Рано утром на моторке я отвез всех в Лиллесанн, там им предстояло пересесть на автобус, идущий в Кристиансанн, откуда Моника, Эбба и Танкред должны были на поезде отправиться в Осло. Осеннее утро было серое и мглистое. Над морем сквозь туман, словно вой раненого зверя, доносился голос ревуна. Шхеры в эту пору выглядели удивительно грустными, серые острова, омываемые волнами, олицетворяли собой застывшее одиночество. Я сидел на руле и чувствовал, как радужное, беспечное настроение, охватившее меня ночью, отступает перед натиском суровой реальности бытия.

За завтраком Арне был молчалив и теперь сидел, глядя на воду, хмурый, как небо перед грозой. Объяснялось ли это только похмельем? Или он вчера не успел излить весь свой яд? А может, Арне понял, что произошло между мной и Моникой? Он об этом ни словом не намекнул. Но теперь я был готов принять все последствия своего грехопадения, даже если от этого пострадает наша с ним дружба. Разве все поэты, начиная с Сафо и кончая Сигурдом Хулем, не учили нас, что право, которое предъявляет Жизнь, превыше всего? Если бы было можно, я бы пошел к хирургу и удалил совесть, как злокачественную опухоль. Чтобы уже ничто не мешало мне жить в соответствии с этим принципом.

Моника нацепила прежнюю маску брезгливого, надменного равнодушия. Я видел ее непроницаемый профиль. Она сидела у борта, подставив лицо морским брызгам, и казалась холодной и далекой, как русалка. Лишь иногда, когда мы обменивались быстрым взглядом, ее глаза теплели. На секунду меня охватило сомнение: а что, если это была только месть Арне? Если я был нужен только для того, чтобы снять напряжение, самоутвердиться. Но достаточно было одного ее взгляда, чтобы рассеялись все сомнения: Моника не играла — ее чувства были подлинными.

Мы подошли к причалу Лиллесанна. Когда — мы отнесли чемоданы на автобусную остановку, Арне повернулся ко мне.

— Ну что ж, посмотрим, каков ты будешь в новой должности. Деньги я тебе вышлю сегодня вечером. Вернусь, наверное, через неделю. Если я тебе понадоблюсь, звони архитектору Орстаду в Кристиансанн, я буду жить у него.

Он записал мне номер телефона. И вдруг улыбнулся:

— Не забудь, теперь твоя очередь ночевать в Желтой комнате! — сказал он. — Ты единственный из мужчин еще не прошел через это испытание. Надеюсь, ты не нарушишь правила игры, хоть мы и не сможем тебя проконтролировать?

— С удовольствием переночую там сегодня, — заверил я его. — Даю слово.

— Не нравится мне, что мы уезжаем из Хейланда, так и не освободив Лиззи от этого мерзкого человека, — посетовала Эбба. — Но, честно говоря, я сделала все, что могла. Надеюсь, Карстен не оставит ее в беде.

Подошел автобус. Я помог им внести багаж и сердечно простился со всеми. Пожимая мне руку, Моника шепнула:

— Мы не прощаемся, Пауль. Скоро увидимся, и тогда уже я буду полностью свободна от Арне. Я напишу тебе, как приеду в Осло. Скучай без меня хоть немножко.

— Хочешь, я поговорю с ним сейчас?

— Нет, нет, предоставь это мне. Всего тебе доброго. И спасибо, что ты вернул меня к жизни.

Возвращаясь в Каперскую усадьбу, я спрашивал себя, что меня заставило согласиться на добровольную ссылку в этой дыре? Теперь меньше, чем когда бы то ни было, меня привлекала жизнь отшельника в Каперской усадьбе посреди мертвых пустошей и мрачного моря. Почему я не отказался в последнее мгновение от этой дурацкой должности и не уехал с Моникой в Осло? Но тогда бы я нарушил обещание, данное Арне, а этому воспротивился старый зануда, который живет в каждом из нас: «Хватит с тебя одного преступления на один раз, дружище».

Неужели я вечно буду мальчиком на побегушках у этого человека? Не пора ли мне начать жить собственной жизнью? Закончить учение и найти достойную работу, даже если придется протирать штаны в министерстве юстиции? Все лучше, чем болтаться, как медуза, в океане жизни. Неделю я, конечно, проживу тут один, может, мне даже полезно провести несколько дней в одиночестве, но, когда Арне вернется, я выложу перед ним карты на стол. Скажу ему, что намерен всерьез устроить собственную жизнь и собираюсь жениться на Монике. А потом уеду в Осло и постараюсь не ударить в грязь лицом.

После полудня меня навестил Карстен. Он был чем-то взволнован, глаза у него горели. Мне даже показалось, что он выпил.

— Жаль, не успел с ними попрощаться, — сказал он. — Я допустил вчера резкость. А сегодня я зашел, чтобы сообщить интересную новость. Лиззи сейчас находится в Осло, в моей квартире. Я только что говорил с ней по телефону.

— Как это?

— Я просто-напросто похитил ее. К сожалению, все произошло достаточно прозаично, без веревочной лестницы и прочего. Помнишь, ленсман сказал, что собирается навестить Пале и расспросить его о найденных им предметах с «Таллинна»? Так вот вчера, ближе к вечеру, я встретил ленсмана, он шел на Пасторскую усадьбу. Ему открыла Лиззи, Пале не было дома, он отсутствовал уже два часа. Лиззи укладывала чемоданы и сказала, что они с мужем собираются уехать на несколько недель. Он хочет увезти ее в какой-то санаторий, чтобы она полечила нервы.

Как только я это услышал, я понял, что надо действовать немедленно. Теперь или никогда! Я тут же направился в Пасторскую усадьбу и за несколько минут уговорил ее уехать со мной. Просто-напросто посватался к ней. Чемоданы были уложены, так что оставалось только тронуться в путь. Я нанял на берегу лодку до Лиллесанна, а там посадил ее в машину, чтобы она успела на вечерний поезд. Дал ей ключи от моей квартиры в Осло и обещал, что приеду через несколько дней. Как тебе это нравится? — Карстен не скрывал своей гордости.

— Звучит, как новелла из дамского журнала, — сказал я. — А у тебя не будет неприятностей? Ты уверен, что они с Пале неженаты?

— Абсолютно. Она несколько раз говорила об этом в совершенно спокойном и вменяемом состоянии. И если она отрицала это перед Эббой, то лишь потому, что находилась под гипнотическим влиянием Пале. Кроме того, я просмотрел газеты. За то время, что Пале жил в Норвегии, сообщения об их бракосочетании не делалось. Да я бы себе никогда в жизни не простил, не вмешайся я сейчас. Лиззи необходимо было избавиться от этого человека, уехать куда-нибудь подальше. Вот она и уехала в последнюю минуту. Страшно подумать, что она так долго жила с этим чудовищем. У меня описан точно такой же тип человека в романе «Оборотень».

Карстен остался верен самому себе, я невольно улыбнулся.

— И теперь ты ждешь атаки врага?

— Да. — Он кивнул. — Я остался здесь на несколько дней, чтобы посмотреть, что он предпримет. Я готов даже поговорить с ним. Он опасный человек, и я понимаю, что он одержим сверхъестественными силами, против которых большинство современных людей бессильны. К счастью, я владею белой магией.

Он говорил сухо, со знанием дела, точно физик-атомщик, объясняющий теорию ядра. Не было никакого сомнения, что он сам свято верит во все эти силы. Думаю, эта беседа больше позабавила бы меня, если бы на душе не становилось так противно каждый раз, как речь заходила о Пале.

Мы заговорили о другом. Когда я сказал Карстену, что собираюсь провести ночь в Желтой комнате, он встревожился:

— Это опасная игра, Пауль! Не забывай, теперь ты в доме один. Я решительно не советую тебе это делать.

— Играть надо честно, — сказал я. — Арне взял с меня слово, что я не подведу. К тому же я не из трусливых.

— Днем все мы храбрые. Ты хотя бы прими меры предосторожности. Позволь, я нарисую там для тебя пентаграмму.

Я засмеялся.

— Вряд ли в этом есть необходимость. Дёрум отказался от карьеры призрака.

— Ты хочешь сказать, что веришь этим идиотским объяснениям? — Карстен презрительно фыркнул.

— Не станешь же ты отрицать, что Дёрум…

— Нет, конечно. Танкред болтал о случайных совпадениях, которые якобы все объясняют. Единственная случайность во всей этой истории — внезапное появление Дёрума. Это все равно что на сцену, где разыгрывается драма, вдруг сваливается какой-нибудь пьяница с галерки. Ведь это еще не означает, что он и есть главное действующее лицо.

— И тем не менее гипотеза Эббы и Танкреда объясняет все факты.

— Далеко не все. В их гипотезе не чувствуется работы воображения, она очень шаткая, почти ни одно ее утверждение не выдерживает критики. А несколько фактов Эбба и Танкред просто проигнорировали. Во-первых, они объяснили как-нибудь испуг лошади? Почему она понесла при виде Рейна? Так ли уж случайно лошадь испугалась во второй раз, когда Пале подошел к конюшне? Во-вторых, как они объясняли следы вокруг кровати? Отсутствие следов внутри пентаграммы, это тоже случайность? Эбба и Танкред видят факты, как дальтоники, — разноцветные мазки им кажутся сплошным серым пятном.

Карстен ушел примерно через час. Он предложил переночевать со мной в доме — хотя бы в соседней с Желтой комнате, — чтобы я не чувствовал одиночества. Меня в конце концов начали раздражать его вздорные идеи, и я не хотел признаваться ему в своем страхе. Поэтому я твердо ответил, что мне необходимо привыкнуть жить в этом доме одному. Под конец он порадовал меня тем, что велел немедленно бежать к нему, если ночью в доме начнут хозяйничать духи, поскольку от страха, как известно, люди иногда умирают.

Хотя общество Карстена не самое подходящее при таких обстоятельствах, я довольно быстро раскаялся, что отказался от его предложения. Мысль о том, что я буду ночевать один, вдали от людей, в этом огромном доме, все больше и больше угнетала меня. До заката легко быть отважным, дневной свет разгоняет все страхи. Днем мы о темноте и не помышляем. Какая темнота? Нет никакой темноты! Нильс Хьяр писал о старых индейцах караибах, легкомыслие которых было настолько безгранично, что утром они продавали свои постели, потому что забывали, что снова наступит ночь. Днем они наслаждались жизнью, а с приближением ночи их веселье омрачалось смутными воспоминаниями о проданных постелях, и они со слезами и причитаниями начинали бегать в попытках эти постели вернуть. Сидя у окна гостиной и наблюдая угасание дня, я очень хорошо понял состояние несчастных караибов.

Может, последовать совету Карстена и не ложиться в Желтой комнате? Как ни досадно признаваться, но он нагнал на меня страху. Впрочем, ему по долгу службы положено пугать людей, и не исключено, что он просто проводил на мне эксперимент. Нет, это позорная трусость. К счастью, что я мысленно хорошо настроился по дороге из Лиллесанна, и теперь это пошло мне на пользу. Я должен доказать самому себе, что я не тряпка, а решительный человек и могу осуществить то, что задумал. Необходимо воспринимать предстоящую ночь как испытание на прочность.

Насвистывая «Марсельезу», я начал демонстративно убирать гостиную. Все надо было привести в порядок: подсвечник поставить на каминную полку, вымыть пепельницу, вытереть пыль… Позже я зажег керосиновую лампу и сел в кресло с книгой, но не с легкомысленным Вудхаусом, а с серьезной книгой, воспитывающей волю, драмой Ибсена «Бранд».

Однако чтение продвигалось туго. Я то и дело отвлекался от этой жемчужины норвежской литературы и оглядывал большую комнату, в которой тени сгущались с каждой минутой. Воображение работало вовсю: мне чудились страшные видения, как будто примчавшиеся сюда на помеле. Почему мне знакомо описание корабля-призрака, о котором говорил Тённес Тубиасен? Ах да, он же как две капли воды похож на модель корабля, что висит в моей комнате. Странно… Что-то скрипит. Да ведь это старое дерево скрипит при изменении температуры. Надо взять себя в руки и читать дальше. Где я остановился? Неужели все еще на первой странице?

Наконец я заставил себя прочитать первые два акта и взглянул на часы. Половина одиннадцатого — пора ложиться. Я отложил книгу, громко зевнул и решительным шагом направился в комнату капитана.

Переступив порог комнаты, я вздрогнул от ужаса: на меня шел высокий человек с коптящей лампой в руке. Проклятое зеркало — нервы мои совсем расшатались. Свет лампы трепетал на старых картинах, изображавших пышнотелых женщин в соблазнительных позах, из-за фосфорно-желтых обоев и неяркого света в этих фигурах мерещилось что-то дьявольское. Моя тень упала на узкую кровать, показавшуюся мне открытым гробом. Внутренний голос опять шепнул мне: «К чему тебе все это? Иди и ляг у себя в комнате!» Но мое внутреннее «я» отвечало: «Слово есть слово, и мужчина должен его держать». Черпая силы в непреклонности ибсеновского Бранда, я переоделся в пижаму.

Воздух в комнате был тяжелый, и я открыл окно. Ночь была ветреная, небо обложило тучами, и по земле стелилась мохнатая мгла. На море белели сгустки тумана. Я опять услышал голос далекого ревуна, который сливался с шумом прибоя, казалось, будто пустынная природа подает свой голос. Хорошо, когда в такую ночь у тебя есть крыша над головой.

Я проверил пистолет Арне и положил его так, чтобы он был у меня под рукой. Потом погасил лампу и лег. Через минуту я уже крепко спал. Возможно, точно так же спят люди и в домах, которые через несколько часов рухнут от землетрясения, воспламенятся от молнии или будут сметены обвалом. Если б нам дано было угадывать будущее хотя бы на пять минут вперед, мы погибли бы от бессонницы.

Не знаю, что разбудило меня: то ли звук, то ли необъяснимый инстинкт. Подсознание забило тревогу, и красный сигнал опасности вспыхнул в моем сне: проснись, Пауль! Проснись! Только что я бежал вверх по темной лестнице из подвала, чтобы вырваться на свежий воздух, добежал до двери… Тут я открыл глаза и спросонья оглядел комнату. Я не сразу сообразил, где нахожусь, потом вспомнил и машинально посмотрел на зеркало.

В просвет между тучами выглянула луна, зеркало отразило бледный молочный свет. Я, как загипнотизированный, смотрел на матовую поверхность зеркала. Что это? Почему все вдруг куда-то поехало? Стулья, стол?.. Нет, все оставалось на своих местах, это медленно повернулось зеркало. Наконец я сообразил, что открывается потайная дверь. Сперва скрипели перила… Потом скрипнули петли… темный проем стал шире.

Я оцепенел от страха, меня как будто связали по рукам и ногам и опустили в бочку с холодной водой. Белые, ледяные волны ужаса накатывали на мою голову, обдавали морозными брызгами затылок и спину. Никогда в жизни мне не было так жутко. В проеме показался высокий человек и бесшумно двинулся к кровати. Послышался шорох брезентовой робы. За ним показался другой, потом третий… Господи, это была целая процессия!

Наконец ко мне вернулась способность двигаться. Я быстро потянулся к пистолету. Если бы мне удалось схватить его, я вслепую разрядил бы всю обойму. Но мои пальцы лишь скользнули по рукоятке. Я получил сильный удар по голове, словно на меня обрушили кусок скалы, и потерял сознание.

Не знаю, долго ли я пробыл в беспамятстве, вряд ли больше двух-трех минут. Но, даже очнувшись, я не чувствовал ясности в голове. Я плавал между сном и явью. Сквозь тяжелую полудрему я чувствовал, как голова раскалывается от боли. Тело не подчинялось оглушенному мозгу, я не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Лунный свет стал ярче, и я мог наблюдать за тем, что происходит в комнате, хотя контуры предметов расплывались у меня перед глазами.

Передо мной разыгрывалась сцена ужаса, местом действия было морское дно. По комнате бесшумно двигались пять, а то и больше человек, все в зюйдвестках и робах. Они скользили плавно и медленно, как водолазы. Сквозь туман, застилавший мне глаза, я не мог разглядеть их лица. Под черными зюйдвестками я видел серые пятна, похожие на луну. Дверь в коридор открылась, один из пришельцев встал в проеме и показал на что-то рукой, другие снимали со стен картины. В комнате появились новые люди, один взвалил на плечи кресло, другие стали выносить более громоздкую мебель. Человек у двери отдавал команды жестами, его руки шевелились то быстро, то медленно, как клешни у краба. Все происходило беззвучно, а может, удар повредил мне слух. Несколько минут я был безучастным зрителем этого невероятного спектакля. Потом глаза мне заволокло фиолетовой пеленой, и я снова впал в забытье.

На этот раз я очнулся не так скоро. Во сне я старался пробиться сквозь густой удушливый дым. Откуда-то из гущи дыма меня звали: «Пауль! Пауль!» Это был голос Моники. Мне надо было найти ее, речь шла о жизни. Я бежал как сумасшедший. Со всех сторон вспыхивало пламя, стоял треск, как от большого костра. «Моника, где ты!»

Первое, что я почувствовал, очнувшись, была острая боль в голове. Дышать мне было по-прежнему трудно. Потом я обнаружил, что комната и впрямь полна дыма. Над полом колыхалось мохнатое облако. В окно падал яркий желтый свет, воздух был горячий, как в парилке. Я мгновенно вспомнил все, что случилось, — нет, это был не сон, картин на стенах не было, из мебели осталась только кровать, зеркало и большой комод. Деревянные стены трещали. Дом горел!

Я резко вскочил и закричал от боли, мне показалось, что мой череп треснул, как грецкий орех. Я добрался до двери. Она была заперта снаружи! Дым просачивался сквозь щели и замочную скважину.

— Пауль!

Неужели я все еще брежу? Меня звала Моника. Помилуй Бог, это галлюцинации, мне надо выбраться отсюда, пока я снова не потерял сознание. Задыхаясь, я подошел к зеркалу и ощупью стал искать механизм на боковой стенке рамы. Однако и этот выход был заблокирован — механизм разбили чем-то тяжелым. В глазах у меня потемнело, стены поехали, пол завращался. Я погиб…

— Пауль!

Нет, мне не померещилось, меня звали снаружи, теперь это был голос Танкреда. Из последних сил я заставил себя подойти к окну. Оно было заперто, мне казалось, что прошла целая вечность, прежде чем мне удалось открыть его, все это время я только усилием воли не позволял себе потерять сознание.

Внизу стояли Эбба, Моника и Танкред. Они махали мне и издали вопль облегчения, увидев меня живым. Танкред приставил к окну лестницу.

— Только не волнуйся! — крикнул он. — Спасательная команда действует. Ты сможешь сам спуститься? Бросай сюда свою одежду! Спускайся! Мы держим лестницу!

Осыпаемый дождем искр, я спустился вниз. Вскоре, уже одетый, я лежал, обессиленный, положив голову Монике на колени, а она гладила меня по волосам и подносила мне к губам фляжку с коньяком. Жизненные силы возвращались ко мне. Правда, виски еще не отпускала боль, а мышцы напоминали распустившееся желе. Но жизнь уже радовала меня. Я лежал с закрытыми глазами и наслаждался прикосновением прохладных пальцев и тонким ароматом знакомых духов. Я чувствовал себя обломком кораблекрушения, который, по счастливой случайности, прибило к райскому берегу.

— Любимый, я так боялась за тебя! Мы подоспели в последнюю минуту.

Это была истинная правда. Каперская усадьба стояла объятая пламенем, большой деревянный дом пылал, как сухой картон. Огонь охватил уже и северную часть дома, огненные языки лизали крышу над спальней Корпа, фосфорно-желтые обои вспыхнули словно сами собой.

— Кое-кто здесь хорошо поживился, — сказал Танкред и показал на окно первого этажа. — Вон, глядите!

Несмотря на огонь и дымовую завесу, мы смогли разглядеть горящую комнату — она была пуста! Я не увидел в ней ни одного предмета! Там, где стены еще не были охвачены огнем, виднелись светлые прямоугольники на обоях. Все картины были сняты!

Танкред повернулся ко мне:

— Ну, Пауль, тебе, несомненно, есть что рассказать нам?

— Дай мне прийти в себя. Расскажите сначала, как вы здесь очутились?

Танкред улыбнулся.

— Мы пустились на хитрость — сделали ложный ход. Я был уверен, что ночью здесь что-то должно случиться. Проехав две станции, мы вышли из поезда и на машине вернулись в Лиллесанн. К сожалению, мы не сразу попали сюда, нам пришлось ждать, а то бы мы были здесь намного раньше.

— Может, надо что-то предпринять, чтобы потушить пожар? В Хейланде наверняка есть пожарные.

Танкред кивнул.

— Парень, который привез нас сюда на лошади, уже поехал за людьми. Но боюсь, что им не успеть.

Эбба с волнением смотрела на море. Вдруг она закричала:

— Глядите!

Тучи разорвало, и лунный свет залил и берег, и море, туман рассеялся, видимость была хорошая. Эбба показывала на серый силуэт, скользивший между шхерами в километре от берега. Небольшое парусное судно, подгоняемое свежим попутным ветром, уходило в открытое море.

— Вот черт! — воскликнул Танкред. — Это они! У них на борту самая ценная в Норвегии коллекция живописи! Догоним их на моторке! Хотя бы увидим, кто это.

Я никогда не видел Танкреда таким взволнованным, глаза у него сверкали, как у мальчишки, смотрящего фильм про индейцев.

— Как ты себя чувствуешь, Пауль? Поедешь с нами?

Я встал и протянул Монике руку.

— Едем! — Голос мой еще немного дрожал.

Мы побежали к лодке. Я сделал попытку завести мотор, но шнурок выскользнул из моих дрожащих рук. Танкред взялся за дело, и через несколько секунд мы уже мчались в темноту.

Никогда не забуду эту фантастическую гонку. На берегу, у нас за спиной, как праздничная иллюминация, полыхал огромный костер. Теперь огнем был охвачен весь дом. Пламя бросало желтые отсветы на окрестные скалы. Каперская усадьба напоминала вулкан, долго копивший в себе разрушительные силы, чтобы вдруг разразиться всепожирающей яростью. Серебристо-серые рыбацкие шхуны у причала на фоне этого неистовства казались мертвым лунным пейзажем. А впереди нашей лодки, устремившись к плотной полосе тумана, скользило, как призрак, судно.

Волнение на море усилилось, но ветер был попутный, и лодка надежная. Она энергично разрезала волны, а мотор заливался, как рассерженная собака. Расстояние между нами и парусником сокращалось с каждой минутой, его очертания проступали все яснее.

По величине судно было, как большая парусная лодка или яхта, но мачта была выше, чем на современных судах такого типа, и паруса были сделаны по старому образцу. Корма по форме напоминала ракушку и была такая же серая, как и паруса. Это была точная копия модели корабля, что висела у меня в комнате. Несомненно, Тённес Тубиасен видел именно это судно три ночи назад.

— Нужно догнать их, пока они не скрылись в тумане! — крикнул Танкред, который сидел на руле. — Во что бы то ни стало! Когда подойдем к ним на десять-пятнадцать метров, ты, Пауль, зажжешь эту штуку. — Он показал на маленький прожектор, вмонтированный в нос лодки.

— Нам обязательно так близко подходить к ним? — спросил я, еще не совсем освоившись со своей новой ролью отчаянного смельчака. — А если они начнут стрелять?

— Придется пойти на риск, нам надо увидеть их. Если они пустят в нас пушечное ядро образца 1812 года, падайте на дно лодки. Ну и волны!

Нас отделяло от них уже метров пятьдесят. Я различал серые тени, скользившие по палубе, на корме неподвижно стояли два человека. Какое-то четвероногое существо ходило по поручням перед ними. Моника судорожно сжала мою руку.

Расстояние сократилось на тридцать метров, и тут произошло непредвиденное. Ветер оставался прежним, но судно, вздрогнув, вдруг стало заметно набирать ход, и за несколько секунд расстояние между нами опять увеличилось.

— Они уходят от нас! — крикнул Танкред. — Включай прожектор!

Я исполнил приказ, и яркий луч света прорезал ночь. Судно было уже у самой полосы тумана, дальше мы не могли его преследовать. Для парусника оно развило огромную скорость, как большая птица, оно влетело в туман и растаяло в нем. Луч прожектора на один миг успел осветить людей, стоявших на корме. Скрестив на груди руки, они наблюдали за нами, один был в брезентовой робе, на другом развевался темный плащ. Я сразу узнал их, это были Рейн и Пале. На плече у Рейна сидел черный кот.

Танкред переложил руль и развернул лодку.

— Мы видели все, что нужно, — сказал он. — Великолепный спектакль, и режиссер и актеры заслуживают наивысших похвал. Пересядешь на руль, Пауль? Мне после такой гонки надо выкурить сигарету.

— Как им удалось вдруг уйти от нас? — удивилась Моника.

От волнения она смотрела не моргая и все еще держала меня за руку.

Танкред глубоко затянулся.

— Судно явно снабжено мощным дизельным двигателем, они запустили его, как только мы подошли слишком близко. Мы просто не слышали, как он работает, из-за тарахтенья нашего мотора. А выхлопных газов не было видно из-за тумана.

— Давайте выключим наш мотор и послушаем, — предложила Эбба.

Мы так и сделали. Однако не услышали ничего, кроме шума ветра, ударов волн да завывания далекого ревуна.

— Они тоже выключили мотор, — объяснил Танкред. — Он им пока не нужен, и они не хотят, чтобы мы его услышали. А теперь нам надо поскорей вернуться на берег, я уже мечтаю о теплой постели и горячем пунше. Придется Карстену приютить нас на ночь, а ты, Пауль, расскажешь нам свои приключения.

Когда мы вернулись к Каперской усадьбе, там собралось довольно много народа. Почтительным полукругом они стояли перед горящим домом. Никто даже не пытался тушить пожар, не было принесено ни одного ведра воды. Как завороженные, люди смотрели на ревущее пламя.

— Сюжет знакомый, — сказал Танкред. — Норвежцы — нация созерцателей. Хотя на это, вероятно, есть свои причины.

Я потрогал за плечо одного из мужчин.

— Неужели ничего нельзя сделать, чтобы погасить огонь? — спросил я.

Человек обернулся, это был эмиссар Флателанд. При свете пожара он еще больше напоминал нелепую болотную птицу. На его фанатичном лице было написано торжество.

— Нет, брат, тут уж ничего не поделать, — сказал он и пригладил волосы костлявой рукой. — Ничто не может спасти Содом и Гоморру от гнева Божьего. Это возмездие за потворство силам зла. Господь не допустит здесь никакого вертепа, все это наваждение обратится в дым!

А теперь я вкратце расскажу, что произошло в последующие дни. Мы заночевали у Карстена. Утром к нам явился ленсман, чтобы взять у нас показания. Потом я позвонил по телефону архитектору Орстаду в Кристиансанн, чтобы сообщить Арне о случившемся. Орстад сказал, что Арне действительно ночевал у него, но час назад ушел из дома. Он пообещал все передать Арне, как только тот вернется.

Новость о пожаре и о похищении картин из Каперской усадьбы распространилась со скоростью света. Эта сенсация была опубликована уже в вечерних газетах. По всей стране была предупреждена полиция. Приметы Рейна и Пале, а также описание судна на другой же день попали в утренние газеты. Нас вновь допросили, теперь уже инспектор полиции из Кристиансанна, и попросили задержаться в Хейланде, чтобы помочь расследованию.

В тот день Арне так и не появился. Я снова звонил архитектору Орстаду, но и к нему Арне не возвращался, он как сквозь землю провалился. На другое утро некоторые газеты высказали предположение, что, возможно, известный предприниматель убит.

Полиция произвела тщательный обыск в Пасторской усадьбе, и мы принимали в нем участие. Мы могли свидетельствовать, что Пале взял с собой незначительную часть своих вещей. Там, где висела гравюра с изображением Йёргена Уля, на стене осталось светлое пятно. В собрании старых книг по оккультизму недоставало десяти или пятнадцати книг, из чердачной комнаты исчезла рукопись, брезентовые робы и кое-какие мелкие предметы. Все остальное было на месте.

В тот же день нас вызвали, чтобы опознать труп, который накануне вечером прибило к берегу Хейланда. На затылке у покойника был след от сильного удара, который вряд ли был причиной смерти. Покойник, вероятнее всего, захлебнулся. Между прочим, на нем была роба, изготовленная, если верить фабричному знаку, в столице Эстонии, Таллинне.

В покойнике мы узнали Арне.