Пенелопа пыталась осмыслить произошедшее: Рэйф все-таки залез вместе с ней в ванну! Это настоящее сумасшествие!

И в то же время это казалось абсолютно естественным.

Как такое случилось? Сначала Пенелопа сидела на опущенной крышке унитаза, завернутая в большое пушистое полотенце, пока Рэйф следил за тем, как наполняется огромная ванна. Вода с силой хлестала из старомодного крана, наполняя комнату паром. А затем по ванной разлилось благоухание, когда Рэйф добавил в воду душистую соль. Туда же отправилась и порция пены для ванны.

Воздух уже нагрелся от пара, но Пенелопа видела, что Рэйф по-прежнему дрожит.

– Тебе нужна горячая ванна не меньше, чем мне. И даже больше – ведь ты провел несколько часов в мокрой одежде.

– Я пойду приму душ в другой ванной, – сказал Рэйф, но, выходя из комнаты, он повернулся, встретился глазами с Пенелопой, и внезапно ему показалось, что время потекло необычайно медленно – словно при рапидной съемке в кино, и он добавил: – Если только ты не…

И они устроились вдвоем в разных концах одной ванны – старинной, на ножках в виде львиных лап. Ноги гостьи расположились прямо между ногами хозяина, причем она чуть согнула их, чтобы случайно не коснуться пальцами ног чего-нибудь запретного. Хлопья пены вполне скромно прикрывали грудь Пенелопы.

Сначала оба довольно долго просто сидели молча, наслаждаясь теплом. Наконец Пенелопа призналась:

– Никогда не делала такого прежде. С тех пор как я достаточно выросла, чтобы купаться самой, не позволяла няне находиться со мной в ванной.

– Ого! У тебя была няня?

Пенелопа стряхнула на воду пену с ладоней и соорудила из нее небольшую пирамидку.

– Только потому, что моя бабушка не хотела снова исполнять обязанности матери. Она заявила, что однажды уже это делала, и с нее хватит.

– Надеюсь, у тебя была хорошая няня.

– Нормальная. Но Рита, наша домработница, лучше ко мне относилась. Она учила меня готовить и печь. К тому времени, когда мне стукнуло восемь, я уже проводила на кухне так много времени, что бабушка решила: няня мне больше не нужна, и уволила ее.

– Домработница, няня. Должно быть, твои предки довольно богаты.

– У нас только одна общая ванная, и еще у дедушки с бабушкой в спальне есть небольшая ванная комната с душем. – Пенелопе больше не хотелось говорить о своей семье. Она плюхнула еще пригоршню пены перед собой, чтобы не смотреть в лицо Рэйфу. – А сколько ванных в этом особняке?

– Вообще-то я не считал. Ну, несколько точно есть.

– Надо полагать, – рассмеялась Пенелопа. – А почему тебе захотелось купить этот дом?

Рэйф откинул голову на край ванны и сказал:

– Однажды, еще ребенком, я побывал тут на Рождество. И мне показалось, что у людей, живущих в этом доме, должно быть, идеальная жизнь.

– Твои родители были дружны с владельцами особняка?

Теперь рассмеялся Рэйф:

– Шутишь? Я тогда приехал сюда с целой кучей других детей из семей, которые называют «неблагополучными». Таких часто берут в приемные семьи ради денег, а когда это выясняется, ребенка снова «спасают» и отправляют в другую приемную семью, где его будут меньше обижать.

Пенелопа, потрясенная, сползла чуть ниже в воду. В памяти всплыли слова, сказанные Рэйфом, когда они вместе наблюдали под дубом, как обмениваются брачными клятвами Кларисса и Блэйк: «Вы знаете, что это такое – иметь семью. Родителей». Рэйф тогда назвал Пенелопу счастливой, а в глазах его было столько печали.

Значит, когда он был маленьким мальчиком, ему казалось, что, если ты живешь в большом особняке, у тебя обязательно есть семья, которая тебя любит?

Пенелопа почувствовала, что вот-вот расплачется. Ей захотелось дотянуться сквозь время к тому мальчику и обнять его крепко-крепко, как это сделала бы Мэгги, и отвести его в приют «Радуга».

Может, потому Билли смотрел на этого мужчину с таким обожанием? Чувствовал, что у них много общего?

– В мое время таких приютов, как «Радуга» не было, – тихо произнес Рэйф. – Хотел бы я в те годы оказаться в подобном месте. – У него вырвался короткий смешок. – Случись такое, я, возможно, не нарушил бы в жизни так много правил.

Пенелопа улыбнулась дрожащими губами.

– Но все-таки ты свернул на верный путь. Посмотри, чего ты достиг, кем стал…

Она, пошевелив ногой, коснулась ноги Рэйфа, и тот, обхватив под водой пальцами лодыжку Пенелопы, мягко сказал:

– А мне ужасно интересно, какова ты. Каждый раз, когда я говорю себе, что, наконец, понял твою натуру, ты вытворяешь что-нибудь эдакое, до чертиков изумляющее меня.

– Например?

– Нарушаешь правила. Не отвела Билли в полицию, поднялась со мной наверх, хотя думала, что это запрещено.

Пальцы Рэйфа начали нежно поглаживать ее лодыжку, посылая вверх по ноге волны удовольствия. В животе что-то приятно сжалось. Вместе эти ощущения сплелись в одно – мучительное и изысканное одновременно.

– Не танцевать на публике – это тоже одно из твоих правил?

– Что?! – воскликнула Пенелопа.

– Я видел тебя тогда, танцующей в лабиринте. Я стоял на балконе.

– А откуда ты узнал, какую песню я слушала?

– Ты оставила свой плеер на столе в холле. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы выяснить, какой трек слушали последним.

– Ты шпионил за мной! – Пенелопа вырвала ногу из его пальцев, встала и вылезла из ванны.

Рэйф, должно быть, тут же вылез следом, потому что, обмотавшись полотенцем и повернувшись, Пенелопа увидела его рядом с собой. По его телу ручейками стекала вода. Он взял ее за руки и горячо возразил:

– Я не шпионил! Я хотел больше узнать о тебе.

Пенелопа всем существом ощущала его близость и то, что Рэйф обнажен. Она чувствовала жар, исходящий от его кожи, и мужской запах, который не заглушали даже ароматы пены и соли для ванны. Волосы Рэйфа свисали мокрыми прядями, на подбородке темнела щетина, а в глазах было такое выражение…

– Ты по-прежнему меня интригуешь, – прошептал он. – Нет, правильнее будет сказать, что ты меня изумляешь.

Пенелопа затаила дыхание.

Она его изумляет? В это невозможно было поверить. Она в жизни никого не изумляла. Высшей похвалой от деда были слова, что он гордится ею, а от бабушки – лишь кивок и улыбка.

Рэйф – очень успешный человек. Он владелец огромной компании и только что купил поместье, которое по карману лишь немногим. Что же такого изумительного он нашел в ней? И ведь, судя по тому, как он смотрел сейчас на Пенелопу, он не лгал.

Она еще держалась на ослабевших разом ногах, но пальцы, придерживавшие у груди полотенце, начали потихоньку разжиматься.

С тела Рэйфа все еще капала вода. Он обвел мокрыми прохладными пальцами лицо Пенелопы, и там, где они коснулись ее кожи, вдруг стало горячо. А Рэйф, глядя ей в глаза, уже поочередно касался ее виска, скулы, носа, рта, проследил красиво изогнутую линию верхней губы, а затем его палец застыл на пухлой нижней губе.

Пенелопа увидела, как желание затопило глаза Рэйфа. Он приблизил к ее лицу свое лицо. Его рот замер на расстоянии волоса от ее губ.

Это был не поцелуй, но что-то более глубокое – контакт не физический, но духовный. Ожидание прикосновения рта Рэйфа было мучительным, и в то же время ничего замечательнее Пенелопа еще не испытывала. Ее переполняло ощущение близости, понимание происходящего, чувство защищенности. Удивительно, но она чувствовала себя в безопасности рядом с этим мужчиной, хотя понимала, что вот-вот их взаимная страсть вспыхнет с той же силой и красотой, что и фейерверк в небе.

Когда Рэйф наконец коснулся ее губ, полотенце выскользнуло из пальцев Пенелопы. Одним поцелуем все не ограничилось. Их были тысячи: и кратких, легких, и долгих, знойных.

А когда колени Пенелопы были уже готовы подогнуться, Рэйф обхватил ее за плечи, поднял на руки и понес туда, где обоим хотелось сейчас оказаться.

В его кровать.

Сорвав с постели одеяло, Рэйф уложил на нее свою драгоценную ношу. Лампу у кровати он оставил включенной, чтобы видеть выражение глаз Пенелопы, занимаясь с ней любовью.

Ему хотелось ласкать эту женщину неспешно, долго, потому что все сейчас было точно так, как и в прошлый раз, в ночь фейерверка, только лучше.

От нее исходил божественный аромат, и причиной тому были вовсе не душистые соли и не пена для ванн. То, что сейчас происходило между ним и Пенелопой, было не просто сексом. Это был разговор даже не тел, а душ, стремящихся друг к другу.

Даже после того, как страсть была утолена, размыкать объятия не хотелось. Рэйф прижал Пенелопу к себе, а она положила голову ему на плечо.

– О, Пенни… – прошептал он ей в волосы и тут же поправился: – То есть, Пенелопа. Я забыл, что ты терпеть не можешь это имя.

– Можешь называть меня так, я не против. В ее голосе слышались легкая хрипотца и удовлетворение.

– Пенни тебе больше подходит. – Губы Рэйфа сложились в лукавую улыбку. – Теперь я буду мысленно называть тебя только так.

– Почему?

– Имя Пенелопа оно какое-то… ну… высокопарное, что ли. Такое чопорное и безукоризненное – как ты сама в тот день, когда впервые пришла ко мне в офис, или как выглядела в серебряном платье на свадьбе. – Он фыркнул. – Я и подумать тогда не мог, что увижу тебя в пижаме или в спортивных штанах и в свитере в горошек.

– Не напоминай!

Рэйф почувствовал, что тело Пенелопы напряглось. Он прижался губами к ее волосам, надеясь, что она расслабится от его поцелуя. И это, кажется, сработало, потому что она весело сказала:

– Я так смутилась, когда ты застал меня в пижаме. Я обычно хожу в ней по дому, только когда никто меня не видит.

– То есть когда ты – Пенни, а не Пенелопа.

Она вздохнула.

– Моя лучшая подружка в школе звала меня Пенни, но я попросила ее прекратить.

– Почему?

– Кое-кто из одноклассников знал обо мне больше, чем я сама. Они заявили мне, что меня назвали Пенни, потому что я, как и монетка в один пенни, никому не нужна. Не нужна даже собственной матери, которая из-за этого умерла.

– Дети порой могут быть очень жестокими. – Рэйф погладил ее по волосам. – И что ты им ответила?

– Что меня зовут Пенелопа, а не Пенни. А после сказала учителю, что те, кто меня дразнил, курили тайком за школой, и у них после были из-за этого неприятности.

– Тебе стало легче?

– Ненамного. А потом я вернулась домой и начала задавать вопросы, из-за которых неприятности возникли уже у меня. У бабушки разыгралась мигрень, и она слегла в постель на три дня, а дедушка велел мне больше никогда не говорить на эту тему. Так в нашем доме появилось еще одно правило.

– Звучит так, словно у вас была куча правил.

– Да.

– Каких?

– Ну, обычных. «Делай, что тебе говорят, и не перечь, получай хорошие оценки в школе, не кури и не пей спиртное. Ходи на свидания только с приличными мальчиками, которых мы одобряем».

Рэйф снова фыркнул:

– А мою кандидатуру они бы одобрили?

Судя по голосу, Пенелопа улыбалась, отвечая на этот вопрос:

– После того, что мы только что сделали? Очень сомневаюсь.

– Так ты ради меня нарушила еще одно правило? Повезло мне. – Он еще раз поцеловал ее в спутанные волосы. – Наверное, всему виной мое плохое влияние.

– Скорее, это моя дурная кровь дала о себе знать в конце концов. Но мне сейчас на это наплевать. – Пенелопа повернулась в объятиях Рэйфа и поцеловала его.

– Дурная кровь? Это еще что за чушь?

– Ну, знаешь, генетическая предрасположенность делать плохие вещи: принимать наркотики или отдаваться почти незнакомым мужчинам.

– Уверен, в тебе нет «дурной крови». Наверняка именно это тебе внушали, пока ты росла.

– Постоянно. Подразумевалось, что воспитание должно пересилить натуру. Вот почему мне запрещалось задавать вопросы о своем отце. Якобы именно от него я унаследовала дурную кровь. Это он сбил с прямого пути мою мать, подсадил ее на наркотики. От него она в шестнадцать лет забеременела и из-за него ушла из дома. Больше мои бабушка и дедушка не видели свою дочь до самой ее смерти.

– Я не принимаю наркотики, – тихо сказал Рэйф. – И делаю все, что от меня зависит, чтобы ты не забеременела. И у меня тоже есть свои правила. В моем случае, думаю, натура одержала верх над воспитанием.

– Мне не шестнадцать. Теперь я поступаю так, как считаю нужным.

– Однако ты ведь не расскажешь о нас своей бабушке?

– Нет. И лишь потому, что это очень расстроит дедушку. Он любит мою бабушку и меня любит тоже, но всегда принимает сторону жены. Я понимаю его. Их жизнь разрушилась, когда умерла их дочь. Моя мать.

– Как ее звали?

Повисла длинная пауза. Пенелопа никому не называла имени матери. Но ведь сейчас об этом спросил Рэйф, с которым чувствуешь себя такой защищенной. И она выдохнула еле слышно:

– Шарлотта.

Опять воцарилось молчание. Пенелопа вдруг начала понимать, насколько вещи, которые держишь в себе, становятся реальными, если говоришь о них вслух. Как странно было обрести мать, которой словно и не было, пока Пенелопа о ней не вспоминала.

– А ты когда-нибудь хотела выяснить, кто твой отец?

– Я знаю, как его зовут. Его имя написано в моем свидетельстве о рождении – Патрик Мерфи. Ну разве не забавно?

– А чего ж тут забавного?

– Так ведь это, наверное, самые распространенные ирландские имя и фамилия. Только представь, как сложно будет отыскать этого человека.

– А ты думала об этом?

– Конечно. Но, может, лучше мне о нем больше ничего не знать.

– А что еще тебе о нем известно, кроме имени?

– Что он играл на гитаре в рок-группе, принимал наркотики, брюхатил молоденьких девчонок, а после покинул наш город, и больше никто его не видел. Ну разве он не душка?

– У каждой истории всегда есть две версии, дорогая.

«Дорогая»… Никто раньше не называл так Пенелопу. От этого слова в груди возникло странное чувство. Захотелось заплакать, глаза защипало.

– Я нужна ему даже меньше, чем своей матери, которая бросила меня под кустом, – прошептала она. – Какие родители поступят так со своим ребенком?

– Может, у нее не было выбора? – Рэйф крепче обнял собеседницу, прижавшись к ее макушке щекой, словно чувствуя страдания Пенелопы или желая облегчить ее боль. – Я должен кое-что тебе рассказать. Это случилось несколько недель назад, через день после того, как мы… через день после свадьбы. – Я отправился на вечеринку со старыми приятелями – ребятами из рок-группы, в которой я когда-то играл. Там была одна девушка…

«О нет! Неужели он собирается рассказать мне о том, что у него есть женщина, и то, что было между нами – лишь ничего не значащая связь?» – мелькнуло в голове у Пенелопы, и она вся подобралась, ожидая этого тяжелого удара.

– Она журналистка. Кажется, ее зовут Джули.

Пенелопа не желала знать этих подробностей. Она напрягла все мускулы, готовая вырваться из объятий Рэйфа и исчезнуть из его жизни.

– Ладно, не важно, как ее зовут. Она интересовалась одной историей. О ребенке, которого все называют Малютка Икс.

Пенелопа замерла. Вместе с облегчением от того, что сейчас не последует рассказ о женщине, нахлынул и страх.

– Малютка Икс была найдена под кустом тридцать лет назад, во время музыкального фестиваля в Локсбери.

По щекам Пенелопы заструились слезы.

– Это была я, – прошептала она. – Через пару недель мне исполнится тридцать.

– Полагаю, тебе не хотелось бы, чтобы у тебя на пороге появились репортеры с расспросами?

– Нет! – Пенелопа крепко зажмурилась. – Тем более не хочу, чтобы они доставали дедушку и бабушку. – Она тяжело сглотнула. – Как думаешь, журналисты докопаются до истины?

– Не знаю. Удивлен, что эта история так долго держалась в секрете.

– Дедушка занимал в те годы высокий пост в полиции. Он надавил на кое-какие рычаги, чтобы правда не всплыла. Конечно, люди знали, что моя мать умерла, но, уверена, никто и понятия не имеет, как она умерла и где в тот момент находилась.

– Значит, никто не свяжет воедино тебя и Малютку Икс, – заявил Рэйф, но в голосе его не чувствовалось уверенности.

– Мне нужно идти, – вскинулась Пенелопа. – Наверное, стоит поговорить с дедушкой и предупредить его.

– Не уходи. Побудь еще. – Рэйф крепче сжал объятия. – На улице все еще идет дождь. Почему бы не подождать до утра?

На мгновение Пенелопа представила, как было бы здорово отбросить все тревоги и проспать всю ночь на плече Рэйфа. А утром он, может быть, снова занялся бы с ней любовью.

– Вообще-то Джули завтра приедет ко мне в офис. Я предложил в качестве благотворительного жеста бесплатно устроить фейерверк на закрытии фестиваля. Если хочешь, я мог бы в разговоре узнать, что она успела выяснить, и попытаться отговорить ее от этой затеи. Скажу, что если она будет и дальше копать, то разрушит жизни людей, а потому лучше оставить в покое эту старую историю.

Он так поступит? Ради нее?

– Спасибо! Если ты это сделаешь, я буду перед тобой в большом долгу.

– Ты ничего не будешь мне должна. – Рэйф улыбнулся. Я же сказал, Пенни, что ты мне нравишься. Очень.

– И ты мне тоже.

Она снова забылась в поцелуе, отбросив все заботы. Так легко было утонуть в наслаждении, когда они с Рэйфом ласкали друг друга!

Лишь одна мысль не давала покоя: «нравится» – это было неверное слово для описания ее чувств к этому человеку.

Ведь с ним Пенелопа ощущала себя защищенной, избранной. Даже любимой – пусть это и была лишь фантазия с ее стороны.

Что касается ее, она на самом деле любит Рэйфа Эдвардса – наверное, еще с того момента, когда он выбрал для своего шоу песню, под которую она танцевала. Ну разве можно не влюбиться в мужчину, который выбирает твою любимую песню? В мужчину, которого ты изумляешь.

Да, Пенелопу пугало, что всем может стать известно стыдное прошлое ее родителей. Но этот страх мерк перед силой ее чувств к Рэйфу. И сейчас ей так хотелось насладиться, пусть даже недолго, счастьем, о котором она раньше и не подозревала. А завтра будь что будет.