ЕСТЬ ОПАСНОСТЬ, ЧТО ПОВЕДЕНИЕ НЫНЕШНЕЙ ОППОЗИЦИИ ПРИВЕДЕТ СТРАНУ К ВЗРЫВУ. ОППОЗИЦИЯ НЕ КОНТРОЛИРУЕТ ТОГО, ЧТО ПРОИСХОДИТ В РЕГИОНАХ. ЭТО ГОВОРИТ ЛИБО О СЛАБОСТИ ЕЕ ЛИДЕРОВ, ЛИБО О ТОМ, ЧТО ПРОИСХОДИТ НЕКАЯ ИГРА ОППОЗИЦИИ С ВЛАСТЬЮ НА ДОСТАТОЧНО ВЫСОКОМ УРОВНЕ. ТИПА «ВСЕ МЫ ЦЕКОВСКИЕ». СЕГОДНЯ ЕСТЬ ДВА УРОВНЯ ПОЛИТИЧЕСКОЙ «БОРЬБЫ». ПЕРВЫЙ — ПО АТС-2, ВТОРОЙ, КОТОРЫЙ ПОКАЗЫВАЕТСЯ МИРУ.

Мы сидели в небольшом конференц-зале клуба. Яркие лампы освещали нас со всех сторон, и это немного нервировало. Телеведущий, молодой человек лет тридцати, сделал краткое вступление, в котором пояснил телезрителям, кто я и по какой причине телепрограмма «Деловые люди» решила побеседовать со мной. Ростов - показалось мне во внешности этого «телевизионщика». Я попытался отогнать эту мысль, но она как проклятая проползала во все клеточки моего мозга, будоража память и мешая сконцентрироваться на вопросах, которые посыпались на меня, как на семинаре по истории КПСС, когда каждый его участник стремится показать руководителю семинара и присутствующему «товарищу из горкома» глубокий объем своих знаний и правильность мыслей.

— Вы являетесь представителем предпринимателей новой постдемократической формации. (Я чуть было не посоветовал этому парню, что если он использует марксистскую терминологию, то чтобы использовал ее правильно). Причем предпринимателем крупного масштаба. Почему ваша компания пришла в Россию только с наступлением диктатуры?

— На этот вопрос я отвечу очень кратко. Потому что диктатура сформировала благоприятный инвестиционный климат. И не заставляйте меня объяснять, что такое инвестиционный климат.

— Нет, нет. Что это такое, сейчас в школе проходят…

Он говорил и говорил, а я мучительно напрягал память. Его голос тоже казался мне знакомым, и в какие-то моменты я чувствовал, что вот-вот вспомню его. Усилием воли я заставил себя настроиться на его вопросительную интонацию, чтобы не пропустить вопрос и время, когда говорить нужно мне.

…— имеете политические убеждения? — закончил он наконец.

— Разумеется. Вы поставили вопрос слишком обще. Ценю вашу деликатность. В действительности, ваш вопрос должен был звучать так: «Не являетесь ли вы сторонником диктатуры?» Отвечаю конкретно: нет, не являюсь. Я со школьной скамьи был убежденным демократом, за что преследовался и был изгнан из КПСС. Но я историк по образованию и, наверное, по призванию. Поэтому я прекрасно понимаю, что если создается причина, то мы неизбежно, я повторяю, неизбежно, должны столкнуться со следствием. Диктатура, которая установилась в нашей стране, является прямым следствием политики и способов существования прежнего режима. Как историк, я скажу вам: диктатуру создал прежний режим. Не знаю, с какой целью. И я отношусь к диктатуре, как к неизбежному злу.

— Значит, вы не одобряете запрет новой власти на политическую деятельность?

— Конечно. И я надеюсь, что этот запрет будет снят. Скажу больше, я намерен в будущем основать политическую партию. Настоящую партию, в корне отличающуюся от той клоунады, которая развлекала нас с конца восьмидесятых годов.

— Фантастика, — произнес ведущий. И как только он произнес это слово, в моем мозгу словно сверкнула молния. Я узнал его.

Осень 1988 года. Страна, оказавшаяся банкротом, парализованная жестоким финансовым кризисом, застыла в напряженном ожидании. В сентябре в Питере начались перебои сначала со снабжением продовольствием, что было вызвано разорением массы фирм, торгующих продуктами питания, вследствие полного отсутствия денег у населения, затем с электроэнергией из-за забастовки. Правительство пыталось маневрировать с печатным станком, но замкнутый финансовый круг, в который загнали экономику «реформаторы», раскрутил инфляцию и перекрыл западные кредиты. То здесь, то там возникали стихийные митинги, но первое время этим все и заканчивалось. Милиция и ОМОН внимательно наблюдали за этими митингами и вмешивались только тогда, когда их численность переваливала за сотню. Что делалось в других городах, мы не знали, так как правительству удалось набросить на рот средств массовой информации платок. Радио и телевидение передавали в основном выступление членов правительства, обещавших, что вот-вот «негативные факторы переходного периода» будут устранены, вещания русской православной церкви, как всегда призывавшей к терпению и примирению, да развлекательные программы. Я, как в старое доброе время, по вечерам настраивал свой старенький «Филипс» на «Голос Америки» и «Би-Би-Си», которые сообщали, что обстановка в России накаляется.

В начале октября Питер парализовала всеобщая забастовка. Люди слонялись по городу в поисках пищи.

Общественный транспорт не работал. Количество частных машин, проезжавших по улицам, сократилось до минимума, так как из-за забастовки почти прекратился подвоз горючего. Напряжение ожидания взрыва достигло предела.

Я тогда внимательно наблюдал за развитием уже пятой по счету, начиная с февраля 1917 года, революционной ситуации. По логике вещей «непримиримая оппозиция» в лице КПРФ и карликовых компартий не могли не воспользоваться моментом в соответствии с теорией вождя мирового пролетариата, но то ли они напрочь забыли бессмертные творения, которые их заставляли переписывать в школьные и студенческие тетрадки, то ли не считали, что «низы уже не хотят жить по-старому». Между тем, экономических требований на минимитингах уже не было. Лозунг был один: «Долой антинародный режим». По тому, как власти спокойно реагировали на развитие событий, я сделал вывод, что появление организующей силы в ближайшем будущем не предвидится.

Все началось утром пятого октября. По Невскому от Лавры по направлению к Адмиралтейству пошли человек десять. В руках они держали два плаката. На одном было написано: «Долой воровской режим!», на другом — «Все, кто хочет жить, присоединяйтесь!». Эти люди шли медленно, очень медленно, но поначалу пешеходы вяло реагировали на них. Одиночные машины, ехавшие по Невскому (они шли по проезжей части), снижали скорость и старательно их объезжали. Время от времени с тротуаров сходили одиночки и присоединялись к процессии. Но вот группа милиционеров перекрыла движение и окружила демонстрантов. Те не сопротивлялись и не уклонялись от ударов дубинок, однако и не разбегались, а сели на мостовую, намертво вцепившись друг в друга. Милиция начала их растаскивать, но они не поддавались, образовав что-то вроде клубка змей. Опять замелькали дубинки, и, наконец, ментам удалось оторвать от этой кучи старуху. Ее за ноги поволокли на тротуар, а она, видимо, находясь в полуобморочном состоянии, только постанывала. Когда ее дотащили до тротуара, она уже была мертва. К этому моменту на тротуарах по обеим сторонам проспекта собрались значительные толпы народа, в одной из которых стоял нынешний генеральный директор «Роспанинвеста».

«Кого бьете, демократы?» — раздался слева от меня старческий голос. Этот возглас вывел толпу из апатии. «Бей их!» — завопил какой-то мужичонка. Сначала в милицию полетели всевозможные предметы: клубни картофеля и яблоки, банки консервов, пакеты с молоком, а затем обе толпы устремились с тротуаров на проезжую часть. Менты оказались стиснуты толпой со всех сторон. Их били нещадно, с остервенением вкладывая в удары всю накопившуюся за многие годы ненависть. С ближайшего ко мне мента, которому я успел двинуть кулаком по макушке, сорвали ремень с кобурой. Кобура расстегнулась, и «макар» выпал на мостовую. Я изловчился в толпе, поднял его и сунул в карман.

Далее все пошло, как по заранее написанному сценарию. Толпа, обрастая как снежный ком, двинулась по Невскому. В районе Гостиного Двора демонстрантам перегородила путь цепь омоновцев в касках, вооруженных не только дубинками, но и короткоствольными автоматами. Офицер через мегафон обратился к толпе с требованием разойтись, но психическое состояние людей уже перешло те границы, когда ими можно управлять с помощью команд. Толпа продолжала надвигаться на цепь. Лица демонстрантов выражали такую решимость, что у кого-то из стражей порядка не выдержали нервы. Прозвучала короткая очередь, и несколько человек, шагавших в первых шеренгах, повалились на мостовую, обливаясь кровью. Демонстранты на мгновение застыли, но вдруг над толпой прозвучало старое доброе русское «Ура!», и заторможенная на мгновение ярость выплеснулась наружу. Омоновцы открыли стрельбу, но было уже поздно. В течение нескольких секунд они были буквально облеплены человеческой массой. Началось месиво, в котором невозможно было пошевелить рукой. В толпе появились автоматы. Топча ногами тела стражей порядка, толпа двинулась дальше. Через несколько минут на Дворцовой площади уже кипел митинг.

Когда собирается такая толпа, то появление вожаков запрограммировано самой коллективной психикой. На платформе Александрийского столпа появились ораторы. Их мнение полностью совпало с мнением массы: президента и правительство в отставку, парламент — в отставку, досрочные выборы.

«Соотечественники! — вещали ораторы. — Даже самым тупым ясно, что с нынешним руководством страны бессмысленно вести какие-либо переговоры и бессмысленно ждать от них чего-нибудь положительного. При нынешнем бандитском режиме в правительство могут быть впущены только аферисты или умственные кастраты. И те, и другие будут с упорством маньяков вести страну к гибели. И она уже не за горами. Она уже стучится в наши двери. Разбивайтесь на отряды! Стройте баррикады и ждите связных».

На трибуне появился мужик лет пятидесяти с командным голосом (я заметил, что командный голос военного даже на митингах резко отличается от голосов политиканов, которые либо напоминают выступающего на политсеминаре, типа Зюганова со товарищи, либо закатывают истерику, как Анпилов), который призвал всех, «кто служил в армии на офицерских должностях», подойти к нему для формирования группы управления, и призвал толпу сохранять организованность и не допускать мародерства.

Несколько часов спустя весь Петербург покрылся баррикадами. Стихия начала уступать организованности. В каждой группе защитников баррикад образовались свои вожаки, к которым время от времени приходили связные. Появились сотовые телефоны. Группы подкреплялись жителями микрорайонов, в которых находились баррикады.

Ночь прошла спокойно, а в десятом часу утра перед баррикадой, в числе защитников которой был я, появились омоновцы.

«Внимание! — прозвучал металлический голос мегафона. — Всем участникам беспорядков предлагается разойтись по домам. В противном случае через пять минут по баррикаде будет открыт огонь. Повторяю. Через пять минут по баррикаде будет открыт огонь!»

Мы притаились за горой мебели и нескольких автомобилей, из которых наскоро была сооружена баррикада. Прошло пять минут. Затем еще пять минут.

Видимо, даже для ОМОНа не так просто открыть огонь по безоружным голодным людям. Наконец, омоновцы с автоматами наизготовку пошли на нас. Сверху из окон на их головы полетели бутылки и банки с водой. Затрещали автоматные очереди. Пули, пробивая мебель и автомобили, защелкали вокруг нас. Мы распластались на земле.

Высунув руку из-за колеса автомобиля, я два раза выстрелил наугад. В тот же миг пули стали щелкать справа и слева от меня. Я уже мысленно простился с жизнью, как где-то невдалеке, в тылу наступающей омоновской цепи, послышался грохот двигателей и скрежет гусениц. Судя по всему, на нас двигались танки.

«Внимание! — прозвучало из громкоговорителя. — Прекратить огонь. Всем оставаться на местах!» И мы, и омоновцы застыли в ожидании. «Во избежание кровопролития, — продолжал громкоговоритель, — войска петербургского гарнизона принимают на себя контроль за обстановкой в городе. Представителям правоохранительных органов предлагается незамедлительно вернуться в свои подразделения. При малейшей попытке применить насилие к мирному населению войска откроют огонь!»

Мы начали вставать с земли и отряхиваться. Я выглянул наружу. Омоновцы построились в колонну и уходили. Напротив баррикады стояли танк и два бронетранспортера, ощетинившихся автоматами.

«Фантастика! — прозвучало слева от меня. — За кого же армия?» Я повернул голову и увидел слева от себя парня в джинсах и куртке с кинокамерой на плече. Он залез на конторский стол, составлявший часть наших укреплений, и принялся снимать уходящий ОМОН.

В дальнейшем я еще раз видел этого парня на митинге на Дворцовой площади, когда прибывших на переговоры премьера и двух его первых замов, попытавшихся вступить в переговоры со стачечниками, «несознательная часть населения» (так нас величали средства массовой информации, поскольку под красно-коричневых мы явно не подпадали ввиду отсутствия коммунистических вожаков в наших рядах) со свистом и улюлюканьем забросала яйцами и овощами не первой свежести.

В целом последующие события развивались довольно мирно. Солдаты несколько дней патрулировали город, спокойно взирая на толпы демонстрантов, и вмешиваясь в события только тогда, когда кто-нибудь пытался направить энергию толпы на разгром магазинов. Милиция и ОМОН куда-то исчезли.

Мы не знали в то время, что Верховный Главнокомандующий приказал войскам округа оказать содействие органам внутренних дел в наведении порядка, но когда последние начали его наводить, несколько армейских подразделений открыли по ним огонь. Вследствие чего от командующего округом пошла в Москву лаконичная телеграмма: «Войска ненадежны». Новый командующий, прибывший из Москвы с полномочиями принимать самостоятельное решение, через несколько часов принял единственно правильное решение. Под угрозой расстрела на месте он запретил милиции вмешиваться, а сам направил воинские части (военная форма, в отличие от милицейской, не вызывала у демонстрантов аллергии) с приказом не допускать насилия, что означало защиту толпы от ОМОНа и магазинов от толпы.

Все это я вспоминал, механически отвечая на вопросы своего бывшего «соратника», который заканчивал интервью с разочарованным видом.

Прошло несколько дней. Всю дорогу в офис я думал о том, как бы ускорить ход событий. Насколько я понимал из посланий Баранова, инквизиция тоже топталась на месте. Вельзевул, казалось, был неуязвим.

В офисе Марина печатала что-то на компьютере. Не глядя на меня, она бросила:

— Винер просил сразу же с ним связаться.

— Сначала вызови ко мне Богданова, — сказал я, — а потом уже пусть Винер зайдет.

Богданов несколько часов назад вернулся с «Нежностью» из Питера. Перед отъездом он принес мне неизвестно кем написанную справку о перегруппировке криминальных сил, уцелевших в городе на Неве в ходе «Чистки». Из справки (он со вздохом сообщил мне, что заплатил за нее две тысячи баксов) следовало, что мафия почти полностью перешла с региональной на отраслевую систему. Процесс этот проходил довольно быстро и отмечался появлением новых, неизвестно откуда взявшихся лидеров.

В справке также отражалась новая тактика группировок, которые теперь предпочитали не обкладывать коммерческие и производственные структуры данью (это было теперь очень рискованно и из-за ВУКа, и из-за инквизиции, а, кроме того, новый режим сумел создать массу препонов обналичке), а внедрять в их управление своих представителей и оттяпывать солидные доли в уставном капитале. Получение бандитами доли в предприятии, решалось на собраниях учредителей, которые проходили предварительную обработку, причем преступники не всегда вносили свою долю в виде консультационных и посреднических услуг, но иногда вливали в уставник определенную сумму денег.

Автор справки, систематизировав информацию о массовой перерегистрации петербургских компаний и банков, пришел к мнению, что этот процесс контролировался и направлялся из одного центра.

Богданов тогда сделал однозначный вывод, что на моих друзей наехала недавно образовавшаяся небольшая бригада, не входившая в эту единую систему, но имеющая доступ к различным источникам информации, в том числе в мэрии и МВД. На выявление ее членов он брал три дня при условии работы непосредственно в Питере. Два дня спустя один из рексов привез мне обстоятельный доклад командира «Нежности», из которого явствовало, что банда, наехавшая на мою фирму, была группой, отколовшейся за несколько месяцев до «Чистки» от тамбовской группировки и действовавшей самостоятельно на территории Питера и городов-спутников. Причем, в Павловске у них прошли боевые действия с местной группировкой (в маленьких городах «Чистка» не проводилась, поэтому вся братва чувствовала себя там неплохо и даже начала выползать в мегаполисы), из которых они вышли победителями.

Поскольку в Питере в ходе «Чистки» были физически уничтожены практически все группировки, раздел оставшегося от них наследства проходил до сих пор. Крупные структуры и банки сумел оттяпать Кот со своим «Центром», а мелкие, в основном торговые фирмешки, отошли к правопреемникам тамбовцев, среди которых числилась и эта бригада, возглавляемая неким Михаилом Сениным, по кличке Сеня, бывшим офицером Советской Армии. Всю необходимую информацию Богданов добыл, не потратив ни цента, чисто армейским способом. Захватив «языка», он вывез его за город, где в сосновом лесу провел допрос с пристрастием по «законам военного времени».

В банду Сени входили двадцать семь бойцов. Сеня не гнушался убийствами, не колеблясь посылал своих отморозков мочить строптивых. При этом он проявлял дьявольскую осторожность. Сам в акциях никогда участия не принимал. По отзывам бывших сослуживцев, которых Богданов ухитрился найти, это был очень жестокий и смелый человек. Сослуживцы оказались правы только наполовину. Жестоким Сеня был без сомнения, а вот что до смелости, то… Через несколько дней в квартире любовницы, где его взяли трое «нежных», Сеня валялся в ногах у Богданова, безошибочно определив в нем главного, со слезами умоляя оставить его в живых, обещая в качестве отступного большие деньги.

Все это, по рассказам Богданова, выглядело настолько мерзко, что любовница Сени, не потерявшая присутствия духа, несмотря на то, что сама не знала, будет ли жить или умрет вслед за своим «паладином», зло крикнула ему: «Михаил! Будь мужчиной!»

«Нежные» придушили Сеню и в течение суток разыскали и уничтожили двадцать четыре из двадцати семи его бойцов. Троих в Питере не было, и я велел подразделению возвращаться в Москву, справедливо полагая, что оставшиеся трое вряд ли будут беспокоить моих друзей.

Теперь, когда Богданов вошел и молча пожав мне руку, сел в кресло, я смотрел на него несколько другими глазами, чем до его отъезда. На всю операцию он потратил трое суток. Я открыл сейф, в котором было потайное отделение (мне его привезли из «Центра»), и вручил своему кондотьеру денежный приз на него и всю его команду.

— Отпуск требуется? — спросил я, всем своим видом показывая, что не только ценю, но и понимаю, какую сложную работу проделало подразделение.

— Кому? — удивленно спросил Богданов.

— Тебе и всем рексам.

Спецназовец захохотал.

— Если бы мы после каждого дела в спецназе уходили в отпуск, то отдыхали бы восемь месяцев в году.

— Хорошо, — с удовлетворением кивнул я. — А теперь тебе придется поработать мозгами. Вывернись наизнанку, но найди способ проникнуть в институт.

— Что ты имеешь в виду? Внедрить человека?

— Нет, вы должны провести меня в институт и дать возможность походить там.

Он присвистнул.

— Нет ничего проще. Навербую батальон и «Вперед мордовороты», как говорил мой первый командир, лейтенант Калашников.

— Не дурачься. Времени у нас мало.

— Попробую, но не гарантирую.

Богданов вышел, а в селекторе послышался голос Марины: «Адамов и Винер». «Пусть оба заходят», — сказал я.

Мой тайный советник выглядел уставшим и озабоченным, а финансовый директор был, наоборот, полон положительных эмоций. Я пожал обоим руки, и все расселись вокруг журнального столика. Секретарша сразу же принесла крепкий кофе, зная, что Яков без этого напитка не беседует.

— Докладывай, — кивнул я Адамову.

— Операция «Металл» фактически завершена, — сказал он, раскрывая папку.

Эту операцию «Роспанинвест» проводил совместно с ФСБ по просьбе Темной Лошадки, который проводил спецоперации по ликвидации результатов приватизации промышленности, имевшей место в первой половине девяностых годов. Точнее, не ликвидацию, а корректировку.

— Судя по твоему лицу, все прошло успешно, — сказал я, мельком взглянув на Винера, который сидел неподвижно, не выказывая никаких интересов к сфере, его не касающейся.

— Как и было оговорено, — продолжал Александр Сергеевич, — ФСБ блокировало деятельность TWG в России, что привело к значительному падению поставок комбинатов на внешний рынок и вызвало взлет цен на алюминий. Сейчас цена за тонну алюминия подскочила до 2,5 тысяч долларов. В результате нарушения равновесия на мировом рынке произошло резкое падение акций заводов-производителей, поскольку их финансовое положение оказалось сильно подорвано. Имеется возможность выкупить по дешевке акции, принадлежащие TWG.

— Они согласны?

— Они не смогут не согласиться, поскольку на днях выйдет указ президента о взятии под контроль государством алюминиевой промышленности.

— Что нужно от меня?

— Согласие на покупку акций, — он протянул мне бумагу, которую я подписал, не глядя.

— Действуй.

Когда Адамов вышел, Яков достал из папки лист бумаги и протянул мне.

«Гавриилу.

По приказу Главного оперативно-технический отдел, проводивший разработку бывшего полковника ФСБ Стрельбицкого, передал объект на обработку отделу психологической борьбы. Сопровождение Стрельбицкого, находившегося в Европе в командировке по делам фирмы „XXI век“, осуществлялось специалистами ОПБ при поддержке нашего отдела. Взяв объект на сопровождение в Париже, ОПБ провел его через Вену в Милан, где ему удалось уйти. В настоящее время все подразделения ОТО, ОПБ, а также подразделения Международного отдела в Европе осуществляют его поиск, однако, по мнению наших специалистов, полковник не мог покинуть Милан, поскольку все возможные пути ухода объекта из страны пребывания перекрывались сразу же по его прибытии. Такого же мнения придерживается международный отдел.

По нашим расчетам Стрельбицкий имеет непосредственный выход на Вельзевула, в связи с чем, мы не исключаем, что он был ликвидирован.

Первый».

Яков сжег бумагу и налил себе еще кофе. (Марина специально для него приносила кофейник). Меня эта бумага ввергла в состояние крайнего огорчения, так как на контакт со Стрельбицким я возлагал основные надежды. И Гусенко обещал мне встречу с гендиректором агентства «XXI век» сразу же после его возвращения из командировки. Я чувствовал себя как рыбак, у которого с крючка соскочила щука.

— Что еще нового? — спросил я. — Какие еще проколы вашего института на повестке дня?

— Это прокол оперативников. Мы осуществляли только психологическую обработку. Если бы они его не упустили, он бы еще поколесил по Европе, а затем сам бы пришел к нам.

Он помолчал, а потом, как бы невзначай, сообщил:

— Меня кто-то сопровождает.

— Ты заметил наружку?

— Нет. Явного ничего нет, но я чувствую сопровождение.

Общение с Винером и Николаем Ивановичем уже приучило меня к мысли, что вокруг нас имеется много такого, чего мы, простые смертные, просто не замечаем, но они видят или, по крайней мере, чувствуют это. Поэтому, как только Яков ушел, я вызвал Богданова и приказал ему установить скрытое сопровождение Винера.

— Есть подозрения? — кратко осведомился Богданов.

Я не ответил на этот вопрос, и Богданов не стал задавать его второй раз.

— Учти. Я должен побывать в институте максимум через неделю.

«Ну что ж, товарищ Вельзевул, — подумал я, — если гора не идет к Магомету… Будем действовать. И действовать решительно».