Зачем увиливать или стараться подсластить пилюлю?

– Я беременна. – Элис не смогла придумать другого ответа, да и что тут придумаешь? Наверное, было бы легче произнести эти слова, если бы она смогла перевести дух, опомниться, но сейчас Дарио здесь, так что ничего не остается, как сказать ему правду. И она хочет, чтобы правда прозвучала. С этого момента – только правда, и больше ничего.

– Я беременна, – повторила Элис. Теперь в ее голосе прозвучал страх, и этот страх скрыть она не смогла.

Молчание. Она не осмелилась обернуться и посмотреть на Дарио, чтобы по его лицу понять, что он чувствует. Почему он молчит? Пусть скажет что-нибудь, что угодно, только бы знать, как ей быть, понять, о чем он думает.

Дарио шумно выдохнул. И это все.

– Ты уверена? – наконец произнес он и резко развернул ее лицом к себе.

– Конечно, я уверена! Я умею читать! – Она помахала белой полоской и сунула ему под нос, чтобы он сам все увидел. – Беременна. Вот что здесь написано. Беременна! Я жду ребенка. Твоего ребенка, Дарио. Если ты спросишь как, то я…

– Не спрошу, – безжизненным тоном ответил он. – Я прекрасно представляю, каким образом ты забеременела. Но когда… В ночь перед тем, как у тебя началась мигрень?

– Или после… тогда на террасе. – Нелепо краснеть, вспоминая это, но Элис чувствовала, как щеки у нее заливает краска. – Меня тошнило, поэтому я два дня не принимала таблетки.

Она не думала о последствиях, когда соблазняла его на залитой солнцем террасе. О последствиях, которые сейчас стали реальностью.

Это последнее, чего ждал Дарио, когда почувствовал: что-то происходит. Хотя надо быть идиотом, чтобы не подумать про это в первую очередь. Но именно о такой возможности он даже не думал. Он пользовался презервативом за исключением двух раз, но и тогда он знал, что Элис принимает противозачаточные таблетки.

Но он совсем забыл про ее мигрень. В те дни ни одна таблетка не могла удержаться у нее в желудке, поэтому нет ни малейшего сомнения, когда это произошло или где.

Оставался единственный вопрос: что с этим делать?

В первую минуту ответа не пришло. Все, о чем он мог думать, – это то, что Элис беременна его ребенком. Взгляд переместился на ее живот – плоский – и на бедра в узких джинсах, которые она надела для поездки. Никаких признаков. Да и откуда? Еще слишком рано.

Но как что-то такое невидимое могло потрясти его не менее сильно, чем если бы он получил удар в челюсть?

Он будет отцом…

– Это был тот случай… особенный…

Дарио увидел, что его слова поразили ее. Розовые полные губы приоткрылись, словно она собиралась ответить ему. Но она ничего не сказала, лишь удивленно на него смотрела. Неужели она сомневается в том, что он сказал правду? Господи, да у него все тело заныло от воспоминаний…

– Но я же знаю… я знаю, что ты не… – Она запнулась.

«Я не семейный человек». О, когда он произносил эти слова, то был абсолютно уверен в этом. И до сих пор не желает встречаться ни с кем из членов его семьи – так называемый отец для этого постарался. Ту семью он не знал. Боже, сейчас он сам создал семью… они с Элис создали. Он не представлял, что это возможно, старался, чтобы этого никогда не произошло, поэтому он не готов… не знает, как относиться к случившемуся.

«Я не семейный человек».

Но он будет… отцом.

Он потратил столько лет в тщетных попытках достучаться до отца, которого у него никогда не было, так что откуда, черт возьми, ему знать, как быть родителем? Может, этому учатся на примере? Наблюдают, как вел себя отец…

Черт, нет! Он содрогнулся при мысли, что может стать похожим на человека, который был способен лишь переспать с его матерью. Хенри Кавано никоим образом нельзя назвать настоящим отцом, кроме как биологическим.

Ему не с кем себя сравнивать, не на что опереться. Никто ему не подскажет, какой должна быть семья.

Куда все это приведет? Он растерян, но и Элис, судя по ее виду, растеряна не меньше, чем он.

– Я…

Он открыл рот, чтобы ответить ей, но на секунду заколебался. Этой секунды было достаточно, чтобы она нарушила молчание:

– Не беспокойся. Я ничего у тебя не попрошу.

Если она думала унять его гнев, то не могла поступить хуже. Он бросил на нее такой грозный взгляд, что у Элис перед глазами все поехало и ей пришлось ухватиться за кресло.

– Тебе не придется ничего просить, – холодно бросил он. – Я сознаю свой долг. Я выделил тебе содержание, как только мы поженились… хотя я не заметил, чтобы ты что-то потратила.

Элис покоробило, когда ледяной взгляд синих глаз пробежал по ее старым джинсам и незатейливой свободной красной блузке. Выходит, он считал все сделанное для нее своим долгом. Это невыносимо. И к ребенку он так же стал бы относиться? Считал бы свое участие в жизни ребенка исключительно своим долгом?

– С чего мне просить у тебя что-нибудь? Мне не на что тратить деньги. Ты покупал мне одежду и после свадьбы, ты купил мне столько украшений, что мне их за всю жизнь не сносить. Я жила на вилле в Тоскане… как во дворце. И вот сейчас здесь, в пентхаусе…

Она обвела рукой огромное помещение с большими зеркальными окнами, из которых открывался вид на Лондон. Хмурое лицо стало ей ответом, и ноги у нее затряслись. Господи, неужели он решил, что она считает эту квартиру своим домом? Этого ведь никогда не будет? Сейчас все кончится?

Он не обговорил, сколько продлится их брак по расчету. Неужели так скоро конец? Конечно, новости, которые она на него обрушила, не согласуются с тем, что ему нужно в жизни. А то страшное письмо в ящике открыло ей, что на самом деле ему было нужно. Оказывается, она всего лишь средство для достижения желаемого – чтобы его признал отец… и еще месть.

– Ты меня перекормил подарками…

Слова прозвучали едко, слишком едко, но это от той горькой правды, которую она узнала. Черные брови Дарио сурово сдвинулись. Он, кажется, догадывается, что она еще не все сказала. Но она не намерена просто так его отпустить.

– Что еще, по-твоему, мне нужно?

Что еще кроме мужчины, который захотел бы на ней жениться… по-настоящему? Который любил бы…

Нет! Она отбросила эту мысль. Элис не допустит, чтобы она прокралась ей в мозг, поселилась там… и в ее сердце.

– У нас был контракт.

– Был.

Контракт – это все, что у них было. А она – дура, если позволила себе считать, что может быть что-то большее.

– И я хотела соблюдать контракт, но ребенок… ребенка нет в контракте, – смогла выговорить Элис онемевшими губами. Онемели не только губы, но и тело.

– К черту контракт! Если только…

Он вдруг замолк и прострелил ее горящим гневным взглядом. Она вздрогнула, но подняла подбородок и глаз не отвела. Желудок стянуло болезненным узлом.

– Ты же не предлагаешь аборт?.. – вырвалось у нее.

– Господи, нет… Нет! – выкрикнул он с яростью и ужасом.

Его реакция неудивительна. Ведь в письме, которое она увидела, ясно сказано, что ребенок является существенной частью другого контракта – того, что он заключил со своим дьяволом отцом.

– Но о ребенке ничего не было сказано в предсвадебном контракте.

Потому что они оба не думали, что это случится. Она думала, что защитилась от беременности. Он считал, что она предохраняется… и они рискнули всего один раз.

Но так ли это? О боже, все хуже, чем она думала. Неужели Дарио умышленно забыл о презервативе, чтобы они очутились именно в этой ситуации? Мозг медленно, с трудом переваривал то, что она узнала, что конкретно стояло за действиями Дарио.

Она не сможет жить с ложью.

Пусть ее сердце разорвется, если она уйдет. Но каково ей будет, если она останется, зная, почему он хотел ее, хотел жениться на ней?

– Тебе не нужно оставаться женатым на мне ради того, чтобы все выглядело по-настоящему только потому, что я беременна, – выдавила она сквозь одеревеневшие губы. Холодное отчаяние охватило ее. – Я справлюсь сама…

– И как же ты справишься? Ты оставила работу. Я, разумеется, обеспечу ребенка…

Конечно… Он, конечно, захочет, чтобы было известно, как он выполняет свой долг по отношению к ребенку.

– И… у тебя есть положенное тебе содержание.

– Ты хочешь сказать, что я все равно имею на это право, как твоя бывшая жена?

– Бывшая жена? – У него перекосилось лицо, будто она влепила ему пощечину. – Этот брак не закончился. Мы не расстаемся. Я тебя не отпущу.

Ирония судьбы! Всего несколько часов назад именно эти слова она безумно хотела – мечтала – услышать от него. Скажи он тогда, что хочет, чтобы их брак продолжался, что у него нет намерения с ней расстаться, она решила бы, что ей все это снится. Но сейчас она точно знает, почему он это говорит. Ее надежда рассыпалась в прах, а сладкий сон превратился в кошмар.

– Конечно, ты меня не отпустишь, – желчным тоном ответила она. – Развод тебя не устраивает, да? Ты ведь тогда не выполнишь условия своего отца.

– Какого черта… При чем здесь мой отец?

– Он не заплатит за бывшую жену и ребенка, не так ли? Ему нужен респектабельный брак и законный внук. Ты должен представить ему все, что он требует, – ты же это знаешь, – а иначе ты никогда не сможешь въехать в Кавано-Хаус… семейный дом.

Теперь он понял. Упоминание Кавано-Хаус попало в цель. Элис заметила, куда смотрят синие глаза – на выдвинутый ящик, внутри которого отчетливо виднелось письмо Хенри Кавано.

– Письмо.

Элис говорили, что от любви до ненависти один шаг. Она до конца этому не верила, но сейчас поверила. Дарио стоял перед ней, высокий, грозный и… неотразимый. Мужчина, в которого она влюбилась. Но этот мужчина ее предал. Он лгал ей, использовал ее, чтобы получить то, что хотел. Поступил с ней так же, как и ее родители. Она ненавидела все это. Она ненавидела его за то, как он с ней поступил.

– Да, письмо. Это письмо твой отец послал тебе еще до того, как ты сделал мне предложение выйти за тебя. Ты помнишь, что там написано, или мне напомнить?

– Проклятье… нет.

Ему не нужно напоминать, что написано в том письме. Оно въелось ему в мозг с того момента, как он в первый раз его прочитал. С этого письма все и началось. Он увидел способ, который поможет ему не только разрушить усилия Маркуса сделать Элис своей женой – он сможет осуществить самое большое желание старика Кавано, а сам получит в награду семейное поместье и Кавано-Хаус.

Это письмо направило его в дом семьи Грегори в тот день, когда он узнал о финансовых трудностях отца Элис. О трудностях, которыми решил воспользоваться Маркус и заставить Элис стать его невестой, несмотря на то что она ясно дала ему понять, что не хочет этого.

Проклятое письмо с заманчивым предложением, согласившись на которое он мог бы наладить отношения или, по крайней мере, получить от Хенри Кавано признание того, что он его сын. И даже получить семейный дом, если он, а не его единокровный братец поможет старику осуществить его заветное желание. Мать Дарио мечтала об этом для своего сына до последнего вздоха.

– Мой отец… Кавано написал мне о том, что он изменил свое завещание и готов признать, что я его сын.

– И предложил большую сочную морковку в виде Кавано-Хаус.

– Это не то, чего я хотел.

– Да ну? – Сарказм Элис вонзился в него подобно ножу. Он не может отрицать, что мысль обставить Маркуса, унаследовать то, чего больше всего хотелось его единокровному брату, казалась Дарио самой что ни на есть идеальной формой мести.

Тогда казалась.

– Не может быть, чтобы ты этого не хотел, – бросила ему Элис. – Разве твоя мать не испробовала все, что могла, чтобы заставить отца признать тебя? Ты же сам говорил, что упорно работал, чтобы разбогатеть, надеясь, что он признает тебя своим сыном или хотя бы будет знать о твоем существовании. Разве не так?

– Так.

Он не собирался этого отрицать. Он так думал и этого хотел. Но все кажется теперь чем-то очень далеким.

– Да, я хотел этого. – Или думал, что хотел. Он так долго жил с пустотой в душе, что решил: наконец-то найден выход, чтобы заполнить эту пустоту.

– И ты хочешь ребенка? – Элис коснулась своего живота, того места, где ребенок – его ребенок – должен лежать. Крошечный, но уже успевший все кардинально изменить в его жизни. – Хочешь?

– Черт тебя подери, да!

Он, возможно, понятия не имеет, как быть отцом, но одно знает совершенно точно: его ребенок никогда не почувствует своей ненужности, как было с ним. Он всегда будет рядом и никогда не отвернется от своего дитя. Да он станет самым лучшим отцом на свете!

– Потому что ребенок даст тебе все, чего ты хочешь?

– Да.

Дарио слишком поздно понял, что его ответ можно истолковать по-другому, не так, как он хотел. Она наверняка ему не поверит, если он станет объяснять, что он имел в виду. И не стоит ее винить.

Дарио мысленно послал себя к черту. Как могло получиться, что Элис обнаружила письмо отца до того, как он разрешил эту проблему? Но у него просто не хватило времени. Он как раз собирался ехать к Хенри, чтобы поговорить. Сказать ему, что не желает принимать участия в его интригах и манипуляциях. Он хотел оставить эту мерзость позади, чтобы идти вперед, жить там, где у него есть будущее, а не вязнуть в прошлом.

– Нет, – сказала Элис. Тонкое нежное лицо приняло непреклонное выражение, зеленые глаза были полуприкрыты. И руку с живота она не убрала, словно защищала своего ребенка от жестокости мира.

А может, она защищается от него? Дарио пронзила резкая боль, как от удара ножом.

– Нет. Теперь ты заявляешь права на ребенка… теперь ты «создаешь семью». – Голос у нее зазвенел. – Тебе следует кое-что знать. Я никогда… никогда не допущу, чтобы моего ребенка превратили в орудие торга, как поступил с тобой твой отец. И как он хочет поступить сейчас. О, не надо ужасаться, Дарио. Я не стану препятствовать тебе – ты будешь видеться с ребенком, если захочешь.

– Если я… Ты в этом сомневаешься?

– Да, сомневаюсь. – Глаза Элис вызывающе сверкали. Пусть только попробует ее остановить или перечить ей! – Не забывай, ты не семейный человек.

– Я был дураком, сказав такое, – сердито произнес Дарио, но Элис либо его не услышала, либо нарочно не обратила внимания, решив поставить все точки над «i» раз и навсегда.

– Но я пойду тебе навстречу. Ты сможешь видеться со своим ребенком… когда захочешь. А вот меня ты больше не получишь… даже как свою бывшую жену.

Напряжение, которое не оставляло его ни на секунду, слегка отпустило, но когда она бросила ему в лицо эти слова, то у него внутри все перевернулось.

«Меня ты больше не получишь…»

Это прозвучало подобно захлопнувшейся двери. Звук, который Дарио знал хорошо. Он словно вернулся в то время, когда ему было пятнадцать лет и он стоял на пороге Кавано-Хаус и просил – молил – помочь умирающей матери. А дверь захлопнули у него перед лицом.

«…Даже как свою бывшую жену». Слова, которые она бросила ему, стучали в голове. Он-то думал, что она проверяет его, чтобы посмотреть, как далеко он зайдет в заботах о своем ребенке. Ему ни разу не пришло в голову, что она уже считает себя его бывшей женой… и что их брак закончился.

– Ты меня не получишь, – повторила Элис. – Мне нужно больше, чем секс. Больше, чем содержание, которое ты мне определил.

– Если тебе нужно больше, ты получишь больше. Сколько?

Она не колебалась ни секунды, и он знал, что она скажет, еще до того, как она открыла рот. Ему уже приходилось видеть неприкрытую неприязнь, написанную на лице человека, но такого отвращения он никогда не видел.

– Мне не нужно никакой поддержки… никакого содержания. Мне ничего от тебя не нужно. Все те деньги, которые ты заплатил за долги моих родителей…

– Я мог это себе позволить… и это того стоило…

Деньги дали ему то, чего он хотел, – признания своего отца. Но не слишком ли дорого он заплатил за это признание?

Это того стоило. Элис обхватила себя руками, чтобы унять дрожь. Он говорил об их браке как о прошлом событии – он уже оставил это позади.

– Я хочу сделать это…

– Но я не хочу! Я хочу вернуть тебе часть денег. Ты сделал для меня – для нас – очень много, заплатив долги, спас от Маркуса…

– Это входило в соглашение.

– Но я не могу вот так просто взять все. Сомневаюсь, что я когда-нибудь смогу вернуть тебе то, что ты дал нам. Я всегда буду у тебя в долгу.

– А ты не думаешь, что ты уже выплатила свой долг сполна? – Дарио скривился при слове «долг», словно попробовал отраву. – Ты не думаешь, что то, что ты уже сделала для выполнения нашего контракта, будет считаться оплатой в счет какого-то непонятного долга мне?

Она не в состоянии честно ему ответить, когда он стоит между ней и окном, нависая над ней темным грозным силуэтом.

– С чего мне так думать? – уклонилась она от ответа.

– Ну, если ты подсчитываешь… если действительно хочешь подытожить то, что было заплачено и какие выгоды были получены, тогда…

– Тогда что? Тогда наш брак, оказавшийся таким коротким, должен уменьшить немного мой долг?

Элис чуть не подавилась словами. Неужели он действительно так думает? Что можно подытожить их дни – их ночи – и деньги, потраченные на нее? Ужасный подсчет выгод и потерь. Но он ведь не получил желаемого. Не похоже, что его отец, расчетливый интриган, расплатится с Дарио, если тот не предъявит всего, что старик потребовал.

Да, он и его отец – два сапога пара.

– Так как же? Скажи мне, Дарио, как ты считаешь, какую сумму, по-твоему, я уже компенсировала? Насколько сократился мой долг?

Он ей не ответил, да она и не ждала, что он ответит. Его грозный вид мог бы испугать любую другую женщину, но не Элис. Ее было уже не остановить. Боль и гнев лишили ее страха и осторожности.

– Постой-ка… мы были женаты… сколько? Четыре месяца? Сколько раз мы занимались лю… сколько раз у нас был секс? Десять раз в неделю? Чаще? Даже по этим меркам выходит больше ста пятидесяти раз. Сколько я заработала? Сколько стоит ночь?

– Я не делаю подобных подсчетов.

– Ну, наверное, пора сделать. Потому что мне нужно знать. Сколько из своего долга я уже заплатила тебе? Скажи! – Боль разъедала сердце подобно кислоте. – Я имею в виду, сколько ты обычно платишь проституткам?

Он вздрогнул, голова у него дернулась и буквально отлетела назад, словно она бросила ему в лицо самую ужасную непристойность. Он опустил веки, но она успела заметить, что его глаза из синих сделались почти черными.

– К твоему сведению, я не связываюсь с проститутками, так что деньги здесь ни при чем. Все женщины, которые у меня были, знали, как я их ценю, и все – слышишь, все – были счастливы со мной. Но ты… – Дарио не ожидал, что задохнется от этих слов. Неужели он теряет самообладание? Он с трудом сделал вдох, прежде чем продолжить: – Но случай с тобой… ты слишком дорого обошлась.

«Ты слишком дорого обошлась».

Элис казалось, что он не может не слышать звона, с каким вдребезги разбиваются ее надежды. Только сейчас она признала тщетность своих диких, глупых, наивных фантазий и мечтаний. Она полностью не давала себе в этом отчета, и вот только сейчас, сию минуту, она позволила себе признать горькую правду: она придумала его слова о том, что он не хотел ее отпускать.

И все потому, что она забыла истинный смысл их брака. Забыла, что для Дарио их брак чисто деловое соглашение и больше ничего он от нее не хотел. Ее место – быть около него… и спать с ним. Ее имя должно быть на документах, которые заставят его отца выполнить свои обещания. Никаких чувств, никакой привязанности – за исключением секса, – что могло бы нарушить условия контракта.

Она избегала признать правду – Дарио ее не любит. А раз любви нет, то он не готов принять изменившиеся обстоятельства. Он без обиняков, холодно заявил ей об этом.

«Случай с тобой обошелся слишком дорого».

Он ведь ее обо всем предупреждал, разве нет? Сказал ей прямо, без обиняков. Почему тогда ей так больно, почему его слова рвут душу? Разве Дарио когда-нибудь говорил то, чего не имел в виду?

– Ты абсолютно прав. Ты не можешь больше быть со мной. И мне это тоже не нужно. Я хочу большего, чем быть рядом с мужчиной, который женился на мне ради того, чтобы получить от меня…

– Я хотел тебя!

Что в его голосе – ярость или обвинение? Не важно, в любом случае он опоздал.

– Я хочу большего, чем постель. Всю мою жизнь меня использовали. Я не желаю, чтобы это продолжалось. Родители использовали меня, чтобы выбраться из своей тяжелой ситуации, пытаясь склонить к браку с Маркусом. Маркус использовал бы меня, если бы смог, чтобы угодить отцу, чтобы ему достался этот проклятый семейный дом. А ты… ты…

Она задохнулась от душивших ее слез. Сил говорить не было. Если бы у них был хоть какой-то шанс, если бы Дарио сейчас заговорил, то, возможно, это остановило бы поток обвинений, но он молча стоял с мрачным видом, синие глаза ничего не выражали. Никакого ответа не последовало. Ни слова возражения. Он молча слушал то, что она говорит. Надо быть полной идиоткой, чтобы надеяться. Он даже не оправдывается. Вероятно, считает, что ему не в чем оправдываться, или, возможно, он чувствует, что нет смысла отрицать истинный смысл своих поступков.

– Все кончено, – произнесла она. Зачем стараться говорить спокойно и холодно? Дарио не спорит против правды, и ей это ясно. – Кончено раз и навсегда.

Он что, превратился в глыбу льда? Хранит ледяное молчание, никак не реагирует на ее слова, на всплеск чувств. Вокруг них – пустота. Неужели суровость жизни так ожесточила его мысли, его сердце, что сейчас не дает ему возможности ни двигаться, ни говорить? Да и что он мог бы сказать? Он не сделал ни малейшей попытки отрицать ее обвинения, не выказал никаких чувств, просто неподвижно стоял и молчал.

И сейчас, когда замолчала она, от него по-прежнему не последовало ни слов, ни движений. Ничего.

«Все кончено. Кончено раз и навсегда».

Собственные слова стучали в мозгу как окончательный приговор, как похоронный звон. Он не собирается ни протестовать, ни что-либо изменить.

«Все кончено…»

– Да.

Одно-единственное слово. Сухое, бесчувственное. И это ответ Дарио. Больше ничего.

Кто-то постучал в дверь, которую Дарио не закрыл за собой.

– Простите…

Хосе, шофер, все это время сидел в машине, ожидая Дарио, но сейчас он, видно, решил, что хватит ждать. Он появился с чемоданами, привезенными из Тосканы, и поставил их на пол. Чемоданы, ее и Дарио. Рядом.

– Мне отнести их…

– Нет.

Ему ответила Элис. Она ринулась вперед, а Дарио продолжал неподвижно стоять и молчать.

– Нет, Хосе… не будете ли так добры отнести мой чемодан обратно в машину? – Она бросила взгляд на Дарио. Лицо у нее свело от напряжения, перед глазами встала пелена. – Полагаю, ты позволишь Хосе отвезти меня?

– Куда ты едешь? – Голос прозвучал равнодушно и бесцветно, без малейшего интереса.

– Пока не знаю. Но я тебе сообщу.

Он сощурился и сдвинул брови. Ну хоть какая-то реакция.

– Я обещала, что видеться с нашим ребенком ты будешь, и я сдержу это обещание, – сказала Элис.

Это все, что она смогла сказать. На что хватило сил. Большего она не вынесет.

Собрав волю в кулак и не разрешив себе обернуться, чтобы не видеть, как он стоит, неподвижный и внушительный, она развернулась и вышла из комнаты. Сзади Хосе нес ее чемодан.

Дарио говорил себе, что если она замешкается, если повернется и хоть раз взглянет на него, то он, возможно, найдет слова, чтобы заставить ее передумать. Но что он может сказать? Он едва выдавил слово «да». Это «да» – все, что он мог предложить.

Потому что больше ничего не скажешь. Он не мог опровергнуть ее обвинения в том, что он хотел ее из-за корысти… потому что она могла дать ему то, чего он так жаждал получить. Обвинения справедливы. Все так и было… по крайней мере, вначале. Но потом все изменилось, хотя это не смягчает того факта, что он преследовал свои интересы и эти интересы толкнули его к ней.

Он не мог возразить ей, что все кончено и возврата нет. Но он хотел, чтобы все было вновь, по-другому… так, как должно быть. Без лжи. Больше никогда никакой лжи.

Поэтому единственный возможный ответ – это «да». Возможный до тех пор, пока он не найдет другого ответа. Он обязан найти этот ответ, потому иначе не знает, как жить дальше.

Но лишь когда тишина квартиры окутала его своей пустотой, он до конца понял, что произошло и что он потерял.