Стоян мечтал, как он привезет Светозару в Петербург. Скорее всего это случится весной, когда наступят теплые дни и первая зелень тронет землю и кустарники.

За решетчатыми оградами особняков садовники будут расчищать дворики, вскапывать цветники. С вокзала Стоян повезет Светозару на извозчике, на ходу знакомя с городом.

О своем приезде Стоян не уведомит бабушку заранее, пусть все произойдет неожиданно. И он представлял, какой переполох охватит дом. Все будут суетиться, бегать, а старая графиня разворчится беззлобно, а на самом деле останется довольной…

И конечно, Стоян очень хотел, чтобы к его приезду в Петербург Василько уже возвратился с Кавказа.

К Светозаре приставят учителей, а русским с ней будет заниматься он, Стоян…

Подобные мысли, часто посещавшие поручика, скрашивали ему жизнь даже в самые суровые зимние дни на Шипке…

Выбравшись на свежий воздух, Стоян растерся снегом. Ноябрьское утро свежее. Пологие, поросшие лесом северные скалы Балканских гор, с южной стороны почти лишенные растительности, обрывались круто. Луга на вершинах, летом заросшие густым альпийским разнотравьем, зимой лежали под снегом. И тогда редкие пешеходные тропы, известные старожилам, делались совершенно непроходимыми.

Зимнее морозное солнце поднялось над горами поздно. Сперва оно кинуло лучи на вершины, снег заискрился, заиграл. Солнечный свет растекался по горам.

Асен принес завтрак. Явились подполковник Константин Кесяков и капитан Райчо Николов, сели за стол.

— Вторые сутки молчат турки, — заметил Стоян. — Надолго ли?

— На Шипке, други, самым трудным для меня была ночная атака турок в первый день, — сказал Николов.

— Да, удержались с трудом, — согласился Кесяков. — Днем моя дружина в резерве стояла. Генерал бросил нас в штыковую в самый разгар, так что к ночной атаке мы оказались без резерва. И пушки молчали, остерегались по своим стрелять.

— Все ж выстояли.

— Выстояли, Стоян. Отбили туркам охоту к ночным вылазкам.

Помолчали, вспоминая тот сентябрьский ночной бой. За день скопившись в лесу, османы под покровом ночи вплотную подступили к позициям защитников Шипки. Поднялись орловцы и дружинники, подоспели пушкари. Дрались врукопашную, резались ножами, душили друг друга.

— Когда я смотрю на поредевшие дружины, други, — сказал Кесяков, — то поминаю доброй памятью погибших войников. Я спрашиваю себя, ты, Костаки, — болгарин, много лет прослуживший в российской армии. Мы, болгары воюем за свободу своего отечества, но какое большое и отзывчивое сердце у российского солдата, который не жалеет живота своего за освобождение Болгарии от ига османов! Неужели в будущем болгары предадут забвению наше общее дело?

Николов отрицательно покачал головой:

— Нет, Костаки, и нет. Наш народ всегда смотрит на Россию с надеждой. И покуда есть Россия, будет жива и Болгария.

— Ты верно заметил, Райчо, — согласился Кесяков. — Есть Россия, будет и свободная Болгария. Она для нас вторая мать.

— Обидно, однако, — снова сказал Николов, — в Европе все ухожено, а в России избы крестьянские в землю вросли, соломой крытые, дороги не мощеные, отчего бы?

— Отчего, спрашиваешь? — Стоян отодвинул миску. — Я тоже думал, как и ты, Райчо, пока не нашел ответ. Чьих мастеровых угоняли веками в Орду? Российских! Чье богатство увозили ордынцы? Российское! Какую землю разоряли враги набегами? Российскую!

— Да, у России завидная судьба. Сколько помнит история, она своей грудью прикрывала мир.

— То так, други, — сказал Кесяков, — но вспомните и разор крестьян помещиками в пору не столь отдаленной крепостной неволи. Императрица Екатерина приняла указ о вольности дворянства, чем дала неограниченные права помещикам делать крестьян нищими и торговать ими, как животными. Слава Богу, нынче этого нет.

— Я согласен с вами, подполковник, крепостная неволя — позор российский, — согласился Стоян, — но у России все впереди.

— И у Болгарии, поручик, — добавил Николов. — И у Болгарии.

Морозный день третьей декады ноябрьского месяца.

Накануне дождило, и теперь обледеневшие деревья, ровно под стеклом, покачиваясь, потрескивали на ветру.

Начавшийся снег, сначала мелкий, к обеду разошелся, падал крупными хлопьями. Вскоре он покрыл землю, шапками лег на стожках сена.

Снега завалили не только тропы, но и дорогу, что шла от Плевны к Орхание. Интенданты жаловались, затруднен подвоз продуктов, и Иосиф Владимирович опасался, как бы это не вызвало перебоев в питании солдат. А тут еще получено сообщение: в турецкой армии произошла замена военачальника, слабого, безынициативного Мехмет-Али сменил Сулейман-паша. Он резко усилил давление на левый фланг русских войск, где Рущукскую группировку возглавлял наследник цесаревич Александр. Сулейман-паша теснил отряд князя Святополк-Мирского у городка Елены и атаковал позиции царевича у Осман-Базара.

Об этом у Гурко был разговор с начальником штаба Нагловским. И оба пришли к одному мнению: Сулейман-паша стремится прорваться к Тырново. И если ему это удастся, то он зайдет в тыл шипкинских позиций, а следовательно, настанет конец защитникам Шипки…

Только взятие Плевны и разгром плевненской группировки может остановить Сулейман-пашу.

Гурко в овчинном тулупчике, подарок генерала Краснова, подъехал к домику, где квартировал полковник Артамонов, сошел с коня.

Бессменный, вот уже третий год, денщик принял повод, и Гурко поднялся на крыльцо. Стряхнув с папахи снег и оббив ноги, он вошел в горницу.

Артамонов был не один. Напротив стола сидел гость. Болгарин, с лицом изможденным и глубоко запавшими глазами, при появлении генерала поднялся, поздоровался, Гурко жестом усадил его. Спросил у Артамонова:

— Не помешал?

— Нет, Иосиф Владимирович, пожалуй, вовремя, разговор и вам интересен. — И тут же пригласил генерала к столу: — Не изволите отобедать с нами?

Гурко отказался.

— В таком случае, Иосиф Владимирович, присаживайтесь, послушайте, что мой гость поведает. Его зовут Димитр, вам это имя ничего не говорит, но дела его известны. Это лучший и бесстрашный разведчик. Я не виделся с ним вот уже три месяца. А накануне войны он приносил донесения, на основе которых наш штаб разрабатывал места переправы через Дунай…

Гурко сел в сторонке, у стены. А Артамонов потчевал гостя жареным мясом, гречневой кашей, велел сварить кофе. Угощал, а сам пристально смотрел Димитру в глаза и думал о том, какую непомерно трудную и опасную работу взяли на себя болгарские патриоты. Для османов даже недоказанная вина, только предположение, что тот или иной болгарин служит на русскую разведку — основание для казни.

Вот и сегодня уйдет Димитр, и Артамонов вытащит из своей картотеки карточки двух болгар-разведчиков. Их схватили, когда они вышли из Софии, направляясь на связь с Димитром, и после жестоких пыток казнили. Мужа и жену Благовых. Совсем молодых, она готовилась стать матерью…

Артамонов прогнал грустные мысли, посмотрел на Гурко. Тот, чуть подавшись вперед, слушал внимательно.

— Значит, из Софии на Араб-Конаке и выше горы завалены снегом? — спросил Артамонов.

— Да. Даже те тропы и никудышная дорога, по которой не пройдет и двуколка, не то что пушка, все затерялось под снегом. Я и сам едва не угодил в пропасть.

— Какие силы стерегут Араб-Конак?

— Два табора.

— Есть ли пушки?

— Три орудия.

— Значит, говоришь, два табора?

— Главное скопление войск врагов в Софии. Но точные цифры унесли с собой Благовы. — Замолчал, потупившись. Видно, горько стало на душе при воспоминании о погибших товарищах.

Артамонов выждал время, сказал:

— Сложную задачу поставили мы перед тобой, Димитр, и твоими товарищами. Но сегодня она имеет для нас огромную важность, нам надо получить как можно полнее сведения о всех зимних тропах через Балканы.

Предстоящие операции будут носить крупномасштабный характер. Ты понимаешь, Димитр, неспроста я об этом спрашиваю. От тебя и от других разведчиков зависит, как и где мы перевалим Балканы… В каком месте мы спустимся, никто еще не знает, но мы должны нарисовать картину всех троп и тропинок, дни Плевны сочтены, османы не одолеют Шипку. Русские солдаты и болгарские войники стоят насмерть.

— Понимаю, господин полковник. Я сам пройду через Имитлийский перевал, а Энчо Георгиева пошлю на Тревненский. Но мы пойдем одинокими путниками, а войско есть войско, у него пушки, обоз.

Гурко поднялся, положив руку на плечо Димитру, сказал уверенно:

— Российские дивизии встали у перевалов и преодолеют их. Справимся с вашей помощью. Пошлем наперед саперов, обратимся к болгарам, расчистим и расширим дорогу. Нелегко будет, Димитр, нелегко, знаем, но надо пройти, надо! Не преодолеем Балканы зимой, весной может оказаться поздно.

— Да, генерал. — Болгарин встал.

— Пойду, полковник, некогда мне засиживаться, еще родственников проведаю, передам через них задание для Энчо.

Ушел Димитр, Гурко вслед ему промолвил:

— Ради таких, как он и его товарищи, каким небезразлична Болгария, надо воевать.

— Да, Иосиф Владимирович, сложную задачу поставили вы перед собой. Обещаю всеми добытыми сведениями немедленно делиться с вами…

Проводив Гурко, Артамонов положил ладони на стол, задумался. Зимой боевые действия грозили затянуться и положение Дунайской армии могло оказаться наисложнейшим. Царь распорядился отозвать из Кавказской армии генерала Обручева. Такое поведение государя не случайное. Полковнику известно: главнокомандующий и военный министр разошлись во взглядах на последующие операции после взятия Плевны. Великий князь настаивает дать войскам отдых, получить из России подкрепление и лишь потом начать наступление. Милютин с ним не согласен. Такой план будет означать затягивание войны до будущего лета.

Последнее слово будет за генералом Обручевым… Если бы спросили его, Артамонова, мнение, то он за план генерала Гурко — переходить Балканы зимой, не давать туркам опомниться. Генерала Гурко поддерживает и военный министр.

Потому и спешил Артамонов со сбором информации о перевалах и силах врага по ту сторону хребта…

Неутешительные сведения, но полковнику нравилась решительность генерала Гурко. И если Обручев поддержит военного министра, претворять в жизнь этот план, Артамонов уверен, будет генерал Гурко. К этому он уже начал готовиться…

Надев папаху и шинель, Артамонов затянул ремни, вышел на улицу села Багота, где расположился штаб армии. Ветер смел снег с крыши, сыпнул в лицо. Артамонов осмотрелся. Домишки в снегу, из труб поднимались дымы. Чутьем разведчика полковник уловил чей-то взгляд в спину, повернулся, увидел князя Черкасского.

Артамонов не любил этого хитрого, с влажными и липкими руками и мышиными глазками князя.

Владимир Александрович Черкасский, юрист по образованию, не имел военной подготовки. По велению Александра Второго он осуществлял гражданскую административную власть на освобожденной территории Болгарии. На Балканах ему были отданы в подчинение и жандармы, действующие при армии.

В Царстве Польском Черкасский был главным директором правительственной комиссии внутренних дел. В молодости числился славянофилом. С годами стал консерватором и верно служил престолу.

Черкасский дребезжаще рассмеялся:

— Начальник разведки дышит свежим воздухом? — и обнажил ровный ряд неестественно белых зубов.

— Здравствуйте, Владимир Александрович, чем могу быть полезен?

— Я мимоходом. Государь возложил на меня трудную миссию, как вам известно.

— Наслышан.

— Надеюсь, вы, полковник, будете настолько любезны, что не откажетесь работать со мной в тесном союзе? Одну лямку тянуть.

— Князь, — Артамонов посуровел, — ведомство, какое я имею честь возглавлять, занимается военной разведкой, а не делами партикулярными и тайным сыском.

— Ну-с, извините, я не хотел вас обидеть, — развел руками Черкасский и откланялся.

Артамонов в душе разразился бранью: «Ишь, чего возомнил! Если царь возвел его в главные над жандармами, прикомандированными к армии, так он мыслит, что и разведку взял за бороду. Накось, выкуси!» — И Артамонов скрутил вслед князю кукиш.

По полкам ротные офицеры звали охотников на ночной штурм:

— Поведет Скобелев!

Хотя никто не называл место предполагаемой атаки, охотников сыскалось немало. Ведь сам Скобелев кличет! Генералу верили, о его личной храбрости гуляла молва, будто, как солдат, со стрелками в штыковую ходит…

Накануне ночного штурма Скобелева вызвал Тотлебен:

— Михаил Дмитриевич, надо выбить врага из его ложементов на Зеленых горах.

Проглатывая букву «р», выговаривая вместо нее «г», Скобелев ответил:

— Благодарю за доверие!

Последующие сутки Михаилу Дмитриевичу потребовались на рекогносцировку и на скрытое сосредоточение охотников. Задача, поставленная Тотлебеном, не из легких. Предстояло овладеть третьим гребнем Зеленых гор, а оттуда пройти лесок и виноградники, форсировать глубокий, с крутыми берегами ручей, рывком преодолеть открытое поле и, выбив турок из окопов, вскарабкаться на голую, скользкую от грязи высоту, где под руководством английских специалистов османами возведены два редута, соединенные глубокими траншеями.

У стрелков Скобелев появился поздним вечером, шинель нараспашку, светлая борода надвое расчесана, молодой, здоровьем не обижен. Поправил фуражку.

— Как, братцы, отобьем Зеленые горы?

— Отчего не отбить, ваше превосходительство? С вами хоть в пекло.

Стрелки окружили генерала.

— Мы, братцы, и лезем в пекло. Оттого и охотников позвал. — Скобелев поглядел на небо. Оно затянуто тучами. — Наступай, братцы, тесно чувствуй локоть товарища, чтоб не спутать врага со своими.

— Когда двинемся, ваше превосходительство?

— На рассвете, когда турка сон смотрит. Первым ложементом овладей, рвись на второй. На штык надейся, он молодец! Турок штыковой боится. Он нас нынче не ждет, а мы, помолясь, к нему и припожалуем. Подступай молча, а как враг нас обнаружит, так и на ура! Да погромче, будто нас не четыре сотни, а дивизия. Ну а смерть придет, принимай ее, костлявую, на то ты и солдат!..

В ожидании сигнала солдаты разошлись, доставали из вещевых мешков еду. Стрелок разломил лепешку, протянул Скобелеву:

— Пожуйте, ваше превосходительство, все веселей на душе.

Скобелев жевал медленно, думая о никудышном снабжении армии продовольствием. Компания наживается на поставках, интенданты воруют, и это все на глазах императора. Тотлебен собирал корпусных командиров, решено самим выпекать хлеб…

Мысль на иное перекинулась.

…Восьмой месяц тянется война, и все это время Скобелев чувствовал себя обойденным. О нем, как о молодом, подающем надежды генерале говорили еще в пору туркестанской кампании. Однако не раз слышал и нелестное о себе. Скобелев-де в Туркестане солдатам города на поток отдавал. Взывал не иметь злости к пленным…

Да, он, Скобелев, того не отрицал, случалось, и призывал солдат: «На инородцев страх кровью нагоняйте».

Жестоко, действительно, но и бухарцы с хивинцами коварствовали…

Когда его, тридцатипятилетнего генерала, направили в Дунайскую армию, Михаил Дмитриевич рассчитывал получить в командование крупное соединение, но ему даже дивизии не выделили. Как рядовой, то с Драгомировым, то с Гурко, а ныне здесь, у Тотлебена… За храбрость любим солдатами, да еще в милости у главнокомандующего и государя…

Подошли офицеры.

— Задача, господа, не из легких. Ночная атака укреплений. Предвижу большие жертвы, но никаких сантиментов. Не о жизни солдат печемся, а о победе, и из сего исходите.

Скобелев кратко и четко нарисовал план предстоящей операции.

— Ваше превосходительство, стрелки распределены по ротам и по взводам, — доложили офицеры.

— Хорошо. Вам, господа, находиться в своих подразделениях, влиять на охотников своим примером. Как петух прокукарекает, так и атаке начало. Фланговым ударом нас поддержат кубанцы…

Еще и рассвет не начался, как прокричал петух, и тут же поднялись стрелки, плотной стеной двинулись на вражеские укрепления. Лил холодный затяжной дождь. Солдаты шли молча, ускоренным шагом. Турки заметили атакующих не сразу. Рожок заиграл сигнал тревоги. Первые залпы врага слились с громким «ура!»

Ворвались в траншеи, смешались. Зеленые горы огласились криками и лязгом стали, выстрелами и глухими ударами прикладов.

Все перекрывая, раздался голос Скобелева:

— Братцы, вперед, турок дрогнул, бежит!

— Генерала, генерала оберегайте!

А Скобелева и без того с начала атаки опекали стрелки.

Яростно отбиваясь, турки отходили к вершине гребня. В первой траншее бой медленно затихал. Верхняя встретила наступающих охотников превосходящими силами. Медленно пятясь, стрелки отошли, закрепились в первой траншее.

Скобелев вызвал резервы и, попросив полковника Мельницкого обстрелять верхний гребень из пушек, принялся ожидать донесения о потерях. Они оказались неутешительными. Ночной штурм первого кряжа Зеленых гор обошелся больше чем в сотню стрелков…

Михаил Дмитриевич отправился по траншее. Стреляли отовсюду. По верхней траншее ударили орудия.

— Что, братцы, горячее вышло дело?

— Да уж не холодное, ваше превосходительство. Со смертью играли.

— Боязно?

— А смерти, ваше превосходительство, разве что дурак не боится. В ином суть — ради чего на смерть готов.

— И то правда. Товарищам нашим, кто пал сегодня, слава вечная.

Возвратившись в отбитую у турок землянку, оборудованную под штаб, Скобелев принялся за донесение Тотлебену: «Согласно диспозиций первый кряж Зеленых гор взят… Подошедшие к утру резервы обеспечили наше положение на Зеленой горе… В пять часов утра неприятель вновь возобновил нападение, но был отбит ружейным огнем из траншей… Придвинул к Рыжей горе суздальцев и казанцев с артиллерией».

Прибыл начальник штаба окружения князь Имеретинский. Соскочив с седла, вбежал в землянку.

— Михаил Дмитриевич, поздравляю с успехом. Написал донесение Эдуарду Ивановичу, вручите, князь. И прошу разрешения на новый штурм!..

Получив уведомление Скобелева, Тотлебен велел, во избежание лишних потерь, второй кряж Зеленых гор не штурмовать, удержать первый…

Левое крыло отряда Скобелева прикрывал 2-й Кубанский конный полк. Подполковник Степан Яковлевич Кухаренко с нетерпением ждал приказа Скобелева. Накануне тот распорядился начать атаку только по его указанию…

Ночь была на исходе. От реки тянуло холодом, белел туман. На Зеленых горах, судя по стрельбе, бой был в самом разгаре. Казаки изготовились, сидели в седлах.

Кутаясь в бурку, Кухаренко прохаживался по сырой прижухлой траве, разминался. Туман над рекой напомнил Степану Яковлевичу екатеринодарские рассветы, полноводную и быструю Кубань, с ненасытным урчанием подмывающую крутые берега, старого отца, Якова Кухаренко, бывшего наказного атамана Кубанского казачьего войска, друга кобзаря Тараса Шевченко…

Подполковнику Кухаренко не довелось видеть великого поэта, но в молодости Степан часто слышал рассказы отца о Тарасе Григорьевиче, читал его стихи…

Возле Кухаренко осадил коня порученец Скобелева:

— Ваше высокоблагородие, батальоны охотников удерживают первые траншеи, Михаил Дмитриевич велел вам атаковать неприятеля!

Ловя ногой стремя, Кухаренко приказал:

— Трубите атаку!

Запели трубы, обнажили казаки сабли, и сотни рассыпались полукругом, вырвались из тумана, лавой понеслись на вражеские позиции. Дрожала земля под конскими копытами. Казаки выбили османов из траншей, догоняли, рубили зло, и только огонь с плевненских укреплений остановил конную атаку.

На другой день при встрече с Кухаренко Скобелев сказал:

— Спасибо кубанцам, Степан Яковлевич, добре помогли удержаться на Зеленых горах.

А в реляции генералу Тотлебену, отмечая заслуги казаков, написал: «… подполковник Кухаренко достоин чина полковника».

В штабе армии генералу Гурко передали письмо от баронессы Вревской. Скорее это было не письмо, короткая записка. Юлия Петровна уведомляла, что с лета находится в госпитале в селе Бела и работает сестрой милосердия. «Если вы, Иосиф Владимирович, каким-либо случаем будете в этих краях, проведайте меня… Найти наш военно-временный госпиталь совсем нетрудно, по кибиткам и мазанкам… Работой своей я довольна, потому как приношу облегчение раненым и больным солдатикам… Уважающая вас Юлия Вревская».

Иосиф Владимирович даже мысленно не мог представить себе этой красивой, пленительной женщины в костюме сестры милосердия среди грязи и крови, то, как она своими нежными, ухоженными руками облегчает боль и страдания человеческие…

Сейчас он видел ее, как наяву, как в тот день, когда покидал Петербург. Если бы сегодня он встретил ее, то сказал бы: Господи, как о многом поведал бы я вам, милая Юлия Петровна. Не ведаю, что это со мной, но вы для меня не просто баронесса Вревская, вы та Юлия, к кому, давно или нет, на это не могу ответить, неравнодушно мое сердце. Оно принадлежит вам… Прошу вас, берегите себя… Ради меня берегите…

Положив письмо в карман, Гурко решил, как представится возможность, непременно навестит эту замечательную женщину…

О встрече у Артамонова с болгарским разведчиком Гурко поведал Нагловскому.

Начальник штаба потер затылок:

— Новостей нам, Иосиф Владимирович, этот разведчик не открыл, про снега и ущелья, бездорожье и леса сами знаем. А трудности преодолевать российскому солдату привыкать ли? Но вот коли этот Димитр охотников в проводники сулит, благодарны будем.

— Правы, Дмитрий Степанович, поспешим с подготовкой. Убежден, население болгарское нам поможет.

Еще в Этрополе генерал Гурко обращался к жителям с призывом. И в нем Иосиф Владимирович писал, что русской армии предстоит сделать последний напор на турок и перейти Балканы.

«Вы, — обращался он к болгарам, — должны помочь нам везти оружие, нести тяжести, заряды, сухари через горы. Заплачено будет всем, но главная ваша награда будет избавление от турок навсегда. Вам теперь трудно, но русским труднее; они терпят для вашей пользы, а вы для своей».

Еще там, в Этрополе, выслушав обращение Гурко к болгарам, генерал Нагловский согласно кивнул, заметив, однако:

— Уж так, Иосиф Владимирович, на Бога надейся, да сам не плошай…

Конец ноября, холодный, ветреный. Ударяли морозы, сыпали снега. Но случалось, днем оттаивало и на дорогах появлялись грязь и колдобины.

Плевна переживала критические недели. Давно закрыты лавки и кофейни, не шумят базары и безлюдны улицы. Временами город оглашали свирепые крики башибузуков, промышлявших грабежом и разбоем, резней в болгарских кварталах, да в час намаза взывали к правоверным с минаретов голоса истых муэдзинов.

О, Аллах, обрати свой лик на слуг твоих!

Коченели на ветру и в сырости голодные турецкие аскеры, умирали в госпиталях раненые и больные. По подсчетам интендантов, еды оставалось от силы на полмесяца.

Осман-паша в окружении своих генералов и штабных работников объезжал позиции, стараясь не замечать кутавшихся в разное тряпье солдат. Горели редкие костры, не было ни дров, ни хвороста.

Осман-паша молчал. Черные брови угрюмо насуплены. Падает дисциплина, подорвана вера в победу. Надежда на помощь извне исчезла. Проклятый пес Шевкет-паша застрял со своим отрядом в Орхание и не собирается помочь плевненской армии прорвать блокаду.

Даже сейчас, когда положение катастрофическое, он, Осман-паша, не решается сдать армию и отправиться в плен. Его не поймут в Стамбуле, и султан не простит капитуляции. Непобедимый Осман-паша должен или погибнуть, или вывести армию из окружения.

Пробиться! Но где, на каком участке?

Осман-паша несколько дней кряду лично проводил тщательную рекогносцировку, особенно на запад от Плевны. По данным разведки, в этом районе войсками окружения командовал генерал Ганецкий, старый, опытный генерал.

Чем чаще выезжал Осман-паша на свои западные позиции, тем больше убеждался: если идти на прорыв блокадного кольца, то именно в долине реки Вит. Она прикрыта от русских наблюдателей холмами, здесь можно сосредоточить силы прорыва и, пробившись на Софийское шоссе, форсировать по наведенным мостам Искер, устремиться к Софии на соединение с формирующейся новой армией, перед которой, как думал Осман-паша, будет поставлена задача защиты Западных Балкан…

— Если удастся скрытно сосредоточить главные силы, успех обеспечен наполовину, — продолжал размышлять Осман-паша, раскачиваясь в седле. Трудно, но сорокатысячная армия верит ему и надеется. Большую ответственность возлагает на себя Осман-паша и ему нести ответ перед судом султана Абдул-Хамида… — О, Аллах, все ли я сделал так, как надо? — шепчет Осман-паша и мысленно вспоминает тот день, когда вступил в Плевну и принял на себя оборону города, как отбил штурмы русских.

Да, его не в чем обвинить. И поспей к нему помощь, армия не оказалась бы в такой сложной ситуации.

Осман-паша подозвал одного из адъютантов:

— Сообщи корпусным и бригадным генералам, я вызываю их на военный совет.

Уединившись в походном шатре, служившем ему и штабным кабинетом, и спальной комнатой, он уселся на ковер, поджал ноги.

Поглаживая смолистую бороду, Осман-паша воздал молитву Аллаху. Начали подходить члены военного совета, верные своему полководцу генералы. Отвешивая поклоны, рассаживались кольцом на ковре. Осман-паша обвел их взглядом. Явились все тринадцать.

— О, Аллах, нет нужды убеждать вас в чрезвычайно серьезной обстановке, провиант заканчивается, наступает зима, она грозит нам. Пушки русских днем и ночью обстреливают наши укрепления, наносят им значительный урон. Шевкет-паша поступил как трус, остается надеяться на самих себя.

Генералы слушали внимательно, ни единым словом не прерывая полководца. Он продолжал:

— Мы не можем обречь армию на вымирание или гибель под снарядами противника. Нам остается либо сдаться на милость врага, либо попытаться пробиться на Софию. Заранее предупреждаю, надежда незначительная, и поэтому, прежде чем собраться для принятия окончательного решения, обсудите все с полковыми командирами, а те в таборах, и как будет угодно Аллаху…

Тотлебен уверен: Осман-паша не может остаться пассивным, он должен что-то предпринять. Скорее всего попытается вывести армию из окружения.

Эдуард Иванович проинспектировал войска обложения по участкам, настроил генералов на возможность удара турецких сил, нацеленных на прорыв. В корпусе Ганецкого задержался, провел маневры. Гренадеры порадовали.

Оставив у Ганецкого для связи с главным штабом веселого и покладистого полковника Фреза, Тотлебен отбыл в Бохот со спокойной душой — обруч вокруг Плевны прочный. А то что Осман-паша удачи поищет, то тут у Эдуарда Ивановича мнение твердое. А для прорыва турецкий военачальник изберет вероятнее всего шестой участок Ганецкого. О том у них с генералом произошла долгая беседа, на картах сверили, местность осмотрели, проверили расстановку батарей, авангардных постов, отработали подходы пехоты, резерва. Все обнадеживало.

Тотлебен завернул на пятый участок к генералу Каталею, к румынам. Князь Карл и генерал Черкат познакомили с обстановкой на их участке. И здесь чувствовалась хорошая подготовка. Теперь можно докладывать главнокомандующему и ждать противника…

К вечеру того же дня к Тотлебену заехал полковник Артамонов. Отказавшись от ужина, сразу перешел к делу:

— Эдуард Иванович, по сведениям из Плевны Осман-паша что-то замышляет. Наши друзья болгары сообщают: турецкий военачальник начал часто появляться на позициях и особенно на западных. Его сопровождает весь штаб.

Тотлебен улыбнулся.

— Ишь, турецкий лис хитер, но и мы, полковник, тоже не спим.

— Однако, обратите внимание на дальнейшую информацию. Замечено ночное передвижение войск.

— Я знаю. Ко всему в последние дни снизилась активность их ответного орудийного и ружейного огня. Именно это меня и насторожило. Прошу вас, полковник, по получении новых данных не откажите в любезности проинформировать меня лично…

Армия высказалась за прорыв. Теперь у Осман-паши никаких колебаний. Он действует твердо, вся сорокатысячная военная машина, подчиненная ему, работает как единое целое. Никаких нарушений приказов, никаких отклонений в инструкциях.

Оставив заслоны в укреплениях, таборы, полки, бригады, корпуса ночью снялись с позиций. Отходили без шума, соблюдая установленную самим Осман-пашой диспозицию, следовали в долину реки. Скапливались.

Сюда же тронулся и многофурный обоз с ранеными, с продовольствием и боеприпасами. Не скрипели заранее смазанные ступицы колес, редко раздавалось ржание.

Как ни убеждал Осман-паша, как ни описывал опасность пути, турецкое население Плевны ринулось вслед за армией. Глядя на двуколки, груженные домашним скарбом, на поникших беженцев, Осман-паша едва сдерживал гнев, выговаривал муллам, призывавшим правоверных мусульман не оставаться в городе на милость неверных.

Оба муллы, в белых халатах и белых чалмах, сложив молитвенно руки, внимали словам полководца молча.

— Армию сдерживает военный обоз, беженцы связали нас. Мы лишены маневренности. О, Аллах, если русские пошлют на все это скопище даже десяток снарядов, какая паника поднимется! И все по вашей вине, проповедники Корана!

Хлестнув коня, Осман-паша, сопровождаемый штабом и генералами, поскакал к реке, где саперы заранее навели мосты. Нескончаемой лентой лились по ним пешие солдаты.

Османа не покидала тревога, ну как заметят русские и их артиллерия обстреляет это кишащее скопление? Тогда в считанные часы погибнет вся армия.

Но холмы и темная ночь скрывали продвижение войск, а выдвинутые на вершины и по склонам частые посты надежно охраняли отступающую армию от русских разведчиков.

Осман-паша оглянулся на Плевну. По укреплениям мерцали костры и стояла мертвая тишина. По его, Османа, указанию турки несколько ночей не отвечали на выстрелы русских.

— Когда мы приучим гяуров к ночному молчанию наших позиций, тогда свершим прыжок горного барса.

Поминутно к Осман-паше подъезжали дежурные офицеры с докладами. Вести были успокаивающими. Части сосредоточивались согласно отработанному плану, дабы к рассвету изготовиться к удару по позициям генерала Ганецкого.

Если для русских гренадеров появление наступающей турецкой армии окажется неожиданным и они своевременно не подтянули резервы, успех прорыва обеспечен.

Конь нетерпеливо перебирал копытами, грыз мундштук. Осман-паша натянул повод, сказал скучившимся за его спиной генералам:

— Прошу разъехаться по своим соединениям и непосредственно руководить боем.

Смежил веки, забылся в дреме. Однако чуткое ухо ловило малейший шорох. Вот послышался топот множества копыт. Это двигалась конница черкесов и башибузуков. Осман-паша даже во сне пренебрежительно морщится. Он никогда не считал весь этот сброд воинской командой. Мастера насилия и грабежа, они бежали при первой встрече с регулярными частями.

— О, гази-паша, — осторожно позвал Османа его начальник штаба, — пехота на том берегу.

Осман-паша открыл один глаз.

— Пускайте конницу и вслед обоз. Последними через мосты перейдут беженцы. Велите корпусным и бригадным генералам начать построение пехоты в боевые порядки — первая линия, вторая, резерв. Навалиться, смять неприятеля и наступать, только наступать, в этом наша победа. В прорыв пустить конных. Обеспечить прикрытие флангов от противника. Сдерживать гяуров, пока не выведем санитарные фуры и обоз… Да ниспошлет Аллах успех правому делу! Аллах акбар[30]!

Накануне вечером на стол начальника штаба Дунайской армии генерала Непокойчицкого легла телеграмма от Тотлебена: «Сегодня неприятель не стрелял из траншей. Траншеи турецкие слабо заняты: с батарей замечено, турки сосредоточивают войска за Плевной. Перебежчики показывают, что войскам выдана обувь и хлеб на несколько дней. Выход турок по Софийскому шоссе или на Видин назначен в эту ночь. Показания эти сообщены по телеграфу генералам Ганецкому, Каталею и Черкату».

Непокойчицкий немедля кинулся к главнокомандующему. Великий князь, пробежав текст, вызвал адъютанта, полковника Скалона:

— Митька, вели заложить экипаж, катим к Тотлебену…

В штабе отряда обложения горели свечи, не смолкал телеграф. Тотлебен давал указания. Предположение о дне и месте прорыва подтверждалось. Скобелев телеграфировал: схвачен заблудившийся солдат. Он рассказал, османы покинули Кришинский редут. Высланные Скобелевым охотники подтвердили правдивость солдатских слов, а костры, горевшие на позициях, — обман, дабы ввести русские войска в заблуждение.

Прибыл, к неудовольствию Тотлебена, главнокомандующий. Эдуард Иванович доложил обстановку.

— Значит, вы не считаете это отвлекающим маневром? Хорошо. В таком случае, какие силы противостоят сегодня Осману?

— Ваше высочество, на решающем участке блокады сосредоточено пятьдесят девять батальонов, остальные соединения приведены в боевую готовность.

— Вы считаете это достаточным, чтобы остановить Османа?

— Не только остановить, но и разгромить.

— Когда намерены поехать к Ганецкому? Кажется, вы убеждены, что именно там Осман-паша надумал нанести удар? Не так ли, Эдуард Иванович?

— Как только получу сведения от Ганецкого о начале боя, так и отправлюсь.

— Поедем вместе.

— Как вам угодно, ваше высочество.

У села Дольнего Метрополя, на вершине холма, генерал Ганецкий оборудовал наблюдательней пункт. Дежурные гренадеры не отрываются от подзорной трубы, вглядываются. Увеличительные стекла приближают Плевну, вражеские редуты, черное месиво дорог, голые холмы. Невеселая, унылая картина.

— Пахомов, ась, Пахомов, — кричит гренадер товарищу, — ну как, не двинется Осман? Мы его здесь выглядываем, а он в ином месте вынырнет?

— Может, турок, он и есть турок.

Внизу, у подножия холма, зевал от скуки старший поста, прапорщик. Подняв голову, выкрикнул:

— Не видать ли какого передвижения?

— Никак нет!

В стороне от холма траншеи, снуют гренадеры.

— Господин прапорщик, — крикнул один из наблюдателей, — обоз показался!

— Велик?

— Считаю!

Когда подводы проехали, прапорщик вскочил на коня, погнал в штаб корпуса…

— Ветер-то продувает, Пахомов, — хрипит гренадер. — Ровно женка постылая.

Подняли гренадеры воротники шинелей, папахи на самые уши надвинули. Прапорщик возвратился нескоро, сердито бросил:

— Не слишком поверили, сомневаются…

Ночь минула. С утра к Дольнему Метрополю прибыл генерал Ганецкий, сошел с коляски, потер ладони.

— Вот мы их пушками прощупаем. — И поднялся на наблюдательный пункт.

Прапорщик доложил:

— Ваше высокопревосходительство, замечено оживление противника. Передвижение пехоты и конных. Путь держат по шоссе от города к предмостным береговым укреплениям.

Генерал прильнул к трубе, смотрел долго, хмыкал, брюзжал старчески. Потом спустился с холма, направился к позициям, занятым гренадерами, прошелся вдоль траншей, остановился.

— Ежели турок ринется, драться до подхода резервов, позиций не сдавать!

— Постоим, ваше высокопревосходительство! — хором ответили гренадеры.

Раскатисто одарили батареи корпусов. Снаряды рвались на редутах, за дальними холмами. Генерал повернулся к Плевне. Турки не отвечали.

— Никак ошиблись, велите прекратить обстрел. — Направился к стоявшей поодаль коляске.

Конная охрана села в седла. Едва тронулись, как турецкие батареи с редутов накрыли траншеи гренадеров. Уже в штабе Ганецкий сказал генералу Манькину-Неустроеву:

— Контузию от турка получил, уши заложило. Однако не убежден, на каком участке будет прорываться Осман-паша. Весьма возможно, замеченное передвижение на нашем участке лишь обманное.

— Но мы должны быть готовы. О чем я уведомил командиров охранительных линий.

— Естественно. Особо обратите внимание генерала Мантейфеля. Его охранительная линия шестого участка настораживает.

Разъезд эскадрона гусар по счастливой случайности выехал к реке. Сгущались сумерки. Холмы скрывали берега с наведенными мостами.

Все прежние попытки разведчиков пробраться через цепи турецких аванпостов кончались неудачами.

Разъезд спешился. Старший, передав повод товарищу, выждал темноты. На реке чутко. Хорошо слышны говор, крики, шум.

Старший снял шинель, перекинул через седло, а сам, сначала короткими перебежками, потом по-пластунски, ужом прополз мимо аванпоста, выбрался к шоссейной дороге. Двигались колонны пехоты, конные, тянулся обоз. Проскакал со свитой какой-то высокий турецкий чин…

Той же дорогой старший возвратился к разъезду. Вскочив в седла, гусары поскакали в эскадрон. Майор Кареев, командир эскадрона гусар, выслушав донесение старшего разъезда, немедля отправил записку генералу Мантейфелю. Тот не спал, ждал сообщения. Прочитав донесение Кареева, Мантейфель тут же сообщил дежурным полков, а те начальникам Дольне-Дублянского и Метропольского отрядов.

Мантейфель срочно снарядил офицера связи к генералу Свечину с предложением сменить на его участке четырехфунтовые батареи девятифунтовыми. Свечин обещал к рассвету прибыть на позиции Мантейфеля.

Тем часом Мантейфель и Кареев лично выехали к реке, убедились в правдивости данных разъезда.

Начальник Метропольского отряда генерал Данилов сообщил телеграммой Ганецкому: «…от Копаной Могилы слышен шум у моста и движение орудий из Плевны по шоссе к мосту».

Возвратившись, Мантейфель заверил по телеграфу штаб Гренадерского корпуса, что вверенные ему блокадные отряды готовы дать отпор туркам, если те попытаются пробиться на его участке.

Отдав необходимые распоряжения, Мантейфель связался с генералом Ганецким. Тот ответил по телеграфу: турки оставили Кришинский редут, и две их бригады выступили в направлении мостов, о чем он, Ганецкий, уведомил Свечина и Данилова, потребовав от них принятия конкретных мер.

Телеграфное сообщение Ганецкого не успокоило Мантейфеля, и он к рассвету уже был в распоряжении Самгитского и Таврического полков.

Мантейфель удивился: на позициях ничто не предвещало близкого боя. Встреченный на батарее генерал Свечин на вопрос Мантейфеля, почему не заменены орудия, ответил: он пока еще не убежден, что османы попытаются разорвать блокадное кольцо именно здесь. Мантейфель сказал с укоризной:

— Но, ваше превосходительство, вы непосредственно отвечаете за Дольне-Дублянский отряд.

— Я давно на позициях, — раздраженно ответил Свечин, — а ничего не видел и не слышал.

— Пошлите девятифунтовые батареи в Таврический полк, ваше превосходительство, а то как бы греха не вышло… Видите, какой туман стелется. Под его прикрытием турки могут напасть неожиданно…

Командир гусарского эскадрона майор Кареев первым заметил: турки, переправившись на левый берег, перестроились для атаки. Кареев поскакал к Данилову. Начальника Метропольского отряда застал в Дольнем Метрополе. Данилов удивился:

— Но я не имею об этом сведений от передовых постов. Вы, майор, заблуждаетесь.

Приехав на батарею вместе с Кареевым, Данилов долго вглядывался в расположение противника, однако в густом тумане ничего не разглядел.

— Действительно, что-то темнеет. Но, может, это вновь отрытые траншеи?

— Ваше превосходительство, я сам видел, как разворачивается противник. Прошу, дайте распоряжение послать сигнальную ракету.

— Нет, нет, не вводите меня в искушение.

— Ваше превосходительство, я должен послать донесение генералам Мантейфелю и Ганецкому.

— Майор, вы можете делать, что вам угодно, но пустить ракету я пока воздержусь.

— Ваше превосходительство, посмотрите еще раз внимательно, то, что вы называете траншеей, надломилось. Это же наступление османов.

— Майор прав, — поддержал Кареева начальник штаба отряда полковник Чайковский.

Данилов поднял обе руки:

— Ничего не вижу, не склоняйте.

— Ваше превосходительство, — сказал Чайковский, — велите батарее дать по видимой цели несколько гранат.

— Коли настаиваете, прикажите командиру батареи.

На третий залп турки ответили массированным огнем.

— Господа, вы правы. Выстрелите сигнальную ракету, а я поехал поднимать малороссийцев.

Чадя и оставляя копотный след, в небо взвилась ракета.

Ураганный огонь из орудий и ружей обрушился на позиции Самгитского и Таврического полков. Турки вели наступление густой массой: первая цепь, вторая, резервы…

События разворачивались стремительно. Таранным ударом турки продвинулись к первой траншее. Симбирцы отбросили их. Но османы дрались как одержимые. Их увлекали муллы. Атака за атакой. Полковник Чайковский и майор Кареев дрались как рядовые.

Но вот турки броском ворвались в первую траншею, выбили симбирцев. Стрелки отошли ко второй линии, зацепились…

10-й гренадерский Малороссийский полк Данилов встретил на полпути. Увидел полковника, обрадовался:

— Голубчик, поспешите. Османы навалились в силе великой! Они ворвались в наши ложементы! Три батальона симбирцев полегли!

Полковник привстал в стременах, повернулся к траншеям:

— Братцы гренадеры, там надо спасать товарищей! Бегом!

Малороссийцы ввязались в бой с марша, но турки встретили их таким густым огнем, что атака сорвалась.

Кутаясь в шинель, Осман-паша наблюдал за развернувшимся сражением. Над ним полоскалось на холодном ветру зеленое знамя.

Подъехал начальник штаба.

— Взята вторая линия.

— Вижу. Генерал Ганецкий не ожидал нас. Теперь только вперед и фланговые удары против Копаной Могилы и Астраханского люнета. Во имя Аллаха, милостивого и щедрого. Бросьте еще шесть таборов. Мы откроем дорогу на Софию.

— Наше превосходство над русскими в четыре раза.

— Отлично. Чем быстрее мы разорвем кольцо и начнем выход, тем лучше. Иншалла![31]

— По последним сведениям, у Копаной Могилы генерал Ганецкий. В его распоряжении общий резерв Дольне-Дублянского отряда.

— Мы должны расширить прорыв и удержать его…

Бой длился уже больше трех часов. Подоспела 2-я бригада 3-й Гренадерской дивизии. Генерала Квитницкого встретил Ганецкий.

— Положение критическое, на вас надежда. Исправляйте наши промахи. — Привстал в стременах, крикнул солдатам. — Братцы фанагорийцы, астраханцы, вологодцы! Турки заняли наши укрепления. В их руках восемь наших пушек. Надо не только отбить врага, но и накрыть прорыв. С Богом, братцы! Отечество помнит вас!

Гренадеры ударили в штыки. Громовое «ура!» разнеслось по полю. Ганецкий взял папаху, перекрестился.

— Теперь я уверен в успехе…

Осман-паша сделался мрачным. Не видел, чутьем опытного полководца уловил, в сражении наступает перелом. Инициативой завладевают русские. Стараясь сохранять видимое спокойствие, приказал начальнику штаба:

— Срочно введите в бой общий резерв.

— Но в наличии всего три табора, вся дивизия еще на том берегу. Ее переправу задержал обоз.

— О, шайтан, — выругался Осман-паша, — обозы и беженцы погубят нас!

Русские батареи усилили обстрел. Рвались гранаты, треск и грохот, свист картечи и многотысячный устрашающий крик.

Вступила в сражение 1-я бригада 2-й Гренадерской дивизии. Ударила левым флангом.

С Зеленых гор спускались бригады Скобелева, а с Гривицких высот послал свои части князь Карл.

С трудом сдерживая натиск русских бригад, турки отходили к реке. Но тут, сея панику, на них надавили переправившиеся обоз и резерв. Снаряды рвались в самом скоплении. Осколок разорвавшейся гранаты угодил в ногу Осман-паше. Его перенесли в коляску.

— Настал конец плевненской обороны, — горько промолвил Осман-паша. — Паника и страх завершат разгром. Такой исход я предвидел.

И хотя Тотлебен с утра намерился выехать на шестой участок к Ганецкому, главнокомандующий заявил:

— Мы отправимся на Тугеницкий редут.

— Ваше высочество, но почему Тугеницкий? — спросил Тотлебен.

— Эдуард Иванович, считайте меня и Артура Адамовича своими гостями. А воля гостей должна исполняться.

Сказал тоном, не терпящим возражений. Непокойчицкий кивнул согласно. Тотлебен и князь Имеретинский промолчали.

Коляску главнокомандующего сопровождали свита и конные гусары.

С Тугеницкого редута местность не разглядеть, плотный туман тянется полосой.

— Ваше высочество, куда прикажете ехать? — спросил Тотлебен.

— В Радищеве, на телеграф, свяжемся с участками.

Дорога оказалась забитой войсками. Проходили роты, батальоны.

Дружно приветствовали главнокомандующего и генералов.

— Не кажется ли вам, Эдуард Иванович, что бой идет без всяких с нашей стороны диспозиций?

— Ваше высочество, — обиделся князь Имеретинский, — начальники участков, в том числе и генерал Ганецкий, действуют согласно ранее разработанной диспозиции генералом Тотлебеном и штабом.

— Кажется, бой заканчивается, — смягчил обстановку генерал Тотлебен. — И туман рассеивается. Не угодно ли подняться на ту вершину?

Спешились, взошли на холм. Имеретинский подал великому князю бинокль.

— Вы правы. Ганецкий берет последний аккорд. Давайте переедем на ту сторону реки.

Едва оказались на противоположном берегу, как повстречался Скобелев. На неизменно белом коне, шинель нараспашку. Разгоряченный боем, борода растрепалась на ветру.

— Ваше высочество, раненый Осман-паша сдал оружие генералу Ганецкому.

Великий князь вздохнул с облегчением:

— Слава тебе, Господи. Какие трофеи, на целую армию! — и кивнул на груды оружия.

Подъехал князь Карл с генералами, сказал главнокомандующему:

— Поздравляю вас, князь. — Пожал руку. Направились по дороге. Показалась коляска с Осман-пашой. Турецкого военачальника сопровождала многочисленная свита. Главнокомандующий с Тотлебеном и остальными генералами подошли к коляске. Осман-паша попытался подняться, но тут же рухнул на сиденье. Раненая нога отдала острой болью.

Великий князь сказал по-французски:

— Не беспокойтесь, ради Бога. Мы уважаем ваш талант военачальника и смелость солдата.

Личный доктор Осман-паши, рыжий англичанин, перевел на английский.

Склонив голову, Осман-паша ответил, и тот же англичанин снова перевел:

— Гази Осман-паша благодарит русских генералов за великодушие и преклоняется перед русским оружием. Он спрашивает, нет ли среди вас генерала Тотлебена?

Великий князь с усмешкой указал на Эдуарда Ивановича.

Черные глава турецкого военачальника надолго впились в Тотлебена. Эдуард Иванович выдержал взгляд.

Осман-паша заговорил, доктор перевел:

— Гази Осман-паша убежден, генерал Тотлебен прекрасный военачальник и талантливый инженер. Плевна тому подтверждение. Сложить оружие перед таким противником не зазорно.