В госпитале время тянулось удивительно медленно, но здесь, в Систово у тетушки Параскевы и Светозары, две недели пронеслись днем единым.

Из Систово поручику надлежало ехать в Тырново на врачебный осмотр, и снова в ополчение.

Чем ближе отъезд, тем грустнее на душе у Стояна. Даже в Петербурге, в графском особняке, не было поручику Узунову так тепло, как в доме у тетушки Параскевы.

По утрам тетушка Параскева собственноручно вносила в комнату Стояна кружку парного козьего молока, сладкого и жирного:

— Пей, сынок, — говорила болгарка ласково, — оно полезное.

Теперь Стоян знал, тетушка Параскева не такая старая, как показалось ему сначала, ей чуть больше пятидесяти. Жизнь согнула ее, избороздила глубокими морщинами лицо и руки, а волосы щедро осыпала сединой…

Узунов ходил из комнаты в комнату, где все было чисто и просто, на окошках стояли цветы в глиняных горшочках, на полу разбросаны домотканые коврики. На кухне пахло жареным луком, овощами и специями, которыми Светозара пересыпала еду, а в горнице и спаленке стоял дух высушенных цветов и трав.

Светозара заботливо ухаживала за Стояном, кормила чорбой кебабом, брынзой…

Говорила, улыбаясь:

— Ешь, поправляйся.

Выросший в особняке бабушки Росицы, где во всем царила строгий этикет, жизнь в доме тетушки Параскевы Стоян воспринял всей душой. Даже за столом здесь обходились так непринужденно, что в первые дни это напоминало ему трапезы в людской.

После обеда Светозара водила Стояна по Систово, знакомила с городскими достопримечательностями, каких здесь, к удивлению, оказалось не так уж мало.

Однажды, гуляя, они выбрались за город. Тропинка привела их к монастырю. Стены его полуразрушены, и сам монастырь пребывал в запустении. За невысокой оградой каменные строения. Нижняя часть их утонула в бурьяне-сухостое. В дальнем углу монастырского двора буйные заросли боярышника и кизила с почти опавшей листвой.

— Во имя Святой Троицы, — перекрестилась Светозара. — Турки притесняли нашу веру, — сказала она задумчиво и печально, глаза ее наполнились слезами. — Пойдем отсюда, мне больно видеть это… Знаешь, Стоян, моя мама больше всего боялась, чтобы османы не увезли меня в гарем.

— А если я тебя заберу в Россию, она не станет возражать?

Светозара постаралась свести все к шутке:

— Но московцы не враги, и у них нет гаремов.

«Она не замечает моей любви», — подумал Узунов, и чем ближе день его отъезда, тем назойливее овладевала им эта мысль. Наконец Стоян решился. В то утро, когда он складывал свои вещи, в комнату вошла Светозара. Узунов, отодвинув дорожный баул, подошел к ней, взял за руку:

— Я люблю тебя, Светозара, слышишь?

Она растерянно посмотрела на него.

— Я написал бабушке Росице, прося ее согласия на наш брак. Закончится война, и я увезу тебя в Петербург. Согласишься ли?

В голубых глазах Светозары блеснули слезы.

— Да, — прошептала она.

— А не возразит ли тетушка Параскева?

— Ты нравишься ей. Но примет ли меня твоя бабушка Росица?

— Она болгарка из бедного крестьянского рода и графиней ее сделал дед…

Вечером Стоян сказал обо всем тетушке Параскеве. Пожилая женщина села на скамеечку и, положив натруженные руки под передник, ответила тихо:

— Пусть Бог поможет вам, дети, а чему суждено быть, того не миновать. Лишь бы Болгария была свободной, и вы смогли хоть кое-когда навещать меня и привозить внуков. Они должны знать: у них две родины — Россия и Болгария. Ты, Светозара, научишь их нашему языку, чтобы я могла понимать, о чем говорят мои внуки.

В Тырново, в штабе Балканского отряда, поручика Узунова дождались два письма, одно из Петербурга от бабушки, второе из Кавказской армии от брата Василька.

Письмо графини Росицы было сдержанным и коротким. Стоян прочитал его дважды и по тону определил, бабушка относится к его выбору настороженно.

«Помни, ты граф, а девушка рода крестьянского. Сумеет ли она подняться до положения светской дамы и, как я, получить признание?

Но, если твоя любовь к ней настолько велика, я по завершении кампании поеду на свою родину, сама хочу взглянуть на твою избранницу…»

Стоян настолько расстроился, что сунул письмо брата в карман, решив прочитать позже, когда успокоится, а пока, узнав, что на Шипку готовится обоз, отправился в гостиницу, которую содержал местный турок.

Номер оказался маленьким и грязным. Из ресторана тянуло, как в трубу, жареным бараньим салом, луком и еще чем-то настолько едким, что лезло в нос Стояну, даже когда он спал.

Единственным утешением поручику была чашечка черного кофе по-турецки, отлично сваренного хозяином.

Ночью во сне Стоян увидел бабушку. Старая графиня наклонилась над ним, грозит крючковатым пальцем, выговаривает: «Ах ты, повеса, все ума не наберешься…»

Из Тырново выехали утром, с тем, чтобы сорокаверстный путь одолеть до ночи. Груженые телеги, укутанные брезентом, сопровождали конные казаки. Узунов ехал в коляске, снятой у тырновского извозчика. Он решил попасть в Габрово заранее, побывать в штабе Радецкого, может, повстречается кто из знакомых. Стояну было известно, что обоз на перевал пойдет только следующей ночью, днем дорога обстреливалась.

Коляска катила вдоль виноградников с пожухлой, потемневшей от мороза листвой, сел с белыми глинобитными домиками, крытыми красной полуовальной черепицей, обнажившихся садов. От Тырново холмистая равнина уступала предгорью. Дул, не встречая преград, северо-восточный ветер, холодный, колючий. Стоян поднял воротник шинели, запахнул полу.

Из головы не выходило письмо старой графини. Нет, о содержании его он не сообщит Светозаре, но бабушке напишет еще раз и скажет, что это не увлечение, а самое серьезное намерение.

При мысли о Светозаре потеплело на сердце. Мечты унесли Стояна в недалекое будущее, когда он привезет Светозару в Петербург и графиня Росица полюбит ее. Светозару обучат домашние учителя, а друзья, любуясь его красавицей женой, будут завидовать ему, и уж кто станет ее настоящим другом, так это Василько.

Вспомнив о брате, Стоян достал письмо. Василько описывал действия своего Эриванского отряда, попавшего в довольно трудное положение без связи с главным действующим отрядом генерала Геймана.

«Мы не имеем никаких сведений о колонне Геймана, ибо у Баязета нас отрезал Ванский отряд османов.

Позднее мы узнали, Лорис-Меликов, бывший при отряде Геймана, получил информацию о том, что Эриванский отряд окружен главными силами турецкой армии Мухтар-паши…

Генерал Гейман убедил Лорис-Меликова наступать на Хивинские позиции. Операция оказалась не по силам и имела печальные последствия.

Отступив от Хивинских позиций, Лорис-Меликов и Гейман, вместо того чтобы идти на Хорасан либо атаковать Дели-Бабу, приняли решение отойти под Карс, и от Карса, сняв осаду крепости, начали отступление к русско-турецкой границе.

Мухтар-паша велел муллам воздать хвалу Аллаху за столь неразумные действия русских генералов и, приказав Измаил-паше развернуть боевые операции против нашего Эриванского отряда, сам двинулся вслед за Лорис-Меликовым.

Действующий корпус уходил, и с ним отступал шеститысячный конный отряд, который Лорис-Меликов мог бы послать в помощь Тергукасову.

В штабе нашего отряда и среди некоторых офицеров раздавались голоса, что нас бросили на произвол судьбы, окруженных превосходящими силами врага, без боеприпасов и продовольствия.

Наше счастье, что нами командовал генерал Тергукасов. Он снял отряд с бивака и двинулся к Зейденяну, преследуемый Измаил-пашой. Мы отходили, отражая атаки неприятеля. К слову, отбивали налеты многочисленной конницы черкесов. Знаешь, кто ею командовал? Гази-Магомед-Шамиль-паша, генерал свиты султана, сын небезызвестного Шамиля. Тот самый Гази-Магомед-Шамиль-паша, которого, как я уже тебе писал, ждали мятежные чеченцы…

Трудность нашего отхода усугублялась тем, что с Эриванским отрядом следовал обоз. Почти три тысячи армянских семей видели в русских солдатах своих спасителей. Старики, дети, женщины, несчастный народ!

Получив от лазутчиков сведения, что нас готовится атаковать Фаик-паша, а русский гарнизон в Баязете еще в состоянии продержаться некоторое время, Тергукасов принял решение отойти в Эриванскую губернию, оставить обоз и беженцев, а затем, пополнив отряд боеприпасами, двинуться на помощь осажденному Баязету.

Мы застали в Баязете печальную картину. Когда отогнали противника от города, многих защитников уже не было в живых, а уцелевшие едва двигались, настолько были истощены.

Теперь мы получили предписание двинуться на Игдыр…»

Отпустив в Габрово извозчика, поручик добирался на Шипку с военным обозом. Временами он ехал на подводе, но чаще шагал вместе с солдатами.

Казачий сотник предложил ему коня, спешив для этого одного из казаков, однако Стоян отказался.

На перевале уже лежал снег. Ночью мороз хотя и не лютовал, но ветер пробирал. В чистом небе холодно блестели звезды. Узунов подумал о том, что слишком рано явилась на Шипку зима и она причинит немало бед защитникам перевала.

Стояна согревала надетая под шинель мягкая овчинная безрукавка, подаренная тетушкой Параскевой, а ноги грели шерстяные носки, связанные Светозарой.

«Светозара, милая Светозара, знала бы ты, какое место заняла в моем сердце, — размышлял Стоян. — Какая счастливая судьба свела нас? Пусть она всегда будет благосклонна к нам…»

Сладко вспоминался вечер накануне отъезда. Когда тетушка Параскева отправилась хлопотать по хозяйству, Стоян робко обнял Светозару. То был их первый поцелуй — целомудренный, много значащий для них.

Только теперь до поручика дошел смысл слов, как-то оброненных бабушкой, графиней Росицей: «Ваш дед Петр был настоящим мужчиной и презирал похотливо-скотское обращение с женщиной любого звания, уважал ее достоинство…»

Дорога на перевал оказалась небезопасной даже ночью. Пристрелянная днем, она и в потемках таила опасность.

Старший над обозом капитан интендантской службы заранее велел обозу рассредоточиться. Фуры взяли большой интервал, казаки и солдаты, сопровождавшие обоз, растянулись по дороге длинной цепью.

Еще в Габрово ездовые смазали дегтем ступицы колес, чтобы не скрипели, однако на турецких позициях услышали конское ржание, стук колесного обоза на каменистой дороге.

Лысая гора огрызнулась залповым огнем. Снаряды ложились на дорогу. Один накрыл фуру, разметал мешки с сухарями. Забилась, заржала раненая лошадь. Ее пристрелили и, разрубив на большие куски, погрузили на телегу.

— Съедят, — буркнул интендант и дал команду двигаться.

Обстрел вскоре прекратился.

— На сей раз Бог миловал, дешево отделались, — сказал капитан Узунову. — Прошлый обоз весь разметали. А на Шипке ждут, голодают.

Верстах в трех от Плевны разрушенное и разграбленное село Эски-Баркаче. Большинство жителей, спасаясь от янычар и башибузуков, бежали под защиту Дунайской армии. В этом селе накануне штурма Горного Дубняка расположился генерал Гурко со штабом и 2-я Гвардейская кавалерийская дивизия.

Ровные ряды палаток, орудийные дворики, полковые кухни, коновязи…

Эски-Баркаче было избрано Иосифом Владимировичем местом сбора гвардейского корпуса, отданного под его командование самим императором.

Великий князь, весьма неопределенно отнесшийся к столь важному назначению генерала Гурко, заметил:

— Государь к вам милостив, цените это.

Накануне в Ставке Александр Второй, положив руку на плечо генералу, сказал:

— Вручаю вам, Иосиф Владимирович, цвет нашей армии, гвардию. Верю, под вашим руководством гвардия прибавит к своим знаменам новую славу…

День генерала Гурко начинался с прихода денщика Василия, бывшего псковского крестьянского парня. Василий приносил ведерко с холодной водой, Иосиф Владимирович умывался, наскоро ел кашу из солдатского котла, пил, если нет чая, кипяток, после чего начальник штаба Нагловский докладывал, какие части прибыли, в каком состоянии, где расположились.

Вдвоем они решали, на какой час назначить совещание и кого приглашать. Обычно это были командиры вновь прибывших соединений.

Нередко решались вопросы снабжения, и тогда Гурко строго спрашивал с интендантов.

— Солдат должен быть сыт и ноги в тепле…

У коновязи дежурили, дожидаясь выхода генерала, дежурные конвойцы. Они охраняли Гурко и сопровождали его в поездках.

Генерал выходил из штаба, ему подводили коня, держали стремя. Гурко усаживался в седло, разбирал поводья и отправлялся на аванпосты, чтобы лично осмотреть вражеские позиции. Его сопровождали начальник штаба генерал Нагловский и старшие штабные офицеры. У самого дальнего аванпоста, от которого открывалась Плевна, Иосиф Владимирович останавливался и, въехав на курган, доставал из футляра бинокль, тщательно всматривался в неприятельские позиции, обнесенные рвом и валом, тщательно замаскированные ложементы, кустарники, укрывавшие турецкие батареи.

Оторвавшись от бинокля, Иосиф Владимирович подозвал Нагловского и офицеров:

— Обратите внимание, господа, это серьезные укрепления и нам с вами надо продумать, как их одолеть. Первыми начнут обстрел орудия бригады полковника Сиверса. Завтра он должен лично на местности уточнить расположение батарей бригады, чтобы огонь не велся вхолостую. Холмы — помеха. Обстрел вести гранатами, шрапнелью.

Достав карты, офицеры делали пометки.

— Дмитрий Степанович, наша рекогносцировка должна дать нам полную картину предстоящего боя. Только тогда мы сможем составить диспозицию по войскам.

— Так точно, ваше превосходительство, — Нагловский указал на укрепления по фронту. — Здесь, я думаю, место стрелкам.

Гурко согласно кивнул, а через короткое время уточнил:

— По фронту пойдет Гвардейская стрелковая бригада, а от деревни Чуриново будут наступать гренадеры и лейб-московцы. Когда развернется сражение на правом фланге, мы пустим конницу полковника Черевина… Однако, господа офицеры, это предварительная расстановка. К этому вопросу мы еще вернемся…

На следующее утро Иосиф Владимирович снова был на этом кургане. Повторный осмотр ничего нового не дал.

За рекой Вид местность, поросшая кустарником. Стекла бинокля выхватывали те же вражеские укрепления, траншеи, редуты, расположения батарей. Новым сегодня было то, что иногда наблюдалось движение по Софийскому шоссе, проезжали фуры, в Плевну доставляли продовольствие, боеприпасы…

«Плевна с сорокатысячным гарнизоном, отразившая три штурма Дунайской армии, основательно подготовилась к четвертому штурму, И, естественно, меры, принятые генералом Тотлебеном, единственно верные для взятия города. Плевна падет только в результате осады. И только взяв Горный Дубняк, мы прочно оседлаем Софийское шоссе…» — Так думал Гурко, разглядывая Плевну.

И еще он думал о том, что Осман-паша время зря не терял и, если не перерезать Софийское шоссе и не замкнуть кольцо блокады города, Плевна может продержаться еще длительное время…

А чтобы окружить Плевну, надо, как и предлагал генерал Гурко, взять Горный Дубняк и Телиш. Однако задача ох какая сложная, учитывая все эти укрепления.

Именно эту задачу и предстоит решить гвардии, войскам его корпуса. Тотлебен так и сказал: «Полагаюсь на вас, Иосиф Владимирович».

Продолжая осматривать турецкие оборонительные сооружения, Гурко думал, что гвардия уже заканчивает подтягиваться и будет готова выполнить приказ.

Вчерашним полуднем пришли 2-я Гвардейская артиллерийская бригада полковника Сиверса, лейб-гвардии Гренадерский полк полковника Любовицкого. С песнями, лихим присвистом привел своих удальцов-казаков генерал Краснов. Его, Данилу Васильевича, за живой острый ум, доброго и чуть насмешливого, Гурко любил и уважал…

Еще раз окинув взглядом местность, Гурко уселся в седло… И снова мысль о сражении за Горный Дубняк… Турки будут биться за него. Они понимают: падет Горный Дубняк, не устоит и Плевна. Осажденные лишатся продовольствия, боеприпасов. Но как овладеть этим укрепленным районом?

Вчера вечером обсуждали это с Нагловским, Раухом, Шуваловым и согласились с мнением генерала Гурко, перед наступлением выдвинуть на огневую позицию полковника Сиверса с его артиллерийской бригадой. Это должно помочь подавить турецкие укрепления, батареи и гвардия сумеет избежать многочисленных потерь.

На вчерашнем совещании Гурко говорил:

— На мою долю, господа, выпала большая честь командовать гвардейским корпусом, и мы с вами в ответе за каждого солдата.

— Сокрушать такие укрепления — без больших потерь не обойтись, — вздохнул командир 1-й Гвардейской дивизии генерал Раух.

— Не следует настраиваться на это, господа.

Нагловский принялся на карте показывать возможную дислокацию частей.

А Гурко сказал:

— По моим предположениям наступление может начаться числа 11–12 октября… Накануне мы уточним и ознакомим вас с дислокацией.

Возвратившись из штаба, Иосиф Владимирович уселся в плетеное кресло. Денщик Василий принес горячие щи, кашу. Продолжая думать о предстоящей операции, Гурко ел, и когда отставил котелок, Василий подал конверт.

— Не стал отвлекать вас от обеда, ваш благородь.

— По этому поводу можно было с обедом и повременить, — заметил Иосиф Владимирович. — Разве не видишь, письмо от сына. — Прочитал, отложил в сторону.

Домой Гурко писал редко. Да и знал, там его писем не весьма и ждут. Разве что сын Василий уважал и любил отца.

Находясь в казармах, среди солдат, Иосиф Владимирович чувствовал удовлетворение, поэтому дома бывал наездами.

Денщик спросил:

— О чем сын пишет, ваш благородь?

— Как обычно, об учебе…

Как-то, возвратившись из штаба, Гурко заметил, что денщик чем-то недоволен. На приход генерала даже внимания не обратил, усердно выбивал пыль из генеральского мундира.

Войдя в комнату, Иосиф Владимирович сразу же понял причину недовольства. Василий обнаружил отсутствие второй пары генеральских сапог. А сегодня увидел их на ногах хозяина квартиры.

Гурко усмехнулся, кликнул денщика:

— Разве ты, Василий, не замечал, что хозяин дома ходит даже в непогоду босой?

— Ваш благородь, коли б отдали нашему болгарину, христианину, а то ведь мусульманину.

В тот час Иосиф Владимирович ничего не ответил Василию и только вечером сам завел с денщиком разговор:

— Видишь, Василий, хозяина этого не осуждай. Не одно столетие турки угнетали болгар, веру их притесняли, храмы оскверняли. Не все болгары оказались стойкими, некоторые переметнулись к исламу. Вот освободим болгар от турецкого гнета и те болгары-отступники вернутся к вере предков своих.

— Ваш благородь, аль вера, что портки, снял и выбросил? Вера, она в душе человека.

Ушел денщик, и Гурко понял, не убедил он Василия. Гурко ловит себя на мысли, что в последний год он часто стал вспоминать сына. Пожалуй, с того памятного дня, когда встречался с ним в Пажеском корпусе… А денщику сказал:

— По моей стезе пойдет Василий… Об одном сожалею, редко мы с ним виделись и слова отцовского ему редко доводилось слышать… Ну ладно, что-то я маленько расслабился. А негоже.

Генерал Гурко уважал денщика и понимал, ценил его бережливость и рассудительность.

Дождливый, с холодными, пронизывающими ветрами сентябрь сменился первыми октябрьскими морозами. В горах уже порошил снег и даже днем не наступала оттепель.

До штурма Горного Дубняка оставалось двое суток. Шли последние приготовления. А накануне Иосиф Владимирович созвал генералов и старших офицеров, чтоб изложить им диспозицию наступления частей. По лицам присутствующих Гурко понял: каждый знал, предстоит не обычная операция, а сражение, за которым должна последовать Плевна. И потому, стараясь придать голосу ровный и обыденный характер, сказал:

— Господа, нам доверена честь возвратить высокое имя российской армии. Прошедшие три сражения послужили поводом европейским политикам для скептических суждений. Докажем, на что способна русская армия. А мне же, господа, доверена такая честь, о которой я только мог мечтать, вести вас, гвардию, в бой. Гвардия — это победа… Сейчас же, господа, начальник штаба ознакомит вас с диспозицией предстоящего сражения.

Генерал Нагловский подошел к карте, заговорил:

— Согласно диспозиций штаба наступление должно осуществляться у Горного Дубняка силами 8-й Гвардейской пехотной дивизии, Гвардейской стрелковой бригады и саперным батальоном.

Отвлекающий маневр должны провести, атакуя Телиш, лейб-гвардии егеря. Остальные полки 1-й пехотной Гвардейской дивизии, маневрируя между Горным и Дольним Дубняками, послужат заслоном со стороны Плевны.

Тут снова поднялся Гурко:

— Господа, это общая диспозиция. Но мы конкретизировали ее. Согласно нашим разработкам, мы выступим в ночь с 11-го на 12-е октября и от Эски-Баркач двинемся тремя колоннами по различным дорогам и, перейдя реку Вид, с трех сторон атакуем Горный Дубняк. Левая колонна генерала-майора Розенбаха атакует Горный Дубняк со стороны Телиша; правая — под командованием генерал-майора Эллиса наступает вдоль шоссе со стороны Плевны; средняя колонна, руководимая генерал-майором Зеделером, штурмует Горный Дубняк в направлении, перпендикулярном Софийскому шоссе. Общей атаке должен предшествовать артиллерийский обстрел турецких укреплений. Об этом полковник Сивере уже упрежден…

Для ознакомления с планами штурма Горного Дубняка и диспозицией Гурко был вызван в штаб Тотлебена, в Порадим. Но ночью Иосиф Владимирович пробудился от усиленной пальбы. Стрельба велась с турецких редутов — орудийная и ружейная. Первой мыслью генерала было: Осман-паша прорывается на Софийском шоссе.

Подняли по тревоге 8-ю Гвардейскую дивизию. Но вскоре стрельба улеглась, и Гурко дал отбой.

А утром Иосиф Владимирович отбыл в Порадим.

В штабе Тотлебена собрались почти все, кто непосредственно отвечал за операцию: Ганецкий, Гурко, Каталей, Нагловский, Маныкин-Невструев, Зотов, Имеретинский, начальник артиллерии генерал Мюллер, начальник инженерных войск генерал Рейтлингер, румынский князь Карл и его генерал Неркат, чьи дивизии занимали позиции против северного и восточного фасов плевненских укреплений.

— Господа, — Тотлебен говорил, стоя у стола и чуть раскачиваясь, — рекогносцировка убедила меня в бесполезности штурма. Мы не обложили Плевну кольцом, а охватили дугой, и Осман-паша не чувствовал себя в изоляции. Я отдаю должное солдатам и вам, генералы российские, а так же вам, ваше высочество, — Тотлебен поклонился князю Карлу. — Румынские дивизии, коими вы, генерал, имеете честь командовать, наши достойные союзники, — Тотлебен перевел взгляд на Нерката. — Вы сделали все, от вас зависящее, при подготовке к штурму: лестницы и туры, фашины и все прочее, а также позаботились о мостах, дорогах, боеприпасах и местах для лазаретов. Срыв штурма не ваша вина, господа, противник весьма и весьма серьезный. Отныне мы переходим к блокаде Плевны. Да-да, не к осаде, а именно к блокаде по всем правилам инженерной науки. Осман-паша вступил в Плевну с армией, не имеющей продовольствия в должном количестве. Не располагают большими запасами и цейхгаузы Плевны. Месяц, от силы полтора — и мы заставим Осман-пашу сложить оружие. Нам нужна Плевна с плененной армией, сложившей оружие.

Вошел адъютант, подал телеграфную депешу. Перебирая ленту в пальцах, Тотлебен прочитал, нахмурился.

— Господа, завтра приезжает главнокомандующий. Сегодня, когда мы готовим атаку укрепленных позиций Горного Дубняка и Телиша, у нас нет времени для парадных встреч и мы не можем уделить внимания великому князю. — Тотлебен повернулся к адъютанту. — Дайте телеграмму главнокомандующему, что я прошу его повременить с приездом дня два-три. — Потер нос, взглянул на Гурко, сказал, будто к нему обращаясь. — Есть предложение о переезде Главной квартиры в Богот, а Главной ставки императора в Порадим. Такое соседство нас, думаю, будет сковывать. Придется нашему штабу срочно подыскивать новое место. Генерал, — Тотлебен кивнул Гурко, — вам необходимо завтра по началу операции овладеть Софийским шоссе и занять всю окрестность реки Вид… Ловчанское шоссе за генералом Зотовым. Вы укрепитесь на Рыжей горе, южнее Брестовца. Остальные полки предпримут отвлекающий маневр, демонстрацию в сторону Плевны… Взяв Горный Дубняк и Телиш, мы замкнем кольцо вокруг Осман-паши… Однако, господа, даже взятие Горного Дубняка и Телиша — полдела. Необходимо срочно возвести укрепления, особенно в шестом районе, у вас, генерал Ганецкий. Дабы Осман-паша, решившись на прорыв и обрушившись всей армией, не вырвался из окружения…

Получив телеграмму от Тотлебена, главнокомандующий разразился бранью.

— Артур Адамович, — спросил он Непокойчицкого, — кем мнит себя этот Тотлебен? Завтра мы выезжаем к нему…

Великий князь Николай Николаевич и его начальник штаба прикатили в Порадим, когда операция по взятию Горного Дубняка была в самом разгаре. Тотлебен встретил коляску главнокомандующего, доложил обстановку. Генерал Непокойчицкий спросил недовольно:

— Эдуард Иванович, зачем вам понадобилось атаковать Горный Дубняк с Софийским шоссе и Ловчанским?

— Без этого мы, Артур Адамович, не блокируем Плевну.

Великий князь хмыкнул:

— При такой отличной погоде уж не рассчитываете ли вы зимовать здесь? Вон и землянки отрыли, солдат в баньке парите.

— Ваше высочество, — возмутился Тотлебен, — вам ли не знать о потерях под Плевной? А мы не только Плевной овладеем, но и самого Османа — не упустим.

— Как развивается атака Гурко?

— Турки понимают: Горный Дубняк и Телиш — их последняя надежда на связь с Сулейман-пашой.

— А наступление Скобелева в сторону Зеленых гор надо понимать как маневр?

— Да, ваше высочество.

— В штабе стало известно, что вы, генерал, наставление для своей артиллерии разработали? — иронически усмехнулся великий князь.

Тотлебен сделал вид, что не заметил иронии.

— Ваше высочество, мы сосредоточили артиллерию на флангах и тем приблизили ее к турецким укреплениям. Огонь батарей в центре был малоэффективным. А наставление, о коем вы, ваше высочество, упомянули, по нашему представлению, объединяет управление артиллерией Западного отряда.

— Интересно, интересно.

— Ваше высочество, по использованию артиллерии интересные соображения высказывал генерал Гурко.

— Генералу Гурко дай Бог управиться с гвардией. Кстати, как обстоит наступление на Горный Дубняк?

— Операция в разгаре.

— В таком случае позвольте понаблюдать за действиями колонн Гурко.

— Ваше высочество, генерал Гурко действует строго по инструкциям, хотя он обращался накануне с просьбой перенести наступление на семь-восемь часов.

— Чем он мотивировал?

— Он хотел интенсивным огнем своих батарей обработать турецкие укрепления, прежде чем идти на штурм.

— Не кажется ли вам, Эдуард Иванович, что это лишняя предосторожность?

— По тому сопротивлению, какое оказывают укрепления Осман-паши, сегодня я склоняюсь к мнению генерала Гурко.

Сквозь пороховые дымы видно, как войска шли квадратами. Лейб-гвардии его императорского величества егеря, гренадеры как на подбор. Шли упрямо, несмотря на огонь крупповских пушек и дальнобойных ружей. Визжала шрапнель, рвались гранаты. Вот уже взят Малый редут. У Большого остановились, залегли. Гурко бросил резерв измайловцев, наказав:

— Братцы измайловцы, блюдите славу дедов своих, героев Бородина! Вперед!

И с высоты кургана наблюдал, как пошли, один к одному, молодые парни в серых шинелях, подминая прижухлую траву.

Генерал глядел им вслед, его глаза остановились на одном, высоком, чем-то напомнившем ему сына… Чем? Может, походкой? Вот так, чуть припрыгивая, ходит Василий…

Солдатик шел вперед, сутулясь. А турки стреляли и стреляли. Ружейная пальба и разрывы снарядов, визг картечи и высокие султаны земли. Падали измайловцы, а генерал, сам того не замечая, все шептал и шептал: «Боже, спаси и помилуй…» Но пули не миловали. Вот уже тот солдатик, что так напомнил сына, взмахнул руками и упал, как подкошенный.

«Сынок, вставай! — хочет крикнуть генерал и чует, как по щеке сползала слезинка. Не кричит, шепчет генерал: «Братцы, вперед, братцы!»

Бой с каждым часом разгорался все сильнее и сильнее. Атаки следовали одна за другой. Турки лезли напролом. Шли табор за табором. Гремели орудия. Поле боя тонуло в дыму. Крики и стоны заглушали конское ржание, раздавался стон стали.

Гурко оторвался от бинокля, повернулся к вестовым:

— Вахмистр, скачите к генералу Зеделеру, пусть усилит нажим на Софийское шоссе.

Подозвал другого вестового:

— Немедленно к генералу Розенбаху, взгляните, отчего задерживается атака его колонны?

От Тотлебена к Гурко прискакал князь Имеретинский.

— Иосиф Владимирович, за боем следит главнокомандующий.

— Черт с ним! — в сердцах выкрикнул Гурко. — Мы не прохлаждаемся, и каждый солдат дерется за троих.

— Тотлебен просит держать Софийское шоссе намертво!

— Князь, мертвых егерей на шоссе предостаточно, доложите об этом Эдуарду Ивановичу.

Имеретинский натянул повод, крикнул, пуская коня в галоп:

— Помогай вам Бог!

Находившийся неотлучно при Гурко его начальник штаба Нагловский развернул на бруствере карту Горного Дубняка.

— Иосиф Владимирович, еще один рывок гвардии — и Горный Дубняк наш, Ахмет-Февзи-паша сложит оружие!

— Наш-то наш, да какой ценой! А Телиш мы такими жертвами брать не будем. Заставим Измаил-Хаки-пашу капитулировать под огнем артиллерии.

Прискакал оруженосец, едва коня осадил, закричал радостно:

— Ахмет-Февзи-паша капитулирует!

Генерал вскочил на коня, помчался к редуту, на котором пленные турки уже складывали оружие. Иосиф Владимирович с коня соскочил, Василий едва повод подхватил. Солдаты бежали к генералу, кричали радостно: «Ура!» И Гурко им отвечал:

— Спасибо, братцы! Спасибо, сынки!

Увидев турецкого генерала Ахмет-Февзи-пашу, Гурко направился к нему. Протянув руку, сказал по-французски:

— Вы достойный противник и сражались храбро. А подъехавшему Нагловскому приказал: — Полковнику Сиверсу подтянуть всю наличную артиллерию к Телишу.

Брать Телиш ценой таких потерь Гурко отказался. Артиллерийская бригада полковника Сиверса полукругом расположилась у этого укрепленного турецкого поселка. А за батареями встали три гвардейские бригады. Они подтягивались к Телишу сразу же после взятия Горного Дубняка.

В полдень 16 октября Гурко подал знак и сигнальное орудие произвело выстрел. И едва турки ответили залпом своих батарей, как вся артиллерийская бригада полковника Сиверса разразилась таким орудийным громом, что весь Телиш утонул в разрывах гранат, в пороховом дыму. Обстрел длился почти три часа. Турецкие укрепления не могли отвечать.

И тогда Гурко приказал привести пленных офицеров. Передавая им письмо коменданту Телиша, он сказал:

— В нем наш ультиматум. Вы сами видите, сопротивление бесполезно. Мы не хотим кровопролития, мы прекратим обстрел, когда генерал Измаил-Хаки-паша сложит оружие.

Ждать пришлось недолго. Над турецкими редутами подняли белый флаг.

Иосиф Владимирович, опасаясь подвоха, велел Московскому и Гренадерскому полкам подтянуться и ретироваться.

Подскакал порученец:

— Ваше превосходительство, турецкая кавалерия покинула Телиш, направляется в сторону Софии.

— Генерал Нагловский, послать им в обход Уланский полк.

Но турки уже складывали оружие, становились таборами. Вскоре из Телиша выехал со свитой и сам комендант, генерал Измаил-Хаки-паша, на Гурко смотрел надменно, едва кивнув.

Иосиф Владимирович повернулся к сопровождавшему его штабу:

— Ссадите этого коменданта с коня и отправьте в штаб к генералу Тотлебену.

Ночью после боя за Горный Дубняк и Софийское шоссе Гурко не сомкнул глаз. Там остались лежать четыре тысячи гвардейцев, отборных солдат. Кто повинен в столь огромных потерях? В чем его, Гурко, вина?

Все больше и больше Иосиф Владимирович утверждался в мысли, что прежде чем посылать солдат на штурм, необходимо было огнем батарей подавить турецкие пушки… Пять-шесть часов обрабатывать плевненские укрепления турок, редуты, прикрывавшие Горный Дубняк.

А ведь он, Гурко, обращался с такой просьбой к Тотлебену, да тот не посмел отложить начало штурма, испугался императора и главнокомандующего…

А он, Гурко, не мог не послать измайловцев на последний штурм. Увидел, как гренадеры и егеря шли в наступление, падали и поднимались, атакуя Малый и Большой редуты, шли в надежде на помощь, тогда-то и бросил он в бой измайловцев, наказав: «Только победа!»

Победа необходима была не потому, что за сражением следил главнокомандующий, а потому что от того, возьмет ли он, Гурко, Горный Дубняк, оседлает Софийское шоссе, зависело окружение Плевны и армии Осман-паши…

Перед самым рассветом забылся в коротком сне, и в нем виделись ему квадраты наступавших солдат, черные султаны земли, дым, и он, генерал, среди наступавших солдат…

Государь пригласил к обеду военного министра. Ели за походным столиком, при свечах. Воск таял, стекая в серебряные подставки.

Александр Второй медленно пережевывал пищу. Болел желудок, и доктор велел больше обращать внимания на процесс еды. К концу обеда слуги поставили большое блюдо с серебряными чашами и серебряный кувшин с горячими сливками и бисквит. Александр сказал:

— Вызвав генерала Тотлебена, мы приняли правильное решение. Я весьма доволен действиями гвардии генерала Гурко под Горным Дубняком и Телишем.

— Да, ваше высочество. Хотя Горный Дубняк и стоил нам более четырех тысяч гвардейцев.

Слуга разлил сливки по чашечкам. Александр сделал скорбное лицо.

— Согласен и печалюсь. Но гвардия доказала, чего она заслужила. Пленение Измаил-Хаки-паши и ста его офицеров — серьезное предупреждение Осману и плевненскому гарнизону.

— Великий князь, ваше величество, питает к генералу Тотлебену неприязнь незаслуженную. Эдуард Иванович как-то оговорился: главнокомандующий в его обход отдает распоряжения по войскам Западного отряда.

— Но великий князь в свою очередь выражал недовольство своенравием Тотлебена, желанием игнорировать приказы главнокомандующего.

— Ваше величество, уж насколько генерал Гурко самолюбив, и тот весьма лестного мнения о генерале Тотлебене, как о человеке весьма и весьма тактичном.

— Я поговорю с великим князем. Вы что-то плохо выглядите сегодня, Дмитрий Алексеевич. Не злоупотребляете ли крепким кофе? Я решил от него отказаться.

— Тронут вашим вниманием, ваше величество.

— Вы знаете, Дмитрий Алексеевич, отъезд в Санкт-Петербург нашего канцлера даже на короткое время остро чувствуется. Для меня князь Александр Михайлович во внешних вопросах как морской компас.

— Влияние Горчакова в делах международной дипломатии трудно переоценить. Его любят наши друзья и ненавидят наши враги. Равнодушных к нему нет.

— Вы следите за иностранной прессой?

— Приезд под Плевну генерала Тотлебена и тактика блокады поумерили пыл наших недругов. Статьи военных журналистов стали серьезней, исчезла насмешливость в адрес российской армии.

— Я обратил на это внимание. Они считали кампанию нами проигранной. Теперь чем быстрее сложит оружие Осман-паша, тем скорее щелкнет замками своего портфеля князь Александр Михайлович Горчаков.

Райчо Николов и Асен обрадовались возвращению Стояна.

— Значит, не суждено еще вам, господин поручик, испить водицы из Леты[29], — заключил Асен.

Добыв несколько поленьев и ведро, Асен развел в нем костер. Землянка наполнилась дымом, глаза слезились. Николов, ругаясь, приоткрыл дверь. Солдаты беззлобно посмеивались.

— У господ офицеров изба по-черному топится.

Стоян, кашляя, писал письмо Васильку. Он рассказал брату, как недавно воротился из госпиталя, как залечивал рану, о студеном «сидении» на Шипке, где жестокие атаки турок сменились морозными ветрами. Солдаты обмораживаются и, бывает, когда стоящие на карауле коченеют насмерть.

«Вчерашнего дня, — писал Стоян, — довелось мне услышать, как Николай Григорьевич Столетов делал внушение начальнику прибывшей на Шипку 84-й дивизии Гершельману:

— Прошу вас не требовать от солдат парадной формы и щегольского вида. Пусть утепляются, поелику смогут. Сегодня мороз — союзник османов.

На что генерал Гершельман ответил:

— Солдат на то и солдат, чтобы погибать за веру, царя и отечество.

Оторвавшись от письма, Стоян посмотрел на Асена. Дрова в ведерке, потрескивая, разгорелись, перестали дымить. Нанизав на шомпол куски сала, Асен зажаривал их на огне. Сало истекало, шкварилось.

— Если турки услышат запах свинины, они лопнут от злобы, — заметил Николов.

— Всевышний, — Асен поднял глаза, — я готов зажарить целого кабана.

Поручик Узунов уловил на себе взгляд Асена, кивнул. Вспомнилось, как после выпуска из кадетского корпуса они, молодые офицеры, собрались на лесной опушке. Лакеи жарили шашлыки, а вновь произведенные поручики клялись в верности и вечной дружбе…

Почистив перо, Стоян снова принялся за письмо. Райчо, будто для поручика специально, напевал:

Слушая Николова, поручик писал:

«Все мы здесь ощущаем необычайное сердечное внимание и любовь. Десять дней, проведенные в Систово, были вознаграждением за мою рану. В доме тетушки Параскевы меня окружили трогательной заботой. Здесь жила моя судьба… Решение мое жениться на Светозаре окончательное.

Ее дядя, а мой товарищ, капитан Райчо Николов, сказал, ты, поручик — граф, а Светозара низкого рода. На что я возразил, лучше мне потерять графское звание, нежели лишиться Светозары…

Ты, Василько, поймешь мои чувства, когда увидишь и узнаешь ее…»

Когда Осман-паше доложили о появлении в Западном отряде генерала Тотлебена, он воздел руки:

— О, Аллах, ты отвернул от меня свой лик!

Пока русскими войсками командовали под Плевной генералы Криденер, Зотов и румынский князь Карл, Осман-паша чувствовал себя уверенно. Это были генералы, строившие свою стратегию на атаках, штурмах. Но Тотлебен! Тот Тотлебен, о котором англичане и французы еще там, в Крыму, отзывались как о способном инженере-строителе фортификационных сооружений, а турецкие военачальники именовали Тотлебена генералом-кротом.

Первые дни Осман-паша терялся в догадках, что предпримет этот генерал-крот против плевненских укреплений? А когда стало известно, что русские солдаты роют землянки, Осман-паша догадался: Тотлебен решил блокировать Плевну.

На военном совете Осман-паша заявил бригадным генералам:

— Если генералу-кроту удастся блокировать Плевну, нам остается уповать на милость Аллаха. Абдул-Керим доложил, на наших складах продовольствия и боеприпасов на месяц…

Но чуда не случилось. Гвардейский корпус генерала Гурко, сломив ожесточенное сопротивление турецких таборов, взял Горный Дубняк и Телиш, перерезал Софийское шоссе, а Западный отряд Дунайской армии замкнул кольцо вокруг Плевны.

Ни на час Осман-паша не покинул наблюдательный пункт, следил, как упорно рвались полки Гурко к Софийскому шоссе и какое ожесточенное сражение развернулось за Горный Дубняк…

Осман-паша говорил:

— Гяур Гурко подобен льву. Я уважаю этого русского генерала и не понимаю, зачем Ахмет-Али позволил ему проскочить в Долину Роз, а Хайнкией не стал ему могилой?

При имени Гурко Осман-паша закрыл бородатое лицо ладонями:

— О, Аллах, — шепчет он, — умный визирь Сулейман-паша не имел длинных ног, чтобы настичь генерала урусов у Старой Загоры, и он оказался на Шипке.

Осман-паша строго наказал Ахмету-Февзи оборонять Горный Дубняк, разве недостаточно он, Осман-паша, построил здесь укреплений?

А Ахмет-Февзи бежал, и Осман-паша велел его и Измаила-Хаки, сдавшего Телиш, вздернуть как шелудивых псов…

Теперь Осман-пашу обуревает забота, как быть в сложившейся обстановке?

Тщательная разведка и наконец демонстрация значительных сил развеяли у Осман-паши всякую надежду на прорыв.

Совершая утренний намаз, Осман-паша опустился на коврик и, пригладив бороду, произнес:

— Аллах милосердный, помоги Сулейман-паше пробиться через перевал или вразуми Мехмет-Али начать наступление.

Закрыл глаза, зашептал слова молитвы из Корана. Завтрак у Осман-паши легкий — лепешка, зажаренная на курдючном сале, и чашка черного кофе.

Слуга принес теплый халат, помог облачиться. Осман-паше подвели коня. Утренний объезд он начал с осмотра укреплений на Зеленых горах. Дорогой смотрел, как идут восстановительные работы, воздвигаются новые укрепления.

В прошлый штурм Зеленые горы доставили Осман-паше немало беспокойства. Молодой, отчаянный генерал Скобелев едва не овладел Зелеными горами. Слава Аллаху, у генерала Зотова не хватило ума выделить в поддержку Скобелеву хотя бы одну бригаду, тогда уж он, Осман-паша, Плевну не удержал бы…

Левое крыло турецких войск прижали румынские дивизии. Осман-паша не слишком высокого мнения о боевых качествах армии Румынии. Румынский князь Карл привел под Плевну более тридцати тысяч солдат.

Румыны храбрые только за спиной русских солдат. Они трусливые, как ушастые зайцы… Если бы не российская армия, он, Осман-паша, давно бы сидел в лучшей кофейне Бухареста и молоденькие румынские красавицы услаждали бы его зачерствелую в войнах, душу.

Сладкие грезы и жестокая действительность… Тотлебен, собака! Проклятый немец, хуже гяура. Он вздумал уморить Плевну голодом…

У Осман-паши глаза наливаются кровью. Он скрипит зубами и ищет на ком сорвать злость, но, не найдя никого, бьет плетью солдата.

Гнев стихает и Осман-паша сворачивает на дорогу к Ловче. Ее перекрыл генерал Зотов, у Софийского шоссе задержался, долго думал о чем-то. Наконец подозвал следовавшего в свите главного интенданта.

— Скажи, Абдул-Керим, ты правильно подсчитал, что на наших складах продовольствия не больше чем на месяц?

— Да, светлейший паша.

— А не крадут ли чего твои интенданты?

— Светлейший Осман-паша, пусть Аллах покарает меня, если мой язык утаит от тебя правду.

— Тогда ответь, Абдул-Керим, какая собака злее, жирная или тощая?

— Тощая, мудрый паша.

— Хи, — оскалился Осман. — Тогда вели своим интендантам уменьшить дневную норму довольствия аскерам.

— Насколько, светлый паша?

Абдул почтительно склонил голову, а Осман-паша продолжал:

— Посмевших роптать казнить во имя Аллаха милостивого.

Во гневе султан Абдул-Хамид, и члены тайного военного совета в страхе ждут, против кого он обернется. Кто повинен в срыве столь удачно развернувшегося наступления Сулейман-паши?

Имея значительное превосходство в живой силе, он относительно легко перекрыл дорогу Передовому отряду Гурко на Адрианополь, но вдруг остановился у Шипкинского перевала, хотя по плану тайного совета еще в августе должен был перейти Балканы и соединиться с Осман-пашой.

По последним сведениям, полученным сераскиром (военным министром), русские блокировали Плевну.

Тайный военный совет пребывал в растерянности, султан требовал указать виновного. Обвинить Сулейман-пашу никто не осмеливался. Как покривить душой, когда Абдул-Хамид помнит: Сулейман-паша предлагал иной план.

На запрос сераскира Сулейман-паша ответил: не ему принадлежит стратегическая разработка лобовой атаки Шипки, а превосходство в силах сводится к нулю характером местности…

— Мой дорогой Вессель-паша, — сказал Сулейман своему любимцу, — военным советникам мудрого султана Абдул-Хамида, кроме седых бород, не мешало бы иметь ум стратегов. Тогда наши таборы не топтались бы здесь, а стояли в Бухаресте и Кишиневе.

— Достойный сердер-экрем, ваши уста утверждают истину. Но что можно сделать сейчас?

Из-под нависших бровей Сулейман-паша испытующе посмотрел на Весселя. Ответил неторопливо:

— Если Осман-паша не сдаст армию Тотлебен-паше и Западный отряд окажется прикованным к Плевне, мы пройдем через Шипку по трупам замерзших русских солдат…

— Но, досточтимый сердер-экрем, может случиться, Осман-паша сложит оружие.

— Тогда, дорогой Вессель-паша, мы окажемся в таком трудном положении, исход которого я не желаю предвидеть.

— Наш сераскир и его военный совет, начиная войну, недооценивали противника, досточтимый сердер-экрем.

Лицо Сулеймана стало непроницаемым.

— Аллах всемогущ, а мы — у ног султана.

Вессель молча склонил голову.

В Боготе, прежде чем появиться у главнокомандующего, Гурко зашел в госпиталь. Он знал: сюда свезли многих из тех, кто получил ранения в бою за Горный Дубняк и на Софийском шоссе.

Раненых было много. Они лежали на соломе в домиках, в овинах, под навесами, укрытые шинелями. Одежды и бинты в сгустках запекшейся крови.

Повсюду слышались стоны, крики, брань. Звали санитаров, а те метались от раненого к раненому.

Говорить было трудно. Появилась сестра милосердия. Кинула на генерала беглый взгляд, склонилась над молоденьким прапорщиком, принялась перевязывать ему голову.

Гурко представил, как вот сейчас медицинская сестра Юлия Петровна Вревская склоняется над ранеными, утешает их, меняет бинты.

У Иосифа Владимировича закралась мысль, попасть бы сейчас в Белу, повидать баронессу… Но это было несбыточно. Слишком мало времени, чтобы побывать в госпитале, где работает медсестра Юлия Петровна Вревская…

У навеса над костром кипятились бинты, простыни. Резкий запах давно немытых тел, крови висел в воздухе.

Гурко проходил мимо лежавших осторожно, чтобы не побеспокоить. Его узнавали, окликали, жаловались, что не оказывают помощи.

Генерал склонялся над ранеными, подбадривал, кого-то узнавал, здоровался, проходил, приговаривал:

— Спасибо, братцы, вы славно воевали, спасибо…

Раненый в голову солдат звал смерть. Другой, без руки, твердил:

— Ваш благородь, ну посуди, какой из меня, калеки, пахарь?

Гурко промолчал, понимал, здесь утешения бесполезны. Не в меру ретивого матерщинника пристыдил:

— Эко язык развязал, служивый, Бога побойся, сестричка рядом…

Госпиталь покидал с тяжелым чувством. По пути попался интендант. Гурко подозвал его:

— Капитан, прошу вас, чем можно, облегчите их жизнь. Уж коли с питанием не все хорошо и от вас сие не зависит, то хоть кипяточком их не обижайте. Да сухариков лишних подкиньте.

— Ваше превосходительство, понимаю и, что могу, сделаю.

— Спасибо, капитан, когда имеешь дело с ранеными, надо сохранить честь мундира.

В Ставку главнокомандующего Гурко попал после полудня, как только на совещании объявили перерыв, и сразу же был принят великим князем. Николай Николаевич встретил Гурко с улыбкой.

— Генерал, государь благодарит вас за взятие Горного Дубняка и Телиша. Он доволен гвардией.

— Ваше высочество, победа далась высокой ценой. У меня к вам просьба, я был в лазарете у раненых героев, они находятся в крайне тяжелом положении. У них нет медикаментов, и они лежат голодные.

— Я в курсе, генерал, но не для того вас пригласил, чтобы обсуждать дела госпиталей. — Указал на стул. — Садитесь, Иосиф Владимирович… — Побарабанил пальцами по столу. — Теперь, когда до падения Плевны остались считанные дни, я убежден, гвардию надо развернуть на Балканы.

Гурко слушал молча. Прошедшие жестокие бои, задержка под Плевной вызвали у него огромную озабоченность, война может принять затяжной характер. Ускорить окончание боевых действий можно, если перенести их в Забалканье.

К этой мысли генерал склонялся все больше и больше. По всем сведениям, турецкое командование не только сосредоточивает новые резервы, но и укрепляет Софию, замысливает превратить ее во вторую Плевну.

В последнее время Иосиф Владимирович неоднократно встречался с местными жителями, охотниками, расспрашивал их о тропах, искал проводников. И вот теперь, когда великий князь сам заговорил о Балканах, Гурко посчитал самым уместным высказать главнокомандующему свои тревоги и предложить план зимнего перехода через горы.

— Балканы зимой? — удивился великий князь. — Но это же чистой воды авантюра. Ни в одних стратегических разработках, ни у одного военного исследователя никогда не созревал такой дерзкий план, чтобы зимой перейти Балканы. Нет, нет и не заводите со мной разговор на эту тему, не делайте из меня посмешище.

— Ваше высочество, позвольте мне заручиться вашей поддержкой и создать плацдарм на будущее.

— Вы, генерал, не теряете надежды на переход через Балканы?

— На первом этапе, ваше высочество, речь идет о плацдарме.

— Что вы имеете ввиду? Покажите на карте.

Гурко подошел к карте, обвел район предполагаемых действий.

— Здесь, ваше высочество, Этрогюль, Радомирец, Правец, имеются весьма укрепленные районы. Таборы могут в будущем ударить по нашим тылам.

— Какими силами вы предпочитаете действовать?

— Не дожидаясь взятия Плевны, разверну наступление силами, какими располагаю.

Главнокомандующий внимательно посмотрел на карту.

— Что же, не возражаю, и штаб поддержит. Но о Балканах пока разговора не может быть. А по весне посмотрим. Этот план должен созреть, а ваша задача, генерал, пока овладеть этим предгорным районом.

Заложив руки за спину, великий князь долго прохаживался по штабной палатке. Наконец остановился, посмотрел на Гурко:

— Генерал, у меня закрадывается мысль, не станем скрывать, Плевна измотала наши силы, может, стоило бы после взятия этого укрепленного района дать армии отдых, отвести ее на зимние квартиры? Укрепив перевалы, перегруппироваться, а по теплу развернуть новое наступление. Я, конечно же, понимаю, это ослабит позиции России на международном театре, но убежден, Европа поворчит, да и проглотит пилюлю. Да и наш старик, канцлер Горчаков, отразит наскоки международной дипломатии.

— Ваше высочество, можно было бы согласиться с вами и, думаю, солдату не грех передохнуть, но ведь и турок время терять не станет, отмобилизуется, укрепится, Европа наделит его крупповскими пушками, новыми ружьями и на наше весеннее наступление он ответит крепким ударом, — возразил генерал.

— Хм. Об этом я думал. Однако о переходе гвардии через зимние Балканы забудьте.

Получив столь категоричный отпор, Гурко посчитал дальнейший разговор о Балканах с главнокомандующим бесполезным.

Генерал Гурко и не думал, что вскоре вопрос о Балканах снова всплывет, но теперь уже в разговоре с военным министром.

В квартире императора в Порадиме его подозвал Милютин:

— Иосиф Владимирович, каковы перспективы на дальнейшие боевые действия нашей армии после Плевны? Мне известны задачи, какие поставлены перед вами главнокомандующим. Не скрывал он от меня и ваш план на зимние Балканы. Он, конечно же, отрицательно к нему относится, но в некоторой степени я заинтересовался этой идеей.

— Ваше превосходительство, у меня не пустые слова. За хребтом идет усиленная подготовка для оказания сопротивления Дунайской армии, Сулейман-паша собрал достаточные силы и сломить его будущей весной будет довольно трудно. Тем паче мы встретим в районе Софии довольно укрепленный район.

— Я с вами согласен, турецкое командование усилит оборону и укрепит Софию. Но зимний переход через горный хребет?

— Да, ваше превосходительство, задача не из легких, но убежден: она русской армии по плечу.

— Вот что, Иосиф Владимирович, изложите мне все это письменно, а я передам государю. Не скрою, план дерзкий, но, если он будет принят, претворять его в жизнь придется вам.

— Почту за честь, ваше превосходительство.

В Порадим, Главную императорскую квартиру, вернулся канцлер Горчаков.

Изрядно уставший в дороге, российский министр иностранных дел выглядел болезненно. Придворный доктор прописал канцлеру спиртовую настойку валерианы.

— Сие зелье, — заявил он авторитетно, — наилучшее средство по снятию нервных расстройств. Индийцы настаивают корень сего растения на кипятке и пьют вместо чая. Успокаивает.

— Однако, милостивый государь, Я не индус…

Проведать больного явился Милютин. Александр Михайлович сидел в кресле, укутав ноги пледом и что-то писал. Военного министра встретил приветливо.

— Рад, рад вас видеть, любезный Дмитрий Алексеевич.

— Как вы себя чувствуете, князь?

— Общее недомогание, однако сегодня лучше.

— Что говорят в Санкт-Петербурге о действиях Дунайской армии, ваше сиятельство?

— В столице много говорят о российской интеллигенции, но газеты пока еще мало пишут о подвигах солдат и офицеров. Даже «Русский инвалид» все сводит к сухой информации.

— Государь почитатель этой газеты.

— По дипломатическим каналам стало известно: турецкие торговые представительства вели в Германии переговоры с крупповской фирмой на поставку новой партии стальных пушек. И небезуспешно. Королева Виктория, выступая в палате лордов, потрясала кулаками в адрес России.

— Толстуха, помыкающая мужем, пытается запугать и нас, — иронически заметил Милютин.

— Так-то так, да лучше худой мир, чем свара. Уж слишком турки надеются на британский флот. А что, милостивый Дмитрий Алексеевич, скоро ли Дунайская армия перейдет в наступление? Главнокомандующий Кавказской армией великий князь Михаил Николаевич не очень-то нас радует боевыми делами. Разве что генерал Тергукасов.

— На Балканах все теперь будет зависеть от Эдуарда Ивановича, князь. Как только падет Плевна, так и начнем широкое наступление.

— Дай-то Бог.

— Государь велел отозвать с Кавказского театра военных действий генерала Обручева. Мне кажется, император теперь понял: будь главнокомандующим Дунайской армии не великий князь Николай Николаевич и начальником штаба не Непокойчицкий, а генералы Тотлебен и Обручев, мы бы не имели конфузов, подобных плевненским огорчениям и отступлению из Забалканья.

— Уж куда как ни прискорбно. Не желаете ли дипломатический анекдотец из салона княгини В.? Английский посол в Берлине Одо Рассель повстречался на охоте с Бисмарком. Тот и спрашивает: «Верно ли, будто бывший посол в Стамбуле Элиот обратился к турецкому султану с предложением, не желает ли тот принять английское подданство? — Простите, господин канцлер, — прервал Бисмарка Одо Рассель. — Вы не точны. Сей случай вышел не с бывшим послом Элиотом, а с нынешним, Лайардом. И обращался он не к бывшему султану, а к нынешнему Абдул-Хамиду…» — Горчаков пожевал тонкими губами. — Да-с, вот до каких курьезов доводит зависимость в политике. — Помолчал, потом снова заговорил. — В Санкт-Петербурге не все благополучно. Неспокойно в рабочих кварталах. В охранном отделении озабочены деятельностью антиправительственных организаций «Земля и воля» и «Народная воля». Последняя особенно активизировалась. Просачиваются слухи о группах боевиков.

— Светлейший князь Александр Михайлович, пусть сии заботы старят шефа жандармов, а у нас и без того дел предостаточно.

— Согласен, Дмитрий Алексеевич, вам, военным, турка одолеть, а нам, дипломатам, удачно лавры поделить. Однако же устои государства покоятся и на внутреннем порядке.

Оставив часть корпуса у Горного Дубняка, Гурко с тридцатитысячным отрядом повернул к Радомирцу.

Ранние морозы сменились теплыми днями. Днем солнце выгревало, снег таял, и, казалось, наступил конец зиме. Но болгары посмеивались:

— Не хороните кожухи, еще сгодятся.

Разрабатывая план предстоявшей операции, Гурко не намеревался ограничиться занятием горных переходов. Он поставил задачу подавить все возможные узлы сопротивления, какие могут стать в будущем препятствием для перехода Балкан.

Дорога тянулась по Софийскому шоссе. Сначала ровная, но вскоре сделалась волнистой, переходила в возвышенности, с кручами и острыми гребнями.

По каменистому дну бегали ручьи и реки.

Полки двигались поротно, с песнями.

Отъехав в сторону, в окружении штабных офицеров, Гурко пропускал гвардейцев, приветствуя их:

— Здорово, измайловцы! Здорово, преображенцы! Егеря, не слышу запевалу!

И тут же из рядов егерей выскочил солдат, затянул голосисто:

За егерями, отбивая шаг, приветствуя генерала, прошли гренадеры.

Выстукивали дробь барабаны. На конной тяге тащили орудия.

— Дмитрий Степанович, — сказал Гурко, — в Радомирице привал. Дождемся, когда все полки подтянутся, изготовятся. Предстоит сломить сопротивление противника. Чую, турки думают, что мы до взятия Плевны не посмеем углубляться в этот предгорный край.

В Радомирец вступила 2-я Гвардейская кавалерийская дивизия, две гвардейские пехотные дивизии и гвардейская стрелковая бригада при ста восьмидесяти пехотных и пятидесяти четырех конных орудиях.

Турки бежали поспешно. Заняв Радомирец, отряд Гурко оказался у подножия Балкан.

На совещании штаба генерал Гурко заявил:

— Отсюда мы начнем подготовку к переходу Балканских гор зимой.

И дал приказ устроить войскам отдых: топить бани, штопать одежды, ремонтировать сапоги.

У палаток жгли костры, задымили походные кухни. Кузнецы подковывали лошадей, набивали шины на колесах фур.

А в штабе шла разработка плана дальнейшего наступления.

Отсюда, от Радомиреца, отряду предстояло овладеть городками Правецом, Этрополем, Орханией. Указывая на карте район боевых действий, Гурко говорил генералам:

— Мы должны взять эти населенные пункты до большого снега и, когда к нам прибудут оставшиеся у Горного Дубняка части, начнем марш-бросок в Забалканье. От того, господа, пройдем ли мы через эти горы, будет зависеть, как скоро закончим войну. — А чуть повременив, обратился к начальнику штаба: — Как вы считаете, Дмитрий Степанович, имел ли я право выдвигать командованию план перехода через зимние горы крупным соединением? Вы-то представляете, сколь сложно это будет претворить в жизнь… Иногда я задумываюсь, не проще было бы дождаться лета?

— Иосиф Владимирович, к чему эти разговоры? Ведь вы по-иному поступить не могли.

Гурко кивнул. Разгладив ладонью карту, будто желая убрать горную громаду, которую ему предстоит преодолеть, сказал уверенно:

— Пройдем!

Генерал Гурко и не мыслил, что поведет солдат на подвиг, равного которому в истории будет мало.

От Радомиреца армия пошла на Яблоницу.

Крутая дорога то поднималась в гору, то, извиваясь, огибала ее. Солдаты шагали поротно. В авангарде шли пехотные части, потом двигалась кавалерия, конные упряжки тащили орудия, замыкал колонну обоз.

После трехдневного отдыха солдаты шли весело. Обгоняя колонну, проскакал Гурко, приветствовал на ходу:

— Здорово, преображенцы! Здорово, измайловцы! Гренадеры, молодцы!

По колонне, от роты к роте, эскадрона к эскадрону катилось ответное солдатское «Урраа!»

На постой остановились в Яблонице. Гурко знал: отступив без боя, турки готовят сопротивление впереди. Взяв с собой переводчика и конвой, Иосиф Владимирович выехал на рекогносцировку. За аванпостами редкие малые деревни в два-три домика. Больше не жилые, заброшенные. Болгары бежали, опасаясь турок.

У встречных местных жителей Гурко расспрашивал о турецких укреплениях, просил помочь в расчистке дорог, звал в проводники.

Иногда останавливая коня, подолгу смотрел на синеву гор. Они высились грозной, непроходимой зубчатой стеной, на вершинах которой белели снега.

Нередко, генерал озабоченно думал: что ждет российского солдата там, где снега и ущелья?

Чаще всего Иосиф Владимирович спрашивал у местных жителей, какие тропинки ведут к вершинам, но люди удивлялись, зимой в горы никто не ходил, разве что одиночные охотники. Но генералу Гурко не малый отряд предстояло повести, а десятки тысяч солдат с орудиями, боеприпасами. Пройти, ломая сопротивление врага. А что впереди будут укрепления, Иосиф Владимирович был уверен.

И он пытался узнать, что ожидает армию на подъеме и при спуске, сколько таборов оставил в горах Мехмет-паша…

На рассвете в Яблоницу к Гурко пришли два брата из Правеца.

— Господарь генерал, — сказали они, — турки в Правеце укрепились. Они построили редуты, а на горе установили батарею своих орудий.

— Вы сможете на карте показать эти места? — спросил Гурко и на утвердительный ответ велел позвать начальника штаба.

Нагловский внес карту, расстелил на столе. Братья склонились и, легко ориентируясь, указали места расположения турецких укреплений.

Этот день Иосиф Владимирович для себя посчитал удачным, потому как оба брата, Василий и Асен, промышляли охотой и сразу согласились быть у Гурко проводниками.

Посоветовавшись с Раухом и Нагловским, Иосиф Владимирович принял решение наступать на Правец. Это турецкое укрепление в будущем могло помешать гвардии подняться на перевал.

По рассказам братьев и данным разведки, удар можно было нанести с фронта, от деревни Усыковицы. На это направление Гурко послал лейб-гвардии Московский полк, а для облегчения наступления московцев им была придана батарея пушек, которой предстояло вести обстрел неприятельских укреплений.

На пути солдат Московского полка путь преграждали огромные валуны. Шли по шоссе от Усыковицы на Правец. Турки засели на кряже, покатой круче, основу которой составляли каменные глыбы.

При первом же взгляде Гурко понял: атаковать кряж снизу невозможно. Когда солдаты начнут на него взбираться, цепляясь за кустарники, турки перестреляют их.

Генералу стало ясно, что выбить засевшего на кряже противника можно, лишь обойдя его. И у него созрел план: занять соседние кряжи и, установив на них пушки, одолеть турок.

Одновременно Иосиф Владимирович посылает пехоту с фланга и перерезает дорогу, связывающую Правец с главной турецкой базой Орхание, а генерала Рауха с семеновцами направляет в тыл неприятеля, на горные вершины.

Турки обнаружили продвижение Московского полка заранее и потому отошли на подготовленные в горах позиции.

Ночью солдаты, в кровь разбивая руки, втащили на ближайшие к противнику кряжи девятифунтовые пушки. Шестнадцать орудий начали обстрел позиций противника. Под их огнем турки отошли в укрытие.

Обстрел длился весь день. Время, назначенное для атаки, приближалось, но генерал Раух с семеновцами задерживался.

Гурко волновался. Он все время направлял бинокль к вершинам, где должен был появиться Раух. Иосиф Владимирович представил, какие трудности преодолевают семеновцы, взбираясь по крутым горам, и переживал за солдат.

И, когда в шестом часу вечера на вершине раздалась первая ружейная пальба и Гурко увидел солдат, он оторвался от бинокля, повернулся к столпившимся за спиной штабным офицерам, сказал со вздохом:

— Молодцы семеновцы! Итак, начинаем атаку.

Понимал генерал Гурко трудности, которые предстояло преодолеть семеновцам. Потому и обрадовался, когда увидел, что Раух уже обошел Правец и ударил в тыл туркам. Вон они, семеновцы, на вершине гор.

Трое суток пробирались семеновцы, чтобы выйти на заданные позиции.

10 ноября наступление начал Московский полк. Турки отбивались отчаянно. Несколько раз солдаты сходились в штыковую. Орудия расчищали дорогу.

Ночью в сплошном тумане две сотни измайловцев, карабкаясь по скалам, ворвались в турецкие укрепления. В рукопашный бой вступили и солдаты Московского полка. Удар оказался настолько стремительным, что турки бежали в городок Этрополь…

По данным разведки, Мехмет-паша укрепил Этрополь заранее. На горах, на острых гребнях, возвели редуты и ложементы, а на горе Святой Троицы, позади города, стояла батарея.

На совещании штаба был выработан план взятия Этрополя. Он заключался в обходном маневре: карабкаясь по отвесным скалам, заходя вправо от ущелья, наступали три батальона преображенцев; тропой слева в тыл туркам пробирался Великолуцкий полк, а один батальон преображенцев наступал по ущелью Малого Искера.

Принимая такой план, генерал Гурко заметил:

— Пожалуй, это будет малая репетиция большого штурма Балкан…

Согласно диспозиции Гурко войска к 10 ноября вышли в тыл туркам. А ночью солдаты-охотники ворвались в редуты и овладели Орлиным гнездом.

В то же время орудийный обстрел по укреплениям на Святой Троице вывел из строя турецкие батареи.

И, когда батальоны двинулись в обход горы, турки бежали через перевал Шандорник к Араб-Конаку…

12 ноября генерал Дандевиль прислал Гурко донесение: турки покинули Этрополь, город занял лейб-гвардии Преображенский полк.

Овладев Этрополем, Гурко расчистил путь через Балканы к перевалам: Вражскому, Шандорнику, Блатницкому. Неизведанной была для российских солдат эта дорога, по которой генералу Гурко предстояло провести армию. Одно и знал Иосиф Владимирович: надо было преодолеть непроходимые зимние укрепления, возведенные природой.

В Этрополе болгары тепло встречали победителей. В церкви служили молебен и Гурко обратился к народу с просьбой помочь российским войскам.

Разместив свой штаб в Орхание, генерал-адъютант Гурко принял решение — начать переход корпуса через Балканы после падения Плевны, когда подойдут войска, выделенные ему главнокомандующим.

У проселочной дороги, на выезде из Орхание, ровными квадратами вырос палаточный городок. Он напоминал сложенные на лугу копенки сена.

От непогоды брезент поблек и уже представлял собой слабое укрытие от ветра и уж совсем не спасал от морозов.

Гурко появлялся в палаточном городке, как правило, задолго до рассвета, шел мимо палаток, выслушивал рапорты дежурных ордеров, разговаривал с дневальными солдатами. Позже, перед побудкой, к генералу присоединялась свита из старших офицеров, адъютанты.

У палаток егерей дневальный развел костерок, грел руки. Увидев генерала, вытянулся:

— Голодно, солдат? — спросил Иосиф Владимирович.

— Да уж как иному быть, ваше высокоблагородие, коли в зиму повернуло.

— Сколько лет служишь, солдат?

— Пять, ваше высокоблагородие.

— Откуда призван?

— С Рязанщины, ваше высокоблагородие, из деревни Лесной.

— Поди, леса у вас хорошие?

— Ни единого деревца, ваше высокоблагородие.

— Отчего же деревню назвали Лесной?

— В лета давние, сказывают, так барин пожелал.

— Ну, дневаль, солдат. Скоро срок службы закончится, домой, к земле воротишься, хлеб растить.

— Да уж как, ваше высокоблагородие, по земле соскучился…

К исходу дня Иосиф Владимирович почувствовал общее недомогание, болела голова и тело было чужим.

«Не ко времени болезнь», — подумал Гурко.

Такое с ним случилось три года назад. Тогда он только взял себе в денщики Василия. Увидев, как мается генерал, Василий поднялся на рассвете, сварил какие-то травы, влил в это снадобье спирт и поднес генералу:

— Ваш благородь, испейте.

Выпил тогда Иосиф Владимирович, потом пропотел, трижды денщик белье ему менял, а утром поднялся совершенно здоровым…

И вот сегодня прошлое недомогание почувствовал. Позвал денщика:

— Кажется, Василий; надо варить твое зелье. Нам по лазаретам не время отлеживаться.

— А я вас, ваш благородь, в госпиталь и не отпущу. Попьете травки, хворь позабудете.

Правду сказал псковский крестьянин, а когда Гурко поправился, спросил:

— Неужели, Василий, от бабки познание твое?

— Ваш благородь, от бабки истинно. Она многое чего умела…

Тотлебену не спалось. Накинув на плечи подбитую мехом генеральскую шинель и надев папаху, он толкнул набухшую дверь. С улицы пахнуло морозом. Свежий ветер ворвался в сени. Тотлебен переступил порог, остановился на крылечке.

Сквозь рваные облака проглядывали крупные звезды. Множеством костров горела Плевна, а вокруг, насколько хватало глаз, в расположении российских войск из труб землянок роем взметывали искры, гасли на взлете.

Тотлебен прислушался. Ничего, кроме завывания ветра. Но генерал знал: по его приказу с восточной стороны Плевны полным ходом идут саперные работы. Солдаты роют траншеи, приближаясь к вражеским укреплениям, устанавливают батареи, чтобы с утра с короткой дистанции начать обстрел вражеских позиций. А под Гривецкие высоты по его, Тотлебена, чертежам румынские инженеры закладывают мины.

Железным обручем охватили Плевну. Блокадные участки определены четко между корпусными генералами, с диспозициями, предусматривающими взаимную поддержку.

По всем предположениям Тотлебена, Осман-паша уже перевел армию на голодный паек. Подтверждением тому служат участившиеся рекогносцировки противника, военные демонстрации. Осман-паша ищет место для прорыва блокадного кольца. Не позже чем вчера три табора пытались пробиться в районе Софийского шоссе. Осман-паша бросил в дело две тысячи конных черкесов. С визгом и гиканьем они ринулись на позиции гвардейского полка. Солдаты отбили атаку.

«Мечется Осман-паша, мечется, — подумал Эдуард Иванович. — Ан крепко мы капкан захлопнули. Заставим, заставим Османа пардону просить, саблю отстегнуть. Что и требовалось доказать…»

Иногда Тотлебен задавал себе вопрос: почему Осман-паша после того, как генерал Гурко взял Горный Дубняк и Телиш, не вывел армию, прорвав не укрепленное блокадное кольцо?

На прошлой неделе в Порадиме император, остановив Тотлебена, заметил чуть раздраженно:

— Эдуард Иванович, двадцать дней как вы приступили к задуманной операции. Скоро ли конец?

— Ваше императорское величество, не торопите события. Как записано в Ветхом Завете: «Если Бог за нас, кто против нас?»

Александр пренебрежительно усмехнулся:

— Дорогой Эдуард Иванович, вы настолько сведущи в Библии, что вам не мешало бы вспомнить и другие слова, записанные там же, в Ветхом Завете: «У всякого благоразумного проси совета и не пренебрегай советом полезным».

Повернулся к Тотлебену спиной и, сопровождаемый свитой, молча удалился.

Ох, как много мог бы сказать Эдуард Иванович в тот час, будь на месте императора кто другой, и о никчемности штурмов, и о громадных потерях… А все почему? Промедлили, пропустили Осман-пашу в Плевну, так уж извольте подчинить свою стратегию соответственно сложившейся ситуации…

Вот и главнокомандующий проявляет недовольство им, Тотлебеном, в медлительности обвиняет. Не иначе, государю нашептал…

Эдуард Иванович думает еще о том, что блокада продлится от силы недели две, и гарнизон Плевны капитулирует. Тогда история и рассудит его, Тотлебена, с великим князем Николаем Николаевичем…

В трех метрах от Тотлебена стоял караульный солдат. Эдуард Иванович спросил:

— Какого года службы, братец?

— Третьего, ваше превосходительство.

— Из мужиков? Зовут-то как?

— Так точно, ваше превосходительство, из мужиков. Силантием Егоровым кличут.

— Значит, хлебопашеством занимался. Поди, по земле соскучился, Силантий Егоров?

— Известно, ваше превосходительство, земля, она мать-кормилица.

— Ничего, Силантий, закончим войну, отслужишь срок, домой воротишься.

— Святое дело, ваше превосходительство, хлебушко сеять.

— Оно, братец, так, да и воевать кое-когда надобно. От нынешней войны куда подеваться?

— Это верно заметили, ваше превосходительство, исстрадался здешний народ и без нас не обойдется. А на лютости башибузуков насмотрелись мы.

— Правда, Силантий, правда. На российского солдата у болгарина вся надежда… Добро, солдат, неси свою службу, а мне позволь часок-другой поспать. Прошлую ночь глаз не сомкнул. Как видишь, не всегда генеральской жизни позавидуешь.

— Да уж куда точнее, ваше превосходительство. Однако ни один генерал в мужики не подался.

Тотлебен рассмеялся от души:

— Ты, братец, не про-ост!

Солдат понравился Эдуарду Ивановичу. В комнатке, умащиваясь на деревянной кровати, генерал подумал, что хоть и государь снова торопит с наступлением, он, Тотлебен, не отступит от своего плана. Но что Осман-паша? Его будут пытаться выручить. Весьма возможно, турки перебросят крупный отряд из Разграда к Ямболу и отсюда железной дорогой на Татар-Пазарджик… По данным полковника Артамонова, Сулейман-паша перебрасывает свои бригады от Шипки к Разграду. Уж не замыслил ли он начать наступательные операции по ту сторону Балкан? Тогда его удар будет направлен на прорыв блокады Плевны. Устоит ли Федор Федорович Радецкий?

Как опытный шахматист, Тотлебен мысленно двигал бригады, дивизии в местах возможного наступления. Прикидывал контрмеры неприятеля, взвешивал соотношение сил…

Султан надеется на Осман-пашу, он требует от него любой ценой удержать Плевну, понимая, что от этого зависят последующие боевые действия российской армии.

Подбадривая Осман-пашу, султан своим фирманом присвоил ему титул «гази» — непобедимый.

Эдуард Иванович улыбнулся. Если бы титулы и звания судьбу решали! Положение армии Осман-паши безнадежное. Блокада Плевны завершена. Со взятием Гурко Горного Дубняка и Телиша Осман-паша потерял последнюю связь с Софией и Видином…