Возвращаясь из Локсбери-Холл, Пенелопа гнала свою машину так, словно за ней по пятам мчались все гончие ада.

Ужасное прозрение пришло к ней, когда она лежала в объятиях Рэйфа. Ей казалось, что она парит на крыльях наслаждения. Никогда и нигде ей еще не было так хорошо. Так безопасно…

И тут вдруг у нее в голове раздался голос ее бабушки: «Что ты натворила, Пенелопа? Боже мой! Это снова в тебе говорит кровь твоей матери. Плохая, испорченная девчонка!»

И вновь ожили ее страхи. Всю жизнь она боролась с искушениями и вдруг одним махом отказалась от этой борьбы.

Ради секса. Похоти. Одного из смертных грехов.

А ее партнер по прегрешению только подлил масла в огонь: «Это всего лишь секс, детка. Ну ладно, пусть даже отличный секс, но… Эй, подумаешь, делов-то. Не заморачивайся. – Он и понятия не имел, что это значит для нее. И не волнуйся насчет случайной беременности».

Как будто то, что он воспользовался презервативом, сняло все проблемы. Может, так и есть в том мире, откуда он явился. В мире, которого Пенелопа всегда избегала, где балом правят секс, наркотики и рок-н-ролл. К которому принадлежала ее мать.

Пенелопа оделась и, стараясь держаться с достоинством, покинула спальню. На первом этаже, к счастью, уже не было гостей – лишь персонал делал уборку, и музыканты собирали свою аппаратуру. Пенелопа зашла в гардеробную и просидела там довольно долго, надеясь, что ее перестанет сотрясать дрожь и перестанут терзать воспоминания об объятиях Рэйфа. Нужно было думать о них, как о чем-то ужасном, а вместо этого казалось, что это были лучшие мгновения ее жизни.

«Нет! – сверлила мозг мысль. – Нельзя позволить себе стать порочной!»

Джек, взглянув на лицо вошедшей в кухню Пенелопы, ту же ее обнял и сказал:

– Все закончилось, милая. Тебе нужно отправиться домой и выспаться, я сам тут все закончу. Все остатки я уже упаковал и уложил в твою машину. У ребятишек будет славный воскресный обед. – Он обнял ее крепче. – Ты это сделала. Отличная работа! Можешь гордиться собой.

Кое-как Пенелопа добралась до своей квартирки, расположенной над небольшим кухонным цехом, использовавшимся в первые годы существования ее компании. Теперь у фирмы появились другие производственные помещения, гораздо просторнее, которыми заправлял Джек. Но этот цех был полон воспоминаний, а потому дорог Пенелопе. Она вынула контейнеры с едой из машины и отнесла в холодильник, а затем заперла входную дверь, надеясь, что гнавшиеся за ней адские гончие останутся снаружи. Однако те последовали за ней в спальню и расселись вокруг кровати, словно вот-вот готовые броситься на нее и загрызть.

У одной из них было лицо бабушки Пенелопы – Луизы Коллинз. Холодное, с написанным на нем отвращением. Рот полон острых зубов, готовых вместе с каждым обвинением срывать с костей куски плоти.

У другой гончей было лицо Рэйфа: глаза горели желанием, а высунутый язык обещал неведомые доселе наслаждения. Когда Пенелопа расстегнула серебряное платье, на лице монстра появилась ухмылка, и ей показалось, что это руки Рэйфа раздевают ее. Тело охватил приятный жар. Но почему не боль? Наверное, во всем виновата дурная кровь. Отчего же еще этот жар смог так быстро распространиться, проникнуть в каждую клетку тела?

Пенелопа швырнула в угол скомканное серебряное платье. Никогда больше она его не наденет!

Заснуть, похоже, не получится, даже несмотря на крайнюю усталость. Страшила мысль о том, что нужно выключить свет и остаться наедине с чудовищами, созданными ее разумом.

Пенелопа решила, что сейчас лучше будет выпить чашку горячего шоколада и приготовить торт, который она обещала испечь на день рождения своему деду. Праздничный ужин по этому случаю состоится завтра. Впрочем, нет. Уже сегодня. Ведь воскресенье началось несколько часов назад. Еще до фейерверков и до того ее безрассудного поступка. Лучше о нем не думать. Действовать на автопилоте, занимаясь тем, что у нее получается лучше всего.

И Пенелопа начала готовить торт. На это уйдет несколько часов. А может быть, она даже провозится до самого утра, а после сразу же отправится в детский приют Локсбери, чтобы приготовить там воскресный обед для его обитателей.

Рэйф не мог понять, что за чувство его гложет. Неужели вина?

Но он не сделал ничего плохого. С самого детства он не считал зазорным нарушение правил, если при этом никому не причинялся вред. Кроме случаев, когда задевалось самомнение людей, считающих, что они имеют право тебя контролировать, раз они умнее, богаче или даже просто старше.

Рэйф язвительно фыркнул, натягивая джинсы. Взрослые были ему не указ с тех пор, как ему исполнилось шестнадцать.

В те далекие времена его скорее бы рассердило не то, что он нарушил какое-то правило, а то, что его на этом поймали. Сейчас Рэйф тоже был немного рассержен и, уж точно, раздражен. Пенелопе не меньше, чем ему, хотелось секса, так почему после того, как ее затуманенные желанием глаза снова прояснились, она выглядела так, словно весь мир рухнул?

Да уж. И зачем только он ее соблазнил? Почему после разлегся голый, закинув руки за голову, и попытался представить все в таком свете, будто ничего особенного не произошло? Неужели он и в самом деле ляпнул Пенелопе, что переживать не о чем: ведь опасности залететь нет?

Ему повезло, что в кармане завалялся презерватив. Мысль о незащищенном сексе пугала Рэйфа. Он всегда предохранялся – это было его непреложным правилом. Иначе на свет мог появиться ребенок – ранимое существо, которому мог быть причинен вред. Рэйфу даже думать об этом не хотелось.

Пенелопа Коллинз натянула платье, снова превратившись в бездушную чопорную особу, и ушла. Неудивительно, что Рэйф избегал таких. Но это непонятное, гложущее его чувство, кажется, не скоро утихнет.

Он даже не расправил смятую постель перед тем, как выйти в коридор. К чему? Ведь он теперь хозяин всего особняка вместе с мебелью. В этой комнате он собирался устроить свою спальню. Но, черт возьми, сможет ли он спать тут, не вспоминая о том, что тут сегодня произошло?

Не в том ли причина его раздражения? Может, все дело в том, что он понимает: это свидание с Пенелопой больше никогда не повторится? Впрочем, мечтать о таком – сумасшествие. К чему свидания, после которых остается такое паршивое чувство?

Спускаясь по лестнице на первый этаж, Рэйф бросил взгляд на мужчину, выходящего из бальной залы. Это был его старый друг. Один из немногих его хороших приятелей, с которыми Рэйф, увы, общался нечасто в последние годы, потому что жизнь их развела в разные стороны.

Он почувствовал себя неловко. А вдруг друзья уже исключили его из своего круга, сочтя, что Рэйф теперь слишком важная птица, чтобы с ними тусоваться?

Но, заметив его, старый приятель расплылся в улыбке:

– Привет, чувак! Какими судьбами!

– Неряха, привет! Рад тебя видеть. Давай помогу. – Рэйф взял у него один из больших кофров с барабанными тарелками и стойками. – Слышал, как вы с парнями сегодня играли. По-прежнему круто звучите.

– Спасибо, чувак. Нам не хватало в некоторых каверах твоих соло на саксофоне. Например, в песне Адели. Знали бы, что ты здесь, обязательно вытащили бы тебя на сцену.

– Я был слегка занят. Видел сегодня фейерверк? Моя работа. Уже много лет не делал такое сам. Было весело.

– Класс! – похвалил Неряха.

Дойдя до автостоянки, он плюхнул на землю рядом с фургоном свои кофры, прислонился спиной к машине, ловко сделал самокрутку с марихуаной и предложил ее Рэйфу, но тот отказался:

– Я наконец завязал.

– Правда, что ли? Чувак, ну ты даешь!

Неряха зажег «косяк» и глубоко затянулся, разглядывая старого приятеля сквозь дымок от травки. У Рэйфа снова возникло чувство неловкости от понимания, что их отношения изменились, потому что изменился он сам.

– Неужели завязал и со всеми остальными своими пороками? – поинтересовался Неряха.

– Не… – ухмыльнулся Рэйф. – Некоторые слишком клёвые, чтобы от них отказываться.

«Секс, например», – добавил он мысленно.

Неряха, громко заржав, хлопнул его по спине, и чувство неловкости испарилось. Вскоре к ним подошли остальные музыканты из группы «Отклонение» и встретили Рэйфа с шумным восторгом и упреками за то, что он так долго где-то пропадал.

Заканчивая загружать аппаратуру в грузовик, старые друзья предложили Рэйфу:

– Не желаешь тряхнуть стариной? Завтра мы играем на вечеринке. А нет, уже сегодня. Ты с нами?

– Еще бы!

Мэтт, вокалист группы, ухмыльнулся:

– Тогда придется разослать еще пару-тройку приглашений. Думаю, кое-кто захочет снова тебя увидеть.

Неряха прыснул от смеха:

– Ага… Типа тех близняшек из Туикнема.

Неожиданно снова воцарилась тишина. Музыканты переглянулись. «Все еще пытаются понять, насколько я изменился, – подумал Рэйф и весело покачал головой:

– О, нет! Неужели они до сих пор в тусовке? И по-прежнему одеваются, как подружки ковбоя?

– Разумеется. – Неряха дружески заехал ему кулаком в плечо. – И они ужасно будут рады встрече, ковбой.

– Договорились. Только скажите, где и во сколько будет эта вечеринка.

Неприятное чувство, досаждавшее Рейфа, почти исчезло, и оставалось надеяться, что скоро оно забудется.

Детский приют находился на противоположном от Локсбери-Холл конце города. И это здание, видавшее виды, как и прилегающая к нему игровая площадка, совсем не походило на пышный особняк.

Но Пенелопа чувствовала себя здесь как дома. Мэгги и Дэйв, опекуны приюта, как всегда, встретили ее с той же радостью, что и в первый раз, когда она привезла в приют продукты, оставшиеся после организации большого банкета.

Мэгги и Дэйв были ровесниками бабушки и дедушки Пенелопы и относились к ней как к своей дочери.

Она приезжала сюда снова и снова. Мэгги даже не подозревала, что Пенелопа специально что-нибудь готовит или печет для приютских детишек, если на текущей неделе не оставалось вкусностей после банкетов. А когда этот секрет открылся, Мэгги крепко обняла ее и сказала:

– Ты нам нужнее, чем бесплатная еда, лапочка. Просто приезжай в любое время, когда захочешь.

Пенелопа обожала вместе с Мэгги, самым близким для нее человеком, готовить воскресные обеды. Это стало еженедельным ритуалом, и она свято блюла его.

В приюте жили не только дети-инвалиды, но и те ребятишки, которым пытались подобрать усыновителей. А еще «дети-бумеранги», которые кочевали из одной приемной семьи в другую по той или иной причине. В этом месте всегда было много етей. И много любви.

– Ух ты! Это филе?!

– Оно самое. Джек приготовил на всякий случай лишние порции для вчерашней свадьбы. Там оно подавалось со спаржей и запеченным картофелем, но, думаю, детям больше понравится гарнир из чипсов или горошка.

– Отличная идея. Вот это угощение! Давай приниматься за работу. Почисть пока картофель. Кстати, а разве ты сегодня не готовишь праздничный ужин для деда?

– С меня только десерт, и я уже сделала торт. Так что я свободна до полвосьмого.

Мэгги засияла от радости.

– Вот и славно! Дети разучили для тебя небольшую пьесу и собираются показать ее после обеда. Должна предупредить: она немного нудная.

– Ну уж не нуднее ожидающего меня праздничного ужина. Мэгги, мне почти тридцать, а я по-прежнему получаю строгий взгляд от родных, если вдруг воспользуюсь не той вилкой из столового прибора.

– А как прошла свадьба? Между прочим, даже отсюда был виден фейерверк. Двое мальчишек улизнули из своих кроватей, чтобы посмотреть на салют, и у нас не поднялась рука загнать их в спальню. Так красиво было!

– Правда? А я смотрела на шоу с верхнего этажа Локсбери-Холл.

– Но ведь по лестнице подниматься запрещено!

– У того парня, что делал фейерверк, кажется, было на это разрешение. Ему нужно было наблюдать за шоу сверху, чтобы держать все под контролем.

– И он взял тебя с собой на верхний этаж?

– Э-э-э… – Пенелопа сделала вид, что очень занята выковыриванием картофельного глазка. Вчера Рэйф сделал с ней не только это, но, как бы Пенелопа ни любила Мэгги, она была не в силах признаться ей в таких вещах. Уж Пенелопа знала, что происходит, когда разочаровываешь людей своими поступками, – они перестают тебя любить.

«Представляю, что было бы, узнай бабушка про то, что было у нас с Рэйфом», – подумала она.

Получится ли сегодня вечером скрыть от Луизы Коллинз свою тайну? Прежде стоило всего лишь подумать о чем-то, находящемся под запретом, как бабушка всегда это чувствовала и добивалась от внучки признания. «Впрочем, я уже давно не ребенок. Не пора ли перестать бояться бабушкиных упреков?» – попыталась подбодрить себя Пенелопа.

Это одно из самых классных соло на саксофоне всех времен и народов! Рэйф впервые услышал композицию «Бейкер-стрит» Джерри Рафферти будучи озлобленным, лишенным иллюзий шестнадцатилетним подростком, и эта музыка тронула его душу. А узнав, что она была написана в тысяча девятьсот семьдесят восьмом, в год его рождения, он прикипел к ней всем сердцем. Рэйф стал считать эту песню «своей», и ему захотелось научиться играть на саксофоне для того, чтобы эта музыка лилась из-под его пальцев.

И вот теперь, двадцать лет спустя, он может сыграть ее с закрытыми глазами. Сыграть так, словно саксофон – продолжение его тела, его голос, печальный плач, в котором звучат ноты протеста и надежды. Рэйф настолько сроднился с этим инструментом, что даже если порой месяцами не было времени достать его из кофра, все равно слышал в голове его звук и ждал, когда появится возможность сыграть.

И до чего же ему хотелось это сделать сегодня, чтобы избавиться, наконец, от терзающего душу непонятного чувства. Оно не проходило, как Рэйф ни старался отвлечь себя работой: собирал обуглившиеся остатки картонных трубок от фейерверков, разбирал плавучую платформу на озере. Но при этом он все равно понимал: воспоминания о том салюте, который должен был ознаменовать его вступление во владение Локсбери-Холл, теперь навсегда будут в его памяти связаны с Пенелопой. С женщиной, которую он не ожидал встретить в своей жизни и больше никогда не встретит.

Ну и подумаешь! Теперь он сможет о ней забыть. «Бейкер-стрит», только что сыгранная, снова сотворила чудо.

– Это было круто, чувак! – воскликнул Неряха, который и сам выложился на все сто, исполняя свою партию ударных. Впрочем, классно сыграли и остальные музыканты «Отклонения»: гитаристы и клавишник Стефан. Теперь можно было насладиться холодным пивом, сидя на одном из старых диванов, которых хватало на заброшенном складе. В этом здании группа репетировала и устраивала вечеринки.

– Из всех наших каверов «Бейкер-стрит» – лучший, – согласился Стефан. – Но пора снова начать работу над собственными песнями.

Рэйф сделал большой глоток пива и заявил:

– Кстати, я тут подумываю: не открыть ли мне фирму звукозаписи.

У Стефана отвисла челюсть, и он застыл, так и не донеся бутылку пива до рта, а потом посмотрел на Неряху, который покачал головой. «Неужели эти слова опять увеличили между нами дистанцию?» – подумал Рэйф. Да, у него появились деньги. Такие, о которых большинство может только мечтать. Но разве он стал другим? Он по-прежнему любит своих старых друзей.

Рэйф пожал плечами и произнес небрежно:

– Можно было бы заняться новым бизнесом. Взрывать всякие штуки – уже не так популярно, как прежде.

Это было неправдой, но сегодня, когда Рэйф понял, насколько тесно переплелись в его сознании мысли о фейерверках и Пенелопе, ему неожиданно захотелось оставить профессию пиротехника.

– Поменяй круто жизнь, – улыбнулся справившийся с оторопью Неряха. – Снова вернись в группу и наслаждайся исполнением разных каверов на именинах и свадьбах. И, как мы, тоже сможешь выучить наизусть все песни «АББЫ».

Дружный смех эхом отразился от стропил склада. Похоже, друзья простили Рэйфу то, что он так изменился. И до чего же здорово было это понимать!

Одна из туикнемских близняшек, симпатичная блондинка в ковбойской шляпе, юбке из шотландки и расстегнутой рубашке, завязанной на животе узлом, плюхнулась рядом с Рэйфом на диван и сказала с недовольной гримасой:

– А чем вам не нравится «АББА»? Под нее классно танцевать.

– Верно, детка. – Вторая двойняшка, похожая на сестру как две капли воды, уселась по другую руку от Рэйфа и предложила ему: – Пойдем потанцуем?

Гости уже вовсю отплясывали под звуки проигрывателя с автоматической сменой треков. Под потолком висел дым от сигарет с марихуаной. Вечеринка была в самом разгаре, и, похоже, продлится до самого утра.

«Боже правый, неужели я становлюсь слишком старым для подобных развлечений?» – Эта мысль вызвала приступ усталости, и Рэйф произнес:

– Мне сегодня надо уйти пораньше. Завтра с утра заседание правления. Мы подаем заявку на проведение новогоднего фейерверка в Лондоне. Это большой заказ.

– Ну вот, – проворчал Неряха. – Мы только что тебя нашли, и ты уже опять собираешься исчезнуть?

– Ни за что. Я тут неподалеку купил дом.

– Правда?

– Да. Учитывая то, как я жил до этого, мне показалось, что пришла пора где-нибудь осесть.

Разумеется, Рэйф не собирался пока рассказывать друзьям, какой именно дом купил, чтобы не пугать их размерами своего состояния.

Стефан рассмеялся:

– Значит, сначала появится дом, а после жена и дети, а?

Я не настолько глуп, чтобы жениться, – фыркнул Рэйф.

Близняшки прижались к нему с обеих сторон.

– Не делай этого, Рэйфи. Жена не захочет играть с тобой в те игры, в которых мы мастерицы.

Это точно. При слове «жена» перед глазами сразу возник образ женщины, желающей держать все под контролем, требующей, чтобы все было так, как хочет она.

Вроде Пенелопы Коллинз.

Мягкие полушария грудей двух близняшек, способные привести в восторг любого мужчину, сейчас почему-то не привлекали Рэйфа. Да, девицы не прочь переспать с ним. Не исключено, секс будет неплохим, но, скорее всего, покажется неинтересным, приевшимся. Тем более после той ночи в Локсбери-Холл, когда стало ясно, что секс с женщиной может снова быть таким восхитительным, поражающим новизной.

Рэйф вздохнул: проклятое гнетущее чувство опять вернулось.

В наступившей тишине Неряха вдруг заявил:

– Между прочим, не только у тебя дела идут в гору. В следующем месяце мы выступаем хэдлайнерами на фестивале.

– Музыкальный фестиваль Локсбери? – Рэйф присвистнул. – Респект, чувак. – И тут же нахмурился. – Я думал, эту тусовку прикрыли много лет назад. Сейчас полно более крупных фестивалей типа того, что в Гластонбери.

– Ну да, его не проводили уже лет десять. Но в этом году фестивалю исполнилось бы тридцать лет. Местные власти решили, что, если его провести, это станет классным путешествием в прошлое и поднимет интерес к Локсбери у туристов.

– Звучит прикольно. Вам нужно сыграть обязательно что-то из своего.

– Ты тоже мог бы с нами сыграть, приятель. Тебе понравится наш нынешний стиль: смесь «Пинк Флойд» с Мит Лоафом.

Тут музыканты заспорили, к какому же все-таки стилю можно отнести их музыку.

Одна из близняшек обняла Рэйфа за шею.

– В одном из музыкальных журналов будет целый разворот с репортажем об этом фестивале. Вон, видишь там Джули? Она журналистка и пишет статью. Ты знаешь, что на самом первом фестивале в Локсбери умерла девушка?

– Нет. На самом деле?

– Неправда, – отозвалась вторая близняшка. – Та девица просто потеряла сознание во время концерта. А умерла пару дней спустя. Из-за передоза наркоты. Ведь так, Джули?! – крикнула она журналистке.

Та подошла к их компании и села на подлокотник дивана.

– У меня есть история куда интереснее. Про Малютку Икс.

– Что еще за Малютка Икс?

– Ребенок, найденный под кустом, когда разбирали сцену после первого фестиваля. Маленькая девочка. Судя по всему, ей на тот момент было всего несколько дней от роду.

– Значит, ей сейчас почти тридцать, – одновременно поежились близняшки. – Она уже старая.

Рэйф больше не слушал их болтовню, потому что у него в голове эхом зазвучали слова Пенелопы: «Моя мать бросила меня, когда я была маленькой, а после она умерла. Я понятия не имею, кто мой отец».

Черт возьми, неужели это и есть Малютка Икс? Ведь журналистка обязательно вытащит на свет старую историю, чем причинит боль Пенелопе. Нужно ее предупредить. На всякий случай.

«Это не твое дело», – напомнил себе Рэйф. Да и меньше всего он хотел, чтобы они снова встретились с мисс Коллинз.

Допив пиво, он с трудом вырвался из цепких объятий близняшек и встал, чтобы уйти. Ему больше не было весело на этой вечеринке.

Вернувшись из приюта домой, Пенелопа переоделась для праздничного ужина в юбку, шелковую блузку и сшитый на заказ жакет. Не забыла она и надеть жемчужное ожерелье, подаренное бабушкой и дедушкой на совершеннолетие. Вместе с ним она тогда получила от них взаймы сумму, необходимую для начала собственного бизнеса.

На данный момент этот долг уже почти весь выплачен, и она все ближе к тому, чтобы перестать от кого-либо зависеть. «Ты ведь уже взрослая», – напомнила себе Пенелопа, поднимаясь по ступеням элегантного старинного особняка в пригороде Локсбери. Подойдя к двери, она глубоко вдохнула и нажала кнопку звонка. Хотя у Пенелопы были ключи от черного хода, пользовалась она ими редко.

Бабушка, встретив внучку, еле коснулась ее щеки поцелуем, и сразу вспомнилось детство: Луиза Коллинз отводит тянущиеся к ней тонкие ручонки Пенелопы и говорит: «Не обнимай меня. Терпеть не могу, когда меня обнимают!»

– Как ты, мама?

– Прекрасно. А ты? – не дожидаясь ответа, бабушка воскликнула: – О! Это торт? Дай посмотрю. «Мадера»?

– «Красный бархат».

– О! – Человек, не знакомый с Луизой Коллинз, расслышал бы в ее возгласе лишь восторженное удивление. Но Пенелопа различила в нем скрытое неодобрение, и сразу вспомнилось, как бесчисленное множество раз она безуспешно пыталась завоевать любовь бабушки, которая лишь терпела свою внучку. Казалось бы, давно пора было оставить эти попытки, но, как бы то ни было, в глубине души Пенелопа любила бабушку.

Воцарившееся в разговоре неловкое молчание нарушило появление еще одного человека. Может, именно ради него Пенелопа не переставала надеяться растопить сердце бабушки.

– Дедушка! С днем рождения!

На этот раз поцелуй и объятия были искренними. Дуглас Коллинз, всеми уважаемый отставной офицер полиции Локсбери, обожал свою внучку. А она считала самыми счастливыми моментами своей жизни то время, которое они проводили вместе, когда дед не был занят работой. В такие дни он обнимал Пенелопу, говорил, что любит ее, брал с собой на рыбалку или в магазин, чтобы тайком купить подарок на день рождения своей жене.

Зато Луиза Коллинз даже не разрешала называть себя бабушкой. Она твердила: «Ради бога, Пенелопа, мне ведь было всего сорок три, когда тебя подбросили к нашим дверям. Я слишком молода, чтобы зваться бабушкой». И потому Пенелопа звала ее мамой.

– Мне отнести торт на кухню?

– Погоди, дай-ка взглянуть. – Дуглас Коллинз приподнял крышку коробки. – Луиза, ты только посмотри на эти розы! Не правда ли, они просто сказочные?

Та в ответ лишь промычала что-то неразборчивое и обратилась к Пенелопе:

– Не задерживайся на кухне, чтобы поболтать с Ритой. В гостиной уже разлили по бокалам шампанское.

При взгляде на Риту сразу вспоминалась поговорка о том, что нельзя доверять тощему повару. Рита была толще даже, чем далеко не худенькая Мэгги. Она крепко обняла Пенелопу и похвалила торт:

– «Красный бархат»? О! Скорее бы его попробовать. Оставишь мне кусочек?

– Тебе должен достаться первый кусок, Рита. Ведь это ты когда-то давала мне первые уроки кулинарии.

– Но это не я научила тебя делать такие шикарные розы. Всегда говорила, что ты – смышленая девочка.

– Я чувствовала себя такой, только пока жила здесь. Неудивительно, что, в конце концов, я стала кондитером.

– Ну, теперь-то ты взлетела гораздо выше. Как прошла свадьба?

– Замечательно. Когда репортажи о ней появятся в прессе, я тебе принесу парочку журналов почитать.

Из глубины дома донесся звон колокольчика. Собеседницы заговорщицки переглянулись.

– Я подгадаю, когда моих стариков не будет дома, и мы с тобой как следует поболтаем за чашечкой чаю, – улыбнулась Пенелопа.

– С удовольствием, милая. А теперь иди и насладись общением с родными. Поспеши, а то ее светлость снова позвонит в свой колокольчик.

Пенелопа подумала, что на самом деле уже наслаждалась сегодня общением с родными: сначала с Мэгги и Дэйвом, а затем с Ритой, рядом с которой всегда искала убежища в детстве. С этими людьми, в окружающей их суетливой обстановке, среди запахов еды, Пенелопе всегда было тепло.

Зато в натопленной гостиной, несмотря на пылающий в огромном камине уголь, Пенелопа ощутила холод. Наверное, из-за царившего там идеального порядка и атмосферы официального визита. Не помогло расслабиться и выпитое за здоровье именинника шампанское. Его вкус напомнил события прошлой ночи, когда Пенелопа взяла Рэйфа за руку, и он повел ее вверх по лестнице.

Только этих воспоминаний сейчас не хватало! Пенелопа закрыла глаза, прочла мысленно короткую молитву и отпила еще игристого вина.

– Ты выглядишь усталой. – Эти слова в устах бабушки прозвучали словно оправдание тому, что внучка, пренебрегая манерами, слишком быстро опустошила свой бокал. – Надеюсь, ты сегодня успела отдохнуть вместо того, чтобы изображать повара в том сиротском доме.

– Мама, сиротских домов больше не существует.

– Мне это известно.

– Благотворительная деятельность – это похвально, Луиза. Тебе это известно лучше, чем кому-либо еще. – В этой фразе весь Дуглас Коллинз: одновременно и миротворец, и защитник своей горячо любимой жены. Он всегда так себя вел. Например, он оправдывал все многочисленные наказания и выговоры, которые Пенелопа получала от бабушки, твердя: «Она всего лишь пытается оградить тебя от грозящих тебе опасностей, милая. Мы знаем, каково это – потерять свою драгоценную малышку».

– Эти дети из приюта – никчемные отбросы общества, и они никому не нужны. Их родители тратили все деньги на алкоголь и сигареты и не желали придерживаться установленных обществом ограничений, я уж не говорю об их корнях…

– Дурная кровь, – пробормотала Пенелопа, направляясь к ведерку со льдом, в котором охлаждалась бутылка шампанского.

– Вот именно, – отозвалась Луиза.

Возникшей в разговоре долгой паузы было достаточно, чтобы в голове Пенелопы снова прозвучали слова ее бабушки, уже давно надоевшие, словно заезженная пластинка: «Дурную кровь изменить нельзя. Но с ней нужно бороться. А иначе сама знаешь, что будет».

Да. Пенелопа знала.

Она кончит так же, как и ее мать.

Ведерко с шампанским стояло на журнальном столике недалеко от камина, и взгляд Пенелопы упал на каминную полку, где в рамках стояли семейные фотографии. Вот она, Пенелопа, на снимке из фотоателье, в платье, украшенном кучей рюшечек, и с игрушечным медведем в руках. Здесь ей года три.

А вот, по другую сторону от старого свадебного портрета бабушки и дедушки, стоит фото другой девочки. У нее такие же, как и у Пенелопы, светлые волосы, но кожа гораздо белее, а глаза голубые. Это один из немногочисленных снимков матери Пенелопы, Шарлотты Коллинз, сделанных до того, как та пустилась во все тяжкие.

Разумеется, в этом была виновата не кровь Коллинзов. Дурная кровь была у того парня, что сбил Шарлотту с толку. Его гены одержали верх над ее генами, и потому Пенелопа родилась с карими глазами и кожей смуглее, чем у матери. Это служило постоянным напоминанием чете Коллинз о том, кто разрушил их идеальную семью.

Луиза грациозно поднялась.

– Пойду скажу Рите, что можно подавать суп. Проходи в столовую, Пенелопа.

– Уже иду, – ответила она, твердо решив сперва опустошить еще один бокал шампанского. Ей это необходимо, чтобы во время предстоящего ужина не сорваться в разговоре и не рассориться с бабушкой. Не хотелось расстраивать именинника.

Хуже всего то, что Пенелопа теперь знала, каково это, когда поддаешься влиянию «дурной крови». И оказалось, это куда веселее, чем праздничный ужин с родными.