала его.

Между тем боевые припасы осаждённых иссякли: у них оставалось теперь только пять зарядов. Около двух часов пополуночи Талькав подбросил в огонь последнюю охапку травы.

Гленарван с тоской смотрел на костёр. Он думал о ребёнке, который стоял возле него, о своих товарищах, о всех тех, кого он любил. Роберт молчал. Может быть, доверчивому мальчику опасность не казалась такой грозной. Но Гленарван тревожился за него, представляя себе страшную перспективу — быть заживо съеденными! Не в силах сдерживать своих чувств, он привлёк к себе мальчика, прижал его к груди и поцеловал в лоб. Две крупные слезы покатились по его щекам. Роберт, улыбаясь, посмотрел на него.

— Я не боюсь, — сказал он.

— И нечего бояться, дружок. Ты совершенно прав. Через два часа начнёт светать, и мы спасёмся. Молодец Талькав, молодец! — вдруг воскликнул Гленарван, видя, как ловко индеец убил прикладом ружья двух огромных волков, пытавшихся перескочить через огненную преграду.

Но в эту же минуту, при последней вспышке догорающего огня, он увидел, что волки снова сомкнутыми рядами идут на приступ…

Развязка кровавой драмы приближалась. Огонь в костре угасал. Горючего больше не было. Равнина, до сих пор освещаемая отблеском костра, постепенно опять покрывалась мраком, и зрачки волков снова начинали блестеть фосфорическим блеском. Пройдёт ещё несколько минут, и вся стая ринется в рамаду.

Талькав в последний раз зарядил карабин и убил ещё одного волка. Затем, не имея больше зарядов, он скрестил руки и опустил голову на грудь.

Казалось, он о чём-то напряжённо думал. Может быть, он искал способа отразить эту бешеную свору?

Гленарван не осмелился спросить его.

В этот миг в строю нападающих волков произошло какое-то замешательство. Затем они разом повернули назад и куда-то исчезли. Оглушительный вой быстро замер в отдалении, и тяжёлое молчание нависло над равниной.

— Волки ушли! — воскликнул Роберт.

— Возможно, — ответил Гленарван, прислушиваясь к замирающему шуму.

Но Талькав, поняв его мысль, отрицательно покачал головой.

Он знал, что хищники не упустят верной добычи, покамест день не прогонит их обратно в тёмное логово.

И Талькав был прав.

Враг только изменил тактику.

Агуары, отказавшись от попыток проникнуть в ворота, защищаемые огненным барьером и ружейными выстрелами, обежали рамаду кругом и дружно напали на изгородь с противоположной стороны.

Осаждённые услышали, как их крепкие когти впиваются в полусгнившее дерево. Сквозь пошатнувшиеся столбы изгороди уже просовывались когтистые лапы и острые морды. Обезумевшие от страха лошади оборвали привязи и метались по рамаде.

Гленарван обнял Роберта, решив защищать его до последней возможности. Он подумал, не попытать ли счастья в бегстве, как вдруг взгляд его упал на Талькава.

Патагонец, только что метавшийся по рамаде, как дикий зверь, вдруг направился к своей лошади, дрожавшей от нетерпения, и стал тщательно седлать её. Казалось, его не занимали больше рычание и вой волков, поднявшиеся с новой силой.

Гленарван с ужасом наблюдал за ним.

— Талькав покидает нас! — вскричал он, увидев, что патагонец собирается сесть в седло.

— Он? Никогда! — ответил Роберт.

И действительно, Талькав вовсе не хотел покинуть своих спутников, но спасти их.

Таука была готова. Она кусала удила от нетерпения. Она прыгала на месте, и глаза её, полные огня, метали молнии. Породистый конь понял намерение своего хозяина.

В ту минуту, когда Талькав, положив руки на круп лошади, готовился прыгнуть в седло, Гленарван задержал его.

— Ты покидаешь нас? — спросил он, жестом показывая на открытую равнину.

— Да, я уезжаю, — ответил индеец.

И он добавил по-испански:

— Таука — отличная лошадь. Быстрая. Волки побегут за ней.

— О, Талькав! — воскликнул Гленарван.

— Быстро, быстро! — повторил индеец, в то время как Гленарван дрожащим от волнения голосом говорил Роберту:

— Слышишь, мой мальчик, слышишь? Он хочет пожертвовать собой ради нас. Он хочет ринуться в пампасы, чтобы увлечь за собой стаю!

— Ах, Талькав! — воскликнул Роберт. — Друг Талькав, — он умоляюще сложил руки, — не покидай нас!

— Мы не расстанемся с ним, — сказал Гленарван.

Повернувшись к индейцу, он добавил:

— Едем вместе.

И он указал пальцем на двух испуганных лошадей, прижавшихся к столбам изгороди.

— Нет, — ответил индеец, понявший его слова. — Нет! Плохие лошади. Пугливые. Таука — отличная лошадь.

— Он прав, — оказал Гленарван. — Талькав не покинет тебя, Роберт. Поехать должен я! Талькав останется охранять тебя. — Схватив уздечку Тауки, Гленарван добавил, обращаясь к индейцу: — Поеду я!

— Нет, — спокойно ответил индеец.

— Говорю тебе, что я поеду! — закричал Гленарван, вырывая уздечку из рук Талькава. — Ты должен спасти ребёнка. Я доверяю его тебе, Талькав.

В своём возбуждении Гленарван смешивал английские слова с испанскими. Но какое это могло иметь значение! В такие страшные минуты жесты говорят больше, чем слова, и люди понимают друг друга с полуслова.

Однако Талькав не соглашался. Спор затягивался, а между тем с секунды на секунду опасность возрастала. Гнилое дерево изгороди трещало под клыками и когтями волков. Ни Гленарван, ни Талькав не склонны были уступить друг другу. Индеец увлёк Гленарвана к входу в рамаду. На равнине не было ни одного волка. На своём образном языке он старался втолковать ему, что нельзя терять ни одной секунды: что если задуманное не удастся, остающиеся окажутся в большей опасности, чем уехавший; что он один знает, как лучше всего использовать для общего блага чудесную лёгкость и быстроту бега Тауки.

Гленарван заупрямился и не внимал никаким доводам. Он хотел пожертвовать собой во что бы то ни стало. Вдруг что-то сильно толкнуло его: Таука очутилась рядом с ним, она вздыбилась, потом одним махом перескочила через огненную-преграду и трупы волков и умчалась в темноту. Детский голосок прокричал уже издали:

— Прощайте!

Гленарван и Талькав едва успели рассмотреть маленькую фигурку, вцепившуюся в гриву Тауки.

— Роберт! Несчастный! — вскричал Гленарван.

Но этих слов не расслышал даже индеец в поднявшемся вдруг диком вое.

Красные волки бросились на запад по следам лошади и исчезли с невероятной быстротой.

Талькав и Гленарван выбежали за ограду рамады. Равнина уже снова погрузилась в молчание.

Потрясённый Гленарван бессильно опустился на землю, ломая себе от отчаяния руки. Он посмотрел на Талькава. Тот улыбался со своим обычным спокойствием.

— Таука — хорошая лошадь. Мальчик — храбрец. Он спасётся, — оказал он.

— А если Роберт упадёт? — сказал Гленарван.

— Он не упадёт.

Несмотря на уверенность Талькава, бедный Гленарван провёл ужасную ночь. Он и не думал о том, от какой опасности избавился он сам с исчезновением волков. Несколько раз он порывался пуститься на поиски Роберта, но индеец удерживал его. Он убеждал его, что их лошади не смогут догнать Тауки, что она опередила намного даже волков, что в темноте вообще никакие поиски невозможны и нужно дождаться рассвета, чтобы поехать по следам Роберта.

В четыре часа пополуночи стала заниматься заря. Туманная полоса на горизонте озарилась бледным светом. Прозрачная роса упала на равнину, и высокая трава зашелестела от дыхания предрассветного ветерка.

Настал момент отправления.

— Едем! — сказал индеец.

Гленарван вместо ответа вскочил в седло лошади Роберта, уступив Талькаву своего коня. И оба всадника помчались во всю прыть прямо на запад.

В течение часа они скакали, не замедляя хода; они искали Роберта глазами и боялись наткнуться на его окровавленный труп.

Гленарван истерзал свою лошадь шпорами. Наконец вдали послышались ружейные выстрелы; стреляли через определённые промежутки времени, очевидно подавая сигнал.

— Это наши друзья! — вскричал Гленарван.

Талькав и он ещё раз пришпорили лошадей и в несколько минут доскакали до отряда, предводительствуемого Паганелем. Крик радости вырвался из груди Гленарвана: Роберт ехал рядом с учёным, живой, здоровый, весёлый. Он сидел на Тауке, заржавшей от радости при виде своего хозяина.

— Мой мальчик, мой мальчик! — проговорил Гленарван с непередаваемой нежностью.

Он и Роберт соскочили на землю и бросились друг другу в объятия. Затем пришла очередь индейца прижать к груди мужественного сына капитана Гранта.

— Он жив, он жив! — повторял Гленарван, всё ещё не опомнившийся от счастья.

— Да, — ответил Роберт. — Благодаря Тауке.

Патагонец не ожидал этих слов Роберта, чтобы поблагодарить своего коня. Он обнимал Тауку за шею, говорил с ней, ласкал её, точно в жилах гордого животного текла человеческая кровь. Обернувшись вдруг к Паганелю, патагонец, указывая на Роберта, сказал:

— Храбрец! И добавил:

— Шпоры его не дрожали.

У индейцев это выражение служит для определения храбрости.

Между тем Гленарван, обняв Роберта за плечи, спрашивал его:

— Мой мальчик, мой милый мальчик, почему ты не дал Талькаву или мне попытать этот последний шанс спасти тебя?

— Сэр, — ответил мальчик с дрожью в голосе, — на этот раз была моя очередь жертвовать собой. Талькав уже спас однажды мне жизнь, а вы спасёте жизнь моему отцу!