Итак, эта ночь кончилась для Мэлони, но не для других. Приблизительно в то время, когда он засыпал, произошло два разговора, да таких, что он был бы рад проснуться, чтобы их услышать. Один из них начался с телефонного звонка в квартире Джустусов. Ответила Элен. Говорил мужчина:

— Ваш муж дома?

Она поколебалась, прежде чем ответила:

— Нет, он в казино.

— В таком случае я могу поговорить с вами?

— Да… а кто вы?

— Меня зовут Блейн. Я замещаю Флетчера.

— Почему?

— Флетчер мертв. Он недавно убит. Застрелен.

— О Боже!

— Успокойтесь. Тут ничего не поделаешь.

— Но это же убийство! Я не ожидала, что…

— Я тоже. Однако это не имеет отношения к операции. Вы виделись сегодня вечером с Фарго?

— Да. Я приходила к нему на квартиру.

— Как он вел себя?

— Попытался изнасиловать меня.

— Вам удалось справиться с ним?

— Да… полагаю, да. Я хотела расцарапать ему лицо и уйти, но этого не сделала. Наверное, он рассчитывает, что я позднее с ним расплачусь.

— Умница… Не беспокойтесь насчет него.

Нервы Элен были напряжены до предела.

— Вам легко говорить! — резко перебила она. — Он не наваливался на вас в спальне, тяжело дыша, как буйвол, и не лез к вам под юбку. — Элен прикусила губу и замолчала.

— Ну же, успокойтесь, миссис Джустус. Это не привело к окончательному разрыву между вами?

— Нет. Я же сказала вам. Пока все нормально. Но есть кое-что еще. Мне хотелось поговорить с Флетчером. Я пришла на встречу с ним, но он не появился в кафе.

— Мне сообщили об этом. Около кафе оказался Фарго. Видимо, случайно там оказался. Флетчер пришел и ушел из «Уолдена». Он боялся, что Фарго узнает его. Возможно, он пытался дать вам знать об этом, но счел это слишком рискованным.

— Все это пугает. Вы не думаете, что мистер Фарго имеет какое-нибудь отношение к случившемуся?

— К убийству Флетчера? Нет, не думаю. Вы сказали, что хотели о чем-то поговорить с Флетчером?

— У меня неприятности. Какие-то провалы в памяти. Могу описать это только определенным способом. Кажется, я не способна сопротивляться доктору Барнхоллу.

— Не волнуйтесь, миссис Джустус. Это как раз часть того, что мы изучаем. В надлежащее время мы разберемся с этим…

— Но ведь он занимается этим со МНОЙ! Вы что, не понимаете? Возникли какие-то дыры в моих днях — я не могу отчитаться за то, что делала в это время! Это… я…

— Есть вещи, о которых, как вы знаете, нельзя говорить. Если вы сможете встретиться to мной завтра утром, то я постараюсь посвятить вас во все.

— В том же самом кафе?

— Превосходно. Самое раннее, когда вы там можете быть?

— Если вы придете, то буду там в девять.

После бессонной ночи случилось то, что впервые за все время, когда они были вместе с Джеком, она не смогла рассказать ему о происшедшем…

— Ладно, — сказала Вивьен Коновер, — что мы будем делать, когда придет полиция?

— Никакой полиции не будет, дорогая.

— Когда они найдут вора, который забрался в этот кабинет…

— Не найдут. Там не было ничего ценного, кроме твоих часов. А те пленки, они ничего не стоят. Зачем ты снимала часы?

— Они натерли мне запястье. Ты оставил дверь незапертой. В сущности, мы вообще не должны были там находиться.

— Мне хотелось наблюдать за Барнхоллом.

— Ты не доверяешь ему?

— Я, в первую очередь, хотел проверить его эффективность. Он слишком долго здесь околачивается.

— Не много же мы увидели.

— Вообще-то нам придется уехать после этой кражи… Но это не опасность. Полиция вряд ли будет искать вора. А если они это сделают, у них нет возможности через него выследить нас.

— Пока все это — бесполезный риск.

— Не совсем. Я слышал и видел достаточно, чтобы убедиться, что Барнхолл первоклассный специалист, как он сам утверждает.

— Надеюсь, что это так.

— Я куплю тебе новые часы. На них будет в два раза больше бриллиантов. Тебя это радует?

— По-моему, ты забыл, что на часах стояли мои инициалы. И те пленки тоже могут кого-нибудь заинтересовать.

— Да какая от них польза мелкому воришке? Он, наверное, сразу выкинул их.

— Ты настолько уверен, что это был МЕЛКИЙ воришка?

— А кто же еще?

Этот разговор происходил в номере Вивьен Коновер в отеле «Грэймор» между ней и красивым, похожим на иностранца молодым мужчиной, который имел несколько имен, но в данный момент пользовался именем Андре Дюбуа. Оба они были одеты в одинаковые пижамы. Но если они до этого и занимались любовью, то сейчас Андре сидел, скрестивши ноги на кровати, а Вивьен ходила взад и вперед по номеру; ее восхитительные ноги двигались быстрыми, короткими шагами.

— Мне это не нравится, — проговорила она. — И начинает не нравиться все больше и больше.

Андре Дюбуа отнесся к ее словам с веселой насмешкой. У него был взгляд человека, абсолютно уверенного в себе.

— Что тебе не нравится, мой ангел?

— Все это.

— В таком случае, давай разберем это понемножку, не торопясь. Первое: ты понимаешь, почему я не могу появиться на сцене?

Вивьен чуть не ответила: «Потому что, если дела пойдут плохо, ты сможешь просто исчезнуть и спасти свою шкуру». Но она не сказала этого, ибо влюбленная женщина ненавидит даже предположение, что мужчина, которым она увлечена, — подонок.

И она сказала:

— Я это понимаю.

Он все время бросал быстрые взгляды на ее стройные ноги, и когда она проходила рядом с постелью, протянул руку и схватил ее за запястье.

— Не обижайся, — пробормотал он. — Давай…

— Сейчас не время!

Она отбивалась от него до тех пор, пока он не сплел ее руки в беспомощный узел. Когда она затихла, он удовлетворенно улыбнулся и насмешливо посмотрел ей в лицо, словно имел дело с непослушным ребенком. Небрежно поцеловал ее.

— Эй, любимая…

Было очевидно, что он «столковался» с ней, снова подчинил своей власти при помощи самого надежного оружия — самого себя. Вивьен оказалась неспособной к сопротивлению, хотя временами она восставала. Его пальцы отработанно-четким движением сбежали вниз по ее гладкому телу. Сопротивление кончилось.

— Ты — ублюдок. — Ее голос звучал безнадежно.

— Сейчас, сейчас, дорогая, — насмехался он. — Ты должна быть реалисткой. Ты должна знать, что нельзя любить без ненависти. Эти два чувства прекрасно сочетаются.

— Твоя философия такая же фальшивая, как и твой французский акцент.

— Однако я должен гордиться и тем и другим, поскольку приобрел их без чьей-либо помощи. В то время как других детей любили и лелеяли, я носился по улицам. Проходил суровую школу жизненного опыта.

— О, замолчи! — поморщилась Вивьен. — Не надо этого!

Но он и не собирался снова возбуждать ее и не применял никаких приемов, чтобы довести Вивьен до неистовых любовных судорог, мук и страстных проклятий, которыми отмечались интимные моменты их отношений. Не было времени.

Тем не менее каждый раз его изумляли таящиеся в Вивьен глубины, которые проявлялись в эти моменты. Она была изысканной девушкой — с хорошим происхождением, превосходным образованием, прекрасным домом. Где же, в таком случае, она научилась языку сточных канав? Как ей удавалось совершенствовать свою технику любви до такой изобретательности, которая смутила бы самого де Сада и определенно заставила бы Кинси[24] добавить к своей книге еще одну главу?

— Успокойся и расслабься, милая, — тихо говорил он, легко целуя ее. Сознание того, что именно он настолько вдохновляет Вивьен, приятно щекотало его эго. Его также смущало, когда он наблюдал, как образованная сдержанная молодая женщина превращается в его объятьях в такое дикое животное.

Но если Вивьен иногда теряла хладнокровие, то он никогда не терял своего. Она была его, значит — до конца, и он никогда не позволял забывать об этом.

— Ты понимаешь, милая, что все, чем я занимаюсь, — это для нас?

— Так было бы лучше… — шептала Вивьен. — Но это не должно быть так… так сложно… и… так жестоко…

— Жизнь жестока, любимейшая моя. Мы должны называть ее своими именами. Но ты не ошибаешься насчет другого. — Это — очень верный и безопасный план.

— Смешно. Это самое нелепое дело, о котором я когда-либо слышала.

— Сложность и нелепость — сравнительные термины. Для первоклашки сложна и простая арифметика. С другой стороны, и ядерная физика не приводит в замешательство…

Она отстранилась от его лица, словно увидела что-то страшное. В ее голосе послышалось презрение:

— Скромность никогда не была одной из твоих добродетелей.

Он лениво усмехнулся.

— Мое мечтательное дитя, скромность — это слабость, а не добродетель. Человек должен разбираться в себе и тщательно соразмерять и оценивать свои таланты. Быть скромным, когда дело касается этого, — просто глупо.

— Твой талант — использовать людей.

— Вдохновлять людей. Я проницательный. Использую любые преимущества и возможности, когда они предоставляются. Разве не я разглядел ценность твоей подруги Элен Джустус? Разве не я увидел в ней подходящее орудие, судя по ее тревожным письмам, которые она тебе писала? Разве не благодаря мне ты посоветовала ей направиться к Барнхоллу?

Расслабленная и удовлетворенная, Вивьен, лежа в его объятьях, сказала:

— Это произошло тогда, когда ты почувствовал, что опасно запутался. И мне кажется, ты сделал это намеренно. Когда дела идут нормально, они слишком просты для тебя. Тебе нравится сложность — опасность. Я всегда была уверена, что нам вообще Элен не нужна.

Он тихо вздохнул.

— Ангел мой, мы столкнулись с каменной стеной. Маркус отказался вынести материалы из лаборатории. Он трус. Он был абсолютно готов предоставить секретные сведения, но не рискнул бы пронести их через правительственную службу безопасности. Ты что, не понимаешь этого? Нам придется поступить с ним иначе.

— В таком случае ты должен сосредоточиться на Маркусе. Ты настолько уверен в своей силе убеждения…

Дюбуа вышел из себя. Его пальцы с силой начали сжимать и стискивать бедро Вивьен, пока она не вскрикнула от боли.

— Как я могу это сделать, ты, идиотка! — шипел он. — Я не знаю, кто такой Маркус. Он скрывается под кодовым именем.

Он разжал руку, тем самым уменьшив ее боль.

Вивьен попала в его слабое место, которое она однажды обнаружила и при случае этим пользовалась. Дюбуа нуждался в деньгах. Нередко ему приходилось чесать в затылке в поисках денег. Если он не доставал их — а это происходило, когда Вивьен находилась далеко от него, — он выражал свое разочарование в брани и оскорблениях. Подобные ситуации почти привели их отношения к разрыву. Он воображал себя драматургом и неоднократно приносил в Вилледж одну из своих пьес, провалившихся на Бродвее. Критика оказывалась резкой и неумолимой, и когда Вивьен принимала сторону этих «клеветников», он выкручивал ей руки и ноги, раздевал догола, а сам рыдал и всхлипывал на пустой сцене покинутого публикой театра.

— Тогда тебе нравилось это, любимая?

— О, да-да! Это было удивительно!

Травля со стороны критики совпала с приездом Элен в Нью-Йорк. Дюбуа расправился с Вивьен с продуманной предусмотрительностью, не синяками пониже бедер или повыше грудей — ударами в живот, вызывающими рвоту. Так что Элен даже не заметила на подруге следов плохого обращения.

Это наказание достигло сразу двух целей, и обе были выгодны для него. Андре дал выход своим накопившимся эмоциям и одновременно доказал Вивьен, что она не сможет обойтись без него ни при каких условиях. Даже после такого надругательства она приползла обратно.

— Ты мазохистка, — презрительно бросил он.

И она не отрицала этого.

Такой самодопускающий психоз, вероятно, стал причиной ее дальнейших искушений. Это было возбуждение на грани опасности: так близко подходить к его безграничной жестокости и в то же время убегать от нее.

Вивьен сама была озадачена своей слабостью. Ее обескураживало то обстоятельство, что ее привлекали мучения, когда они исходили именно от этого мужчины. Истинная мазохистка должна бы с радостью принимать боль от любого источника, однако только кулаки Дюбуа очаровывали ее. Для себя она характеризовала происходящее как мазохизм в очень специфической форме, говоря себе, за неимением других слов, в утешение: «Я полностью нормальна в других отношениях».

— Ты намеренно прикидываешься глупой, — сейчас Андре говорил обвиняющим тоном. — Ты знаешь, что такие вещи должны делаться в определенных условиях. А нас окружают одни робкие жадные ничтожества. Они хотят денег, но при этом не желают ни капельки рисковать. Вот почему мне пришлось изобрести этот план.

— Элен Джустус одна из тех, кто наверняка потерпит поражение! Элен моя подруга! Я предала ее!

Его пальцы снова сжались, на этот раз еще глубже вонзившись в ее плоть. Вивьен задрожала мелкой дрожью, боясь оказать сопротивление или не желая этого делать.

— Она ничего не теряет! Она даже не узнает, для чего ее использовали.

— Тогда зачем Барнхоллу необходимо гипнотизировать ее?

— Ты что, специально притворяешься идиоткой?! Тебе же известно, что она должна находиться под гипнотическим контролем, в противном случае она не подчинится приказу.

— Но допустим, она не последует моему совету и для начала не пойдет к Барнхоллу?

Он зашипел от злости, но сохранял хладнокровие.

— Но она же это сделала. Если бы она не пошла к нему, я бы нашел какую-нибудь альтернативу.

— Да, я уверена, ты нашел бы… Но можем ли мы быть уверены в Барнхолле? Твое мнение о его талантах, возможно, несколько преувеличено.

— Мы удостоверились в обратном, не так ли?

— Но доказательство этого не удовлетворяет меня.

— Ты закодировала ее по телефону, верно? Она повязала на волосы желтую ленту и отозвалась на пароль. Барнхолл сказал, что она явилась к нему в офис с лентой в волосах и с пакетиком конфетти.

— У нас есть только его слова.

— Конечно, однако я не рассказывал ему, когда мы будем проводить испытание. Кроме того, когда она приходила сюда, она же не спрашивала тебя ни о чем, связанном с твоими фиктивными брачными планами?

— Нет, но… о, мне кажется, все необходимо как следует продумать. Сколько времени это должно продолжаться?

— Маркус обещал управиться в течение десяти дней.

— И мы должны согласиться?

— Он заставил нас мобилизоваться. Кроме того, он не менее страстно, чем мы, желает получить эти деньги.

— Интересно, какое его настоящее имя.

— Это не имеет значения.

Вивьен нахмурилась, а тем временем рассеянно гладила руку, которую он поднял, чтобы ее ударить.

— Меня смущает другое…

— Тебя слишком многое смущает, — угрожающе шептал он.

— Но я все-таки сбита с толку. На операцию такого рода, подразумевающую баснословное вознаграждение, должны привлекать профессионалов. А мы не профессионалы. Мы сущие дилетанты по сравнению с опытными агентами, которые за такие деньги пошли бы на любой риск.

Подобные слова должны были вызвать страшное нажатие пальцев. Но вместо этого он рассмеялся:

— Наверное, какие-нибудь, как ты их называешь, профессионалы пытаются в этот момент заключить контракт. Ведь у нас нет исключительной привилегии на этот проект. Это — конкуренция. Если бы это происходило в Стамбуле, Париже или даже в Вашингтоне, то нам не пришлось бы отправляться так далеко. Но здесь — мой город. Я знаю Чикаго. И это имеет огромное значение.

— Но и Чикаго знает тебя тоже. И это чрезвычайно опасно.

Он заинтересовался ее великолепной левой грудью. Коснулся соска так, словно это была кнопка выключателя. Но так же быстро потерял к ней интерес и соскочил с кровати.

— Мне кое-что надо сделать.

Одевшись, он вышел из номера и тщательно проверил коридор снаружи, прежде чем быстрыми шагами направился к пожарному выходу, над которым висела красная лампочка. Там он остановился, чтобы спрятаться, так как по дороге к служебному выходу он встретил нескольких служащих «Грэймора».

Спустившись по лестнице, снаружи он обнаружил телефонную кабину и набрал номер. Голос, который ему ответил, был слегка приглушен.

— Да?

— Мы намечаем пикник. Мне бы хотелось заблаговременно узнать прогноз погоды.

— На какой день?

— Мы хотим собраться что-нибудь в пределах ближайших десяти дней.

— Вы бы сказали поточнее.

— Не могу. Но определенно в этот период.

Наступила пауза, как будто синоптик сверялся со своей схемой. Затем он вернулся к телефону.

— Не могу пообещать вам хорошую погоду.

Они вели иносказательный разговор, но все-таки договорились.

— Наверное, вам лучше перенести пикник. А сейчас я не могу пообещать вам хорошую погоду.

Это должно бесить их — сидеть в своем укрытии, ожидая награды, которая упадет им в руки. Если имелись другие группы, пытающиеся получить деньги, навредив «Уолдену», то, значит, могли быть и другие руки, ожидающие снаружи, чтобы перехватить добычу.

— Вам надо быть более точным в отношении этого дня.

— Пока не могу. — Он почувствовал, как на другом конце провода возрастает раздражение.

— Ладно. Вероятность плохой погоды незначительна. Сверьтесь с нами еще раз, когда ваши планы станут более точными.

Он усмехнулся, вышел из телефонной кабинки и вернулся в «Грэймор». Через десять минут он уже был в униформе коридорного и сидел в вестибюле, ожидая своей очереди, когда его позовут к конторке администратора, и думая, какое идеальное прикрытие давала ему эта работа.

Это было временное затишье в деятельности, которое всегда приветствовал Дюбуа. Оно давало ему время на раздумья для совершенствования его плана. Вероятно, он бы легко согласился с прямым обвинением, что он — эгоманьяк. А что в этом плохого? Любой, кто вступил в этот мир, должен быть таким. Иначе каким же образом вы справитесь с конкуренцией? Дюбуа гордился тем обстоятельством, что всю эту блестящую операцию полностью разработал один.

Однажды ему почти удалось подобное — и он был близок к шумному успеху. Это произошло тогда, когда он имел в Вашингтоне ценную связь и вышел на влиятельных личностей со своим предложением, благодаря которому он мог извлечь огромную выгоду. Но сделка провалилась с самого начала, ибо он лишился своего контракта. Явное невезение. Но он настолько близко подошел к большим деньгам, что почуял их, и если когда-нибудь представится шанс, то…

И шанс представился — этот ослепительный второй шанс. На сей раз Дюбуа действовал так умно и предусмотрительно, что одно везение перестало быть движущей силой; он действовал настолько искусно, что мог с чувством удовлетворения смотреть на свой план. Хотя препятствия на его пути казались непреодолимыми, это не смущало Дюбуа. С одного края стоял Терминал коло иен: название людей с деньгами, которые управляли всеми вопросами, связанными с операцией. Терминал — по крайней мере, так они назывались для Дюбуа. А с другого края, внутри «Уолдена», находился некто ничтожный, скрывающийся под именем Маркуса. Голос по телефону. Маркус готов действовать, но без малейшего риска для себя. Поэтому план Дюбуа должен быть простым и верным. И он таков. Элен Джустус будет курьером. Она переправит этот материал от Маркуса к Дюбуа, не имея ни малейшего представления, чем она занималась.

Дюбуа сработал с непревзойденным мастерством. Никто из пешек в его игре не знал больше того, что необходимо было им знать. У Барнхолла, этого опытного Свенгали[25], не возникло и мысли, зачем Дюбуа понадобилось, чтобы Элен Джустус «улучшала свое состояние». Он взял деньги и делал свою работу. К тому же Дюбуа не рассказал Вивьен Коновер о Джоне Дж. Мэлони.

Убрать Мэлони было очень крутым решением. Но это стало необходимым. Мэлони слишком близок к Элен Джустус. Стоит ему всего разок увидеть Андре — и все рухнет. Однако устранить парня в Чикаго, где у Дюбуа было много знакомых определенного сорта, — нетрудно и даже не очень опасно. Дюбуа позвонил по телефону, а затем прошел квартал, чтобы понаблюдать за мужчиной в шляпе, который наклонился, чтобы поднять деньги с пола телефонной кабинки. Теперь Мэлони уберут ко всем чертям и в любое время.

Так что дела шли превосходно. В один прекрасный день Элен Джустус начнет работать в «Уолден», от Маркуса же требуется только предосторожность. Тогда за несколько дней все станет о’кей.

Дюбуа довольно хихикнул. В конторке администратора зазвонил звонок, и он резко подошел, чтобы принять саквояж у толстого фермера из Айовы и его жены. Провожая их к лифту, он немного позволил себе пофантазировать о том, как они отреагировали бы, если бы он сказал им: «Я не обычный коридорный. Эта работа — только прикрытие на то время, пока я занимаюсь самым ловким мошенничеством недели в сверхсекретной правительственной лаборатории, что находится на Гранд-авеню. Вон там — ванная. Если вам понадобится что-то, то вы просто обратитесь ко мне…»