Генерал Гурко не жил ради славы и не искал ее. Его подвиги — результат добросовестной армейской службы. Талантливый военачальник, он действовал согласно сложившейся ситуации. Взяв город Тырново, он провел войска в Долину Роз. С Передовым отрядом готов был двинуться на Адрианополь.

У Горного Дубняка и Телиша гвардия под его руководством замкнула кольцо блокады Плевны, положив начало конца группировке Осман-паши.

Анализируя ход боевых действий, Гурко верно оценил тактику Сулейман-паши в Забалканье и у Софии и предложил план, казалось бы, несбыточный — переход российской армии через зимние Балканы. И получив на то добро, начал готовиться.

Он хорошо знал, что армия, какую он поведет в горы, встретит бездорожье, леса и кустарники, заваленные снегом, ущелья и обледенелые скалы и, наконец, сами горы…

Излагая свой путь военному министру, Гурко был уверен, с ним согласятся, у него были веские доказательства.

А еще генерал Гурко понимал ответственность и трудности перехода, сопряженные с физическими и психологическими нагрузками солдат, а потому созвал на совет своих генералов. И хотя заведомо знал, они с ним заедино, они поддержат его, сказал:

— Господа, впереди Балканы! Наш час пробил. О трудностях перехода говорить не буду, вы их прекрасно понимаете, но хочу слышать ваше мнение. — И обвел всех взглядом.

Но они молчали, слушали. Вот невозмутимый генерал, граф Шувалов, любимец солдат; едва слышно постукивает по столу костяшками пальцев генерал Раух; почесывает заросшую сединой щеку генерал Дандевиль и только хитро щурится казачий генерал Краснов. Он и первым нарушил затянувшееся молчание:

— Скажи, Иосиф Владимирович, в чем вина твоя, отчего посыпаешь седую голову пеплом?

— Нет, Даниил Васильевич, не посыпаю я пеплом голову, знаю, у Дунайской армии иного пути нет. Но, может, не нам надо было брать на себя эту ответственную миссию?

— Значит, пусть возьмут на себя другие? — удивился Шувалов, отпрыск знаменитой фамилии. — Не ожидал от вас, ваше превосходительство, таких слов.

— Винюсь, господа, и рад, что мы с вами единомышленники.

— Разве может быть иначе? — заметил Раух.

А начальник штаба сказал:

— Не пройди мы зимой Балканы, летом большой крови пролиться.

Гурко посмотрел на Краснова, тот сказал:

— Спроси об этом солдата, Иосиф Владимирович, и он тебе, не мудрствуя, ответит: коли надо, пройдем! Вопреки наукам пройдем, перевалим!

— Гвардия откроет путь, — сказал Дандевиль. — Повторим подвиг суворовских чудо-богатырей.

В Орхание, где находился штаб Гурко, он жил в домике старой Добринки. Если генерал возвращался на квартиру поздно, то находил на столике кринку молока и лепешку с куском брынзы.

От Такого внимания на душе у генерала теплело, чувствовал материнскую заботу. Утром, покидая дом, низко кланялся старой хозяйке. А она крестила своего постояльца и повторяла:

— Спаси тебя Бог!

И когда генерал уходил, он знал, старуха смотрит ему вслед…

Все дни у Гурко были заняты предстоящим переходом через Балканы. Он предложил этот план и за него нес ответственность. Вместе со штабом Иосиф Владимирович проигрывал возможные маршруты подъема в горы, на кого возложить командование авангардов, кто и как поведет колонны.

С нетерпением ожидал Гурко вызова в штаб Дунайской армии, где должен услышать, получит ли он согласие на зимний переход Балкан…

В тот день, когда пришла телеграмма из Ставки, Гурко пробудился до рассвета. Удивительный сон привиделся ему. Будто он на квартире у баронессы Вревской, в Санкт-Петербурге. О чем они беседовали, Иосиф Владимирович не мог припомнить, как и не увидел ее лицо, сколько не напрягал память, оно расплывалось в тумане…

Декабрь-студень закружил, завьюжил метелями, завалил снегом Шипку. Утро солдатское начиналось с расчистки ложементов, батарей.

Четвертый месяц продолжалось шипкинское сидение, а по-прежнему не улучшилось снабжение: провианта в обрез, еще хуже с вещевым довольствием, и в первую декабрьскую ночь, в разыгравшийся в горах буран, замерзли на посту несколько стрелков. Закоченели, прикрытые снегом. В полках и дружинах стало больше обмороженных. Особенно в дивизии генерала Гершельмана, беспощадно каравшего солдат за нарушение формы. Стрелки роптали:

— Лукавый раб, зверь лютый!

— Отчего не изгаляться, коли сам в тепле? Вона, дымок из землянки вьется.

— Ему ль, немчуре, жалеть солдат российских!

Довелось Стояну со взводом войников сопровождать санитарный транспорт в габровский госпиталь. В сумерках погрузили раненых и обмороженных на двуколки, и ездовые, местные болгары, под уздцы повели лошадей.

Всю дорогу сыпал снег и, покуда добрались до Габрово, раненые и обмороженные оказались под снежным одеялом…

На Шипку поручик с войниками возвратился к утру. Асен растопил в котелке снег, заварил мерзлые плоды шиповника. Пахучий, с едва уловимой кислинкой, кипяток согрел. Укрывшись асеновой сухой шинелью, Стоян заснул. Снился санитарный поезд, снежная пелена и глухие стоны раненых. И Стоян стонал вместе с ними во сне. Заботливый войник Асен несколько раз поправлял на нем сбившуюся шинель, протапливал самодельную, сделанную из жестяного ведерка, печку. Но Стоян ничего не слышал. Ему виделось белое поле припорошенных снегом, замерзших стрелков. Между ними ходил усатый, красновский генерал Гершельман и говорил громко, сердито: «На то и солдат, чтоб погибать за веру, царя и отечество…»

В Главную императорскую квартиру прибыл вызванный с Кавказского театра генерал Обручев.

Александр Второй принял Обручева вместе с Милютиным. Разговор вел стоя, накоротке. Выслушав рассказ генерала о боевых действиях Кавказской армии, император заметил недовольно:

— Недопустимая медлительность, господа, какая имеет место при несогласованности. Прошу вас, Николай Николаевич, тщательно изучить ситуацию на Балканах и на ближайшем военном совете высказать свои соображения на будущее кампании…

Императорский кабинет Обручев покинул вместе с военным министром. По дороге сказал с сожалением:

— Как помните, Дмитрий Алексеевич, мои оперативные разработки боевых действий на Балканах предусматривали быстрое развертывание сил и концентрированный удар, в результате которого мы овладели бы Константинополем и раз и навсегда отделались от Турции и Англии.

Милютин ничего не ответил, перед тем как расстаться, пригласил:

— Не откажитесь, Николай Николаевич, пообедать со мной.

За столом говорили откровенно: знакомы давно и относились друг к другу с искренним уважением. Милютин ценил Обручева не только как крупного специалиста, но и как человека честного, прямого. В свое время, исповедуя революционные взгляды, Обручев побывал в Лондоне, встречался с Герценом и Огаревым, имел связи с Чернышевским и Добролюбовым. И, когда его посылали на подавление польского восстания, отказался категорически.

От репрессий спас Обручева отказ от дальнейшей революционной деятельности.

— Вы, Николай Николаевич, верно изволили заметить, великий князь Михаил Николаевич совершенно не подготовлен для столь большого поста — главнокомандующий Кавказской армией. А нерешительность Лорис-Меликова мне была неведома. Государь изволил высказаться о несогласованности действий, не так ли?

— Я, Дмитрий Алексеевич, имел возможность убедиться в этом лично. Мои разработки операций, кои предусматривали нанесение главного удара по центру и левому флангу аладжинских позиций с одновременным сковыванием правого фланга и выхода в тыл Камбинского отряда, исполнить не удалось, в частности из-за несогласованности и отсутствия одновременной атаки разных колонн, начальники которых не выяснили до конца своих путей и блуждали на местности. На Лорис-Меликове вина. Когда гарнизон Карса пребывал в панике и комендант крепости не мог совладать с ней, Лорис-Меликов промедлил, упустил момент… Уезжая сюда, я оставил Карс в положении осажденной крепости. Инициативу взяли на себя начальники колонн. На их решительность да на солдата российского уповаю, не на Лорис-Меликова, и за имевшие место неудачи на Кавказе не снимаю и с себя доли вины.

— В чем?

— Недостаточно был объективен к назначению Лорис-Меликова командующим главными силами в районе Александрополя. Ох, Дмитрий Алексеевич, кабы знать, где упасть, соломки бы подстелил.

Милютин улыбнулся краем губ.

— Быть вам, Николай Николаевич, третейским судьей между мной и главнокомандующим. Улавливаете суть?

— Догадываюсь.

— Великий князь предлагает отказаться от перехода через Балканы в зимних условиях. Князь Горчаков исходит из дипломатической ситуации. Затяжка войны обернется против нас.

— Дмитрий Алексеевич, вы прекрасно понимаете сложность перехода через Балканы зимой.

— Естественно. Это потребует от армии огромного мужества. Преодолевая упорное сопротивление врага, готовить дороги, которые даже в хорошую погоду труднопроходимы.

— Именно. Однако, Дмитрий Алексеевич, прежде чем высказать свое суждение, мне необходимо изучить вопрос, поговорить с полковником Артамоновым и его болгарской агентурой.

— Прекрасно, Николай Николаевич. Я верю вашему опыту и таланту военного специалиста. Еще исходите из того, что генерал Гурко уже подготовил плацдарм для перехода Балкан.

Пробудился Стоян отдохнувшим. В землянке ни Райчо, ни Асена. Тишина. Постреливают редко. С падением Плевны турки не пробуют атаковать Шипку, лишь гарнизон на Лысой горе иногда проявляет активность.

Взгляд Стояна упал на столик, он увидел письмо брата, обрадовался. Тут же вскрыл его. Василько писал о своем житье, о том, что был ранен и теперь имеет на щеке отметку от турецкой пули. По его словам, рана оказалась пустячной, касательной, он даже полк не покинул, подлечился в своем госпитале.

«Случилось мне познакомиться с любопытным человеком, подполковником Пентюховым, командиром Кавказского конного иррегулярного полка. Его полк состоит из кубанских черкесов, заслужил высокую похвалу. Подполковник рассказал мне много любопытного из боевых действий своих всадников. Однажды на одного из них напали три конных янычара. Всадник по имени Заремук Аутлев перевалился с седла, завис на стременах. Янычары в погоне за легкой добычей погнались за ним. Но Заремук, лихой джигит, отвлек противника и, ловко орудуя саблей, зарубил двух янычар, а третий бросился наутек.

В полк кубанских черкесов турки засылали лазутчиков, они пытались подбить всадников на измену, но те остались верными присяге…»

О боевых действиях отряда Василько написал в этот раз совсем скупо, зато о генерале Лазареве говорил восхищенно. Стоян улыбнулся. У Василька чистая душа, он постоянно был чем-то восхищен, искал и находил себе примеры для подражания.

«У нас в Кавказской армии сейчас идет слава о генерале Лазареве. Он, как и Лорис-Меликов и Тергукасов — армянин, Лазарев воюет решительно. Его отряд бьет Рашид-пашу. Когда подступили к важным Орловским и Базарджикским высотам, Лазарев бросил на врага конницу полковника Малемы и Дербентский полк полковника Кавтарадзе. Высоты были взяты, а генерал Лазарев, выйдя в тыл главнокомандующему Мухтар-паше, заставил его с армией ретироваться к Карсу. Между прочим, я забыл тебе сказать, у Мухтар-паши в советниках ходит англичанин Кемпбел.

Недавно Кавказская армия овладела черноморским городом Сухуми. Покидая его, турки злодейски разрушили его строения.

Да, между прочим, не могу не сказать с гордостью: в успешном окружении и взятии Авлиара, кроме грузин и пятигорцев, активное участие принимали и наши эриванцы…

Пишу торопясь, отправляю письмо с оказией, штабс-капитан нашего полка едет во Владикавказ, а мы выступаем на Карс, куда сейчас стягиваются все силы… И прольется кровь российского солдата…

Много ль мы, Стоян, знали о Карсе? Библейское предание, как жили в этом горном краю сыновья Адама и Евы — Каин и Авель, один хлеб растил, другой скот пас. В гневе Каин убил Авеля…

Да из истории, что в X–XI веках здесь находился центр армянского Карского царства…

Бабушка тобой недовольна, считает вертопрахом. А я тебя одобряю и обнимаю…»

Откуда знать солдатам, что за человек появился на перевале. Не военный, однако в шинели и папахе. Ходил не торопко, пуль не опасался, все приглядывал. То там постоял, то в ином месте. Частенько у пикетов задерживался, рисовал что-то.

Иногда появлялся с генералом Столетовым, но чаще с поручиком из ополчения.

И невдомек солдатам, что видели они знаменитого художника Верещагина, чьи картины о Шипке и Плевне вскоре расскажут о мужестве российских воинов.

Поручику Узунову по счастливой случайности не только довелось сопровождать Василия Васильевича, но и жить с ним те несколько дней, что Верещагин провел на Шипке…

Вызвал Стояна генерал Столетов. Зачем, поручик не гадал, может, в Габрово пошлет, может, еще какое задание поручит.

В штабной землянке сначала не заметил постороннего, тот как-то в тени сидел. Генерал представил:

— Наш гость, художник Василий Васильевич Верещагин, приехал к нам после ранения из госпиталя.

Стоян посмотрел с любопытством. Имя известное, картины Верещагина на выставке смотрел с удовольствием. Сказал об этом, Верещагин и Столетов улыбнулись.

— Стоян Андреевич, я предложил Василию Васильевичу разделить со мной кров, но он отказался, зная об отъезде капитана Николова, предлагаю вам приютить Василия Васильевича и при необходимости сопровождать его…

Художник оказался немногословным и неприхотливым. Делал эскизы, не замечая перестрелки, ходил по позициям с этюдниками, всматривался. Верещагин показался Стояну спокойным, даже несколько медлительным. Лишь однажды увидел он художника во гневе, когда тот ужинать отказался.

— Сыт! А еще более сыт от наглости и цинизма генерала Гершельмана. Вы знаете, Стоян Андреевич, как он ответил на мои слова, что мы нередко губим солдат по вине нерадивости и казнокрадства интендантов, и подчас неспособности высших военных чинов? «Вы, — говорит Гершельман, — беретесь судить о вопросах, в которых некомпетентны. И вообще, ваша живопись противозаконна. Вы порождаете отвращение к военным действиям, рисуя ужасы войны». Я, Стоян Андреевич, покинул генерала Столетова, даже не попрощавшись. Завтра, когда я уеду, извинитесь, пожалуйста, от моего имени перед Николаем Григорьевичем. Он очень приятный и думающий генерал.

— Непременно, Василий Васильевич, выполню ваше поручение. Тем паче, я поклонник вашего таланта.

— Благодарю. Вы действительно видели мой туркестанский цикл?

— Мы ходили с братом, и я не разделяю мнение генерала Гершельмана.

— У вас есть брат?

— В Кавказской армии.

— А мой погиб недавно здесь, на Балканах.

— Извините.

— Именно в память о нем и тысячах павших солдат я мечтаю сделать цикл балканских картин. Пока набрасываю эскизы… Я отъезжаю в отряд Скобелева. Знаете, Стоян Андреевич, питаю к этому молодому, но безумно отчаянному генералу личную симпатию.

— Мне довелось его видеть на переправе через Дунай, под Систово. Поражен его храбростью.

— Неуемной, я бы сказал. Легенд о нем наслышался. Хочу видеть его в боевой обстановке и непременно с солдатами.

Плевна развязала руки. Стотысячная армия ждала дальнейшего броска.

Погода не баловала. Морозы сменялись дождями, грунтовые дороги превратились в сплошное месиво, а в горах снежные завалы и гололедица делали Балканы совершенно непроходимыми.

В Порадиме, где расположилась Главная императорская квартира, — скопление воинских частей, конвой лейб-гвардии, казачьи сотни, всевозможные склады, квартира свиты государя.

Накануне военного совета Александр Второй внимательно ознакомился с докладами военного министра и Обручева. Оба настоятельно рекомендовали начать боевые действия немедля, не дожидаясь весеннего тепла…

Император задумался. Серые, чуть навыкате глаза недвижимо уставились на висевшую карту Балкан. Сегодня Порадим покинул цесаревич-наследник. Из его доклада можно полагать, что в районе Руйшукского отряда турки ничего не готовятся предпринимать, а вот по данным разведки в районе Софии Порта концентрирует силы… Доводы Милютина и Обручева Александр посчитал убедительными.

Передышка равна тактике выжидания. Она означает возможность турецкому командованию произвести перегруппировку, подтянуть резервы и оказать наступавшей Дунайской армии активное сопротивление.

С другой стороны, Османская Порта непременно заручится поддержкой не только Англии, но и европейского содружества. Бисмарк и Андраши своего не упустят, в чем канцлер Горчаков убежден. Они потребуют заключить мир с Турцией на невыгодных для России условиях, отказавшись предоставить Болгарии политическую независимость…

Вызвав флигель-адъютанта, император сообщил о своем намерении созвать на 18 декабря военный совет.

— Уведомьте главнокомандующего, военного министра, князя Карла, генералов Тотлебена, Непокойчицкого и Обручева…

За большим овальным столом, заваленным картами, на резных стульях расселись члены военного совета. А в приемной в ожидании возможного вызова генералы свиты и начальник разведки армии полковник Артамонов с портфелем, хранящем агентурные данные и списки болгар-проводников, которым известны проходы через Балканы…

Доклад главнокомандующего пестрел цифрами потерь, расчетами о необходимости пополнений, ссылками на отсутствие дорог и опасность, какая ожидала армию при переходе через Балканы в зимних условиях.

— Ваше величество, я говорю вам сейчас не столько устами главнокомандующего, а как царствующему брату. Опыт Шипки убеждает, зима не лучший союзник наступающей армии в горных условиях. И фельдмаршал Мольтке, насколько мне известно, тоже убежден: в зимнюю пору Балканы для крупных воинских соединений непроходимы.

— Ледоход на Дунае создал дополнительные трудности, ваше величество, — вставил Непокойчицкий. — Нарушено снабжение армии.

Александр вспылил:

— Я никогда не верил вашему товариществу, коему вы отдали все поставки. В их жульничестве мы убедились воочию: солдат кормят прескверно, а деньги тают с неимоверной быстротой. Если снабжение армии повлияет на планы наших дальнейших операций, я создам следственную комиссию и отыщу виновных.

Непокойчицкий побледнел, подбородок затрясся.

— Ваше мнение, Дмитрий Алексеевич? — Александр посмотрел на Милютина.

Военный министр поднялся:

— Ваше величество, не возражаю, главнокомандующий прав, трудно перейти Балканы зимой, но считаю необходимым освободившуюся после Плевны армию немедленно бросить в наступление. Тем паче, генерал Гурко с гвардией уже на марше к Орхание. Убежден, бросок через Балканы и дальнейшее продвижение к Адрианополю — единственное решение проблемы. Если позволите, генерал Обручев изложит тактические соображения.

Александр кивнул. Обручев встал.

— Полностью разделяю мнение военного министра, считаю план генерала Гурко вполне обоснованным. Тем не менее, вопреки германскому фельдмаршалу Мольтке, я предлагаю на ваше усмотрение следующие наброски плана. — Указка в руке Обручева коснулась Софии и заскользила вдоль Балкан. — Необходимо начать прежде всего движение правым флангом — разбить Шакира, рассеять или пленить вновь формирующуюся армию в Софийско-Ихтиманском районе и затем движением на Филиппополь и по южному склону Балкан заставить турок очистить проходы, а в случае упорства атаковать их одновременно с фронта и с флангов.

— Считаю мысли генерала Обручева заслуживающими внимания, — сказал Александр. — Такое наступление дает возможность включиться в кампанию сербам, а очистив Софийский район и овладев центральными проходами, провести армию к Адрианополю.

— Ваше величество, — снова сказал Обручев, — кроме отряда Гурко, коий перейдет через Балканы в районе Араб-Конака и, заняв Софию, двинется южнее Балканского хребта, у Трояна и Шипки перейдут через Балканы отряды генералов Карцева и Радецкого. Как и генерал Гурко, общим направлением у них будет наступление на Адрианополь и Константинополь.

— Исходя из прошлого урока, вслед за вышеупомянутыми отрядами необходимо двинуть через Балканы общий резерв, — вставил Милютин.

— Николай Николаевич, как вы мыслите наступление на Шипку и Шейново? — спросил главнокомандующий.

— Для этого предусмотрены фланговые удары по армии Сулейман-паши двух колонн. Правую поведет генерал Скобелев, левую генерал Святополк-Мирский.

— Вы уверены в успехе? — обратился к Обручеву Непокойчицкий. — Не будем ли мы топтаться на перевалах, как Сулейман-паша?

— У нас, Артур Адамович, двойное превосходство в солдатах и вчетверо больше пушек. Ко всему не забывайте доблесть и мужество российского солдата. Наконец, у нас проводники-болгары и помощь населения.

— Я думаю, военный министр и генерал Обручев достаточно продумали план наступления, — заметил Тотлебен. — У меня лично он не вызывает сомнения.

— Если государь за зимнюю кампанию, то мне приходится согласиться, — подал голос великий князь. — В деталях главный штаб уточнит.

Непокойчицкий закивал.

Император поднялся:

— Итак, господа, принимаем. — Повернулся к великому князю. — Передайте генералу Гурко: на него и гвардию полностью полагаюсь.

Широкие проспекты аристократического Санкт-Петербурга, каналы и каменные арки мостов, прямой, украшенный дворцами и особняками, сияющий витринами магазинов и ресторанов шумный Невский, великолепные соборы и Летний сад с мраморными скульптурами, Александровский столп и Зимний…

Но был и рабочий Петербург. Петербург заводов и фабрик, бараков и задворок, трактиров и кабаков, Петербург работного люда.

Декабрьским студеным утром на Патронном заводе в Санкт-Петербурге случился взрыв. Убитых вынесли на снег, раненых увезли в больницу. На Патронном остановили работу. Взрыв потряс рабочую окраину столицы. Хоронить погибших собрался работный люд Санкт-Петербурга. Запруженными улицами до самого Смоленского кладбища на руках несли рабочие своих товарищей.

Молча наблюдали процессию наряды полицейских и жандармов. И даже когда у могил ораторы говорили о тяжкой доле работного люда и желаемой свободе, не осмелились разогнать демонстрантов…

Когда об этом стало известно в Главной императорской квартире, Александр Второй высказал явное неудовольствие действиями департамента полиции и жандармского корпуса.

— Сей гнойник, — заявил царь, — необходимо было вскрыть хирургическим скальпелем, дабы зараза не распространялась вглубь и вширь. Впредь загонять скот в хлев надлежит нагайкой. Мало — оружием. Беспощадно. В России рабочих рук достаточно. Сие передайте Николаю Владимировичу Мезенцеву. Он шеф жандармов и начальник Третьего отделения. Надеюсь, к моему возвращению в Петербург жандармы и полиция проявят пристрастие в наведении порядка в государстве. Передайте Николаю Владимировичу, я требую покончить с деятельностью нигилистских организаций «Земля и воля» и «Народная воля», ареста их членов и суда над ними. И еще, господа, в Болгарии, нам известно, есть весьма подозрительное и противоестественное общество «Молодая Болгария». Дабы не допустить до смуты и речей крамольных, кои на умы российские воздействовать смогут, я повелел учинить догляд за поведением не только российского люда, солдат и офицеров, но и общества болгарского, поручив сие князю Владимиру Александровичу Черкасскому, а ему в подчинение снарядил особый отряд жандармов. Однако мне стало известно, некоторые офицеры недоброжелательно относятся к столь важному и нужному учреждению, коим руководит князь Черкасский. Владимир Александрович жаловался на начальника разведки Артамонова. Передайте полковнику мое неудовольствие.

Пожалуй, давно не чувствовал генерал Гурко такой удовлетворенности, как в тот день, когда возвратился из штаба армии. Накануне его вызвали и Иосиф Владимирович, предчувствуя, о чем пойдет речь, немного волновался. Знал: должна решиться судьба его плана, отстоит ли военный министр переход через Балканы, поддержит ли Обручев, да и согласится ли император? А может, великий князь убедит брата и тогда отложат все на лето…

Но на военном совете генерала Гурко поддержали и Милютин, и Обручев, и Тотлебен. И тогда главнокомандующий сказал, что он не против, хотя и считает затею эту рискованной. Не попадет ли армия, спустившись с гор, в мешок Сулейман-паши? Однако, если совет высказывается «за», ему приходится согласиться… Военный министр говорил убедительно, он повторил те же слова, какие высказывал Гурко: об укреплении турками Софии, о возможности второй Плевны…

Весомый аргумент был и у присутствовавшего на совете канцлера Горчакова. Европейская дипломатия, говорил он, подает голоса в защиту Оттоманской Порты, а западная печать внушает, что зимние Балканы непроходимы, Россия, де, эту войну проиграет…

Великому князю, главнокомандующему, нечего было возразить и он сказал, закрывая совет, что государь принял план зимнего перехода Балкан и Гурко будут приданы гвардейские части, освободившиеся под Плевной: 3-я Гвардейская дивизия генерала Каталея, весь 92-й армейский корпус генерал-лейтенанта Криденера…

Цокот копыт скакавшего позади Гурко конного конвоя не отвлекает генерала от мыслей…

Вместе с начальником своего штаба Нагловским Иосиф Владимирович заранее определил порядок прохождения колонн, не одну рекогносцировку провели на местности, выслушали проводников-болгар. Знали: турки охраняют проходимые тропы, потому и принял Гурко решение подниматься непроходимой дорогой, где турецкое командование не ждет их. Русские войска будут действовать в обход неприятельских укреплений, спустятся в долину и выйдут в тыл линии Шандорник — Араб-Конак, отрежут турецкие войска от Софии и Филиппополя…

Обдумывая все до мельчайших подробностей, советуясь со своими генералами и командирами соединений, Гурко не забывал и того, что переход связан с физическим и психологическим напряжением. Солдатам придется на руках нести орудия и зарядные ящики, а спустившись с гор, опрокинуть врага, разгромить его. Но Гурко убежден: гвардия, которую он поведет через Балканы, преодолеет эти трудности…

А еще Иосиф Владимирович уверен: ему помогут местные болгары.

В Орхание Гурко остановил коня у маленькой, врытой в землю церквушки, больше напоминавшей часовни, какие стоят в центральной части России, сошел с лошади.

Передав повод денщику и сняв папаху, вошел в храм. Горела свеча перед образами. Иосиф Владимирович перекрестился. В памяти предстала небольшая церковь в его могилевской деревне… Очнулся от тихого участливого голоса:

— У господаря генерала есть заботы?

Перед Гурко стоял старик священник в черной, потертой рясе, с медным крестом на груди и бархатной скуфейке, из-под которой выбивались седые волосы.

— Святой отец, — Гурко поцеловал жилистую руку священника. — Я к вам со своими заботами.

— Скажи их мне, сын.

— Русские солдаты, отец, встали перед горами. Им надо перейти их. Говорят, это неодолимо, но русским солдатам необходимо быть в Забалканьи зимой во имя свободы болгарского народа, во имя веры Христовой.

— Сын мой, — тихо ответил священник, — болгары видят в России свою мать-освободительницу, а в русских солдатах братушек. Когда вы начнете подниматься в горы, мы придем вам на подмогу.

— Спасибо, святой отец, иного ответа не ожидал от братьев-болгар. Молись, отец, за победу российского оружия…

Гвардия дислоцировалась в Ловче, Эски-Варкаче и окрестностях.

Ровные ряды палаток, артиллерийские дворики 2-й Гвардейской артиллерийской бригада полковника Сиверса и коновязи, фуры обоза, санитарные двуколки и полковые кухни.

Гвардейцы получали недельный паек сухарей, мылись в банях, переодевались в чистое белье, полковые священники служили молебен.

За ротами закрепили по орудию, выдали лямки. Гвардейцы пошучивали:

— Ну-те, братцы, где кони не вытянут, российский солдатик сдюжит.

Зарядные ящики и фуры, дабы не служили помехой, велено оставить, снаряды раздали по рукам.

В горнице приземистого кирпичного дома Гурко излагал перед подчиненными генералами предстоящую диспозицию. Иосиф Владимирович ходил по горнице, говорил собранно, лаконично.

Иногда приостановится, бегло окинет взглядом присутствующих: вот бессменный боевой товарищ, командир 1-й Гвардейской кавалерийской дивизии генерал Раух, а с ним рядом любимец солдат, командир 8-й Гвардейской дивизии генерал Шувалов…

Ход мыслей прервал вошедший начальник штаба Нагловский. Сказал, обращаясь к Гурко:

— Ваше превосходительство, телеграмма от главнокомандующего, начался штурм Плевны.

Иосиф Владимирович истово перекрестился, а в горнице вздох и радостные голоса:

— Слава тебе, Господи!

— Теперь у нас руки будут свободны…

— Господа, — Гурко возвратил присутствующих к прерванному заседанию. — Господа, — снова повторил он. — Теперь, когда у Дунайской армии развяжутся руки, ее задача — начать активные действия. — Гурко остановился, разгладил раздвоенную бороду. — И первыми начнем их мы. Наша цель — выйти к Софии, овладеть ею. В дальнейшем, повернув на восток, продвигаться вдоль южного склона Балкан и отбросить турок от Шипки… Неприятель ожидает от нас лобового удара по араб-конакским позициям, здесь он изготовился, а мы предпримем обходной маневр. Однако, господа, обход араб-конакских позиций правым флангом чреват опасностью. Турки отойдут к Софии, и тогда может повторится Плевна. Мы избрали левофланговый маневр. Наш штаб, избрал для перехода Балкан движение тремя колоннами, соблюдая следующий порядок. — Гурко выждал паузу, посмотрел на присутствующих, заговорил: — Авангард поведет генерал Раух. Он выступает к Врачеша по старой софийской дороге. Сегодня она представляет не больше чем пешеходную тропу, поднимается на перевал, обходит противника, спускается к селению Чурьяк, в долину Софии и Елешнице…

За авангардом двинется колонна генерал-лейтенанта Каталея. Она пойдет по той же дороге, что и авангард.

Правая колонна генерал-лейтенанта Вельяминова выступит у Врачеша и начнет восхождение на гору Умургач, а отсюда спустится к деревне Желяево…

Отдельная Этропольская колонна генерал-майора Дандевиля выступает через Баба-гору к деревне Буково…

Отряд генерала Шувалова — у Араб-Конака; принца Ольденбургского — против горы Шандорник; генерал-майора Брюка на Златицком перевале должен оставаться на занимаемых позициях и сильными демонстрациями отвлечь неприятеля, его внимание, в то время как движение колонны создаст видимость, что именно там будут переправлены главные силы.

Между тем, господа, основные войска двинутся на правом фланге. Я со штабом буду следовать за авангардом генерала Рауха, впереди колонны генерала Каталея…

Всем ли понятна общая диспозиция колонн? — И, дождавшись, когда стихнут голоса, Гурко продолжил: — Итак, когда известна общая картина движения войск через Балканы, уведомляю, какие силы входят в состав колонн. Генерал Раух, в распоряжении вашего авангарда тринадцать батальонов, одиннадцать сотен и двадцать орудий. С вами последует и генерал Карлов. При нем восемь батальонов, пять сотен и шестнадцать орудий…

Генералы, чьи имена называл Гурко, поднимались, слушали внимательно.

— Генерал Карлов ведет эшелон из девяти батальонов и восьми орудий. Вам двигаться к Стольнику…

…Общее командование главными силами возлагаю на начальника 8-й Гвардейской пехотной дивизии генерала Каталея. Ваше наступление, генерал, как я уже упоминал, обеспечивается поддержкой справа колонной генерала Вельяминова…

Вам, генерал Криденер, приданы отряды генералов Шувалова, Блока, Шильдер-Шульднера и принца Ольденбургского. Общая численность вашего отряда тридцать пять пехотных батальонов, тринадцать эскадронов, две казачьи сотни при восьмидесяти шести орудиях. Задача — сковать турецкие войска у подножия выходов Златницкого перевала, демонстрируя с фронта араб-конакские позиции…

Заглушив последние слова генерала, с песней, присвистом прошел улицей пехотный батальон, Иосиф Владимирович замолчал, прислушался, хорошо поют егеря. Мысленно предоставил себя молодым батальонным. Вздохнул. Было ли это? Как быстро промчались годы… Встряхнулся, посмотрел на генералов. Интересно, догадались ли они, о чем он думал? Заговорил:

— Господа, предлагаю на ваше усмотрение следующее наставление. — Гурко надел очки и, взяв со стола лист, принялся читать: — При всех предстоящих столкновениях с неприятелем вверенного мне отряда предписываю действовать густыми стрелковыми цепями, поддержанными несколькими линиями ротных колонн. Вообще избегать действий густыми глубокими колоннами, а стараться применять тонкий слой. На подготовку атак огнем обратить серьезное внимание. Турки не любят обходов, а потому при всякой возможности пользоваться обходами и охватами флангов. На применение к местности обратить серьезное внимание. Патроны беречь, помня, что зарядных ящиков с нами не будет… Самым наистрожайшим образом преследовать самовольное открытие огня в частях. Огонь должен быть вполне в руках начальников…

Начало смеркаться, когда Гурко закончил совещание. Генералы разошлись, и Иосиф Владимирович, надев шинель и фуражку, вышел во двор. У ворот топтался один из болгар-проводников, молодой парень в коротком латаном кожушке, старой каракулевой папахе и кожаных поршнях на ногах.

— Не собьешься ли с пути, Методи? — окликнул парня Гурко. — Зима и дорога трудная.

— Нелегкая, генерал, — повернулся болгарин. — Но не собьюсь. Сколько раз хаживал с дудкой. Очи завяжите, проведу братушек.

Иосифу Владимировичу понравилась уверенность парня.

— Спасибо, Методи, однако не только нам стараешься, отечеству своему служишь.

— У меня, господин генерал, по всему к туркам свой счет имеется. Они моих родителей убили.

— Много, много бед творили злодеи османы в Болгарии, и Россия это знает. Потому пришла к вам российская армия. Чуть повременив, предложил: — Пойдем, Методи, поужинаем.

Составляя диспозицию движения колонн, Гурко старался учесть трудность перехода — горы, снега, гололедица, тропы, нависшие над ущельями. Но все трудности, какие ожидали войска впереди, нельзя было предусмотреть. И не случайно военные теоретики, в том числе и Мольтке, были убеждены, зимой балканские горы для большого количества войск непроходимы.

Но генерал Гурко дерзнул пойти наперекор этим убеждениям. В назначенный день, когда войска должны были выступать, с вечера мороз неожиданно отпустил и пролил дождь. Земля враз разбухла, сделалась липкой, образовались хляби.

— Эка напасть, — сокрушались солдаты.

К рассвету дождь сменился снегом, Нагловский посмотрел на Гурко. Тот сказал:

— Велите начать марш…

День еще не начался, но авангард уже выступил. Съехав на обочину, Иосиф Владимирович провожал колонну. Полки шли побатальонно, поротно. Играли трубы, били барабаны. Семьдесят тысяч солдат российской гвардии двинулись в беспримерный поход через зимние Балканы. Опережая всех, ушли саперы. Болгары в белых бараньих тулупчиках и бараньих тапках шли обочь дороги, подминая снег и грязь. Завидев русского генерала, они остановились, поздоровались нестройно. От толпы отделился крепкий дедко, поклонился:

— В помощь тебе, из Ловчи.

Гурко улыбнулся, довольно погладил рыжую бороду:

— Спасибо, братцы. Премного благодарен. Идите с саперами, расчистите путь для армии.

Болгары заторопились, а вслед им понеслось напутствие стрелков:

— Вы нам дорогу-то проложите!

Ушли болгары, и Гурко тронул коня. Чавкала грязь под копытами, а солдаты переговаривались:

— Эт-ко, декабрь, а мороз легкий забрал!

— К полудню ударит, скользить будем!

И угадали. Еще и полдень не настал, как подуло с севера, погнало порошу и не замедлил мороз. Пороша колючая секла лицо, а ветер обжигал…

Силантий Егоров накануне в бане вымылся, веничком молодое тело постегал, отдохнул и теперь шагал легко. Был Силантий велик ростом, оттого и в гвардию его зачислили.

Вспомнился Егорову ночной разговор с Тотлебеном, когда он на посту у штаба стоял. Посмеялся солдат странности генеральского вопроса, соскучился ли он по земле. Ну как можно не тосковать по проложенной борозде, по первым всходам сжатой ржи, связанной в снопы? Ему ли, барину, понять, как стучат цепа на току и сквозь колючую пыль пахнет зерно…

А воевать что, он, Егоров, и повоевать сумеет, коли за правое дело…

В три часа день к вечеру клонился, а половина колонны авангарда Рауха еще как следует не втянулась в гору.

Пройдя ущельем верст шесть, Гурко сошел с коня и оказался в окружении штаба и командиров частей. Отсюда тропинка круто забирала вверх. Все здесь — шоссе, дорога, все тропинки были запружены орудиями, зарядными ящиками, толпились солдаты. Командиры частей окружили Гурко, жаловались на трудности подъема.

— Лошади не потянут, — оправдывался полковник Сивере. — Дорожка скользкая, пешему не взобраться, а каково артиллерии?

Гурко сказал, что отрезал:

— Выпрягите лошадей, люди вытянут. Солдат российский гору одолеет!

Орудия тянули медленно, Гурко торопил, посылал к Рауху записки, требовал ускорить движение. Объехал стороной солдат, тянувших пушки. Они подбадривали друг друга, отпускали соленые шутки.

К солдатам спустился генерал Раух, раздался его хриплый голос:

— Почему загородили дорогу? Где командир батареи?

Появился командир батареи, закричал:

— Что приостановились? Тяни ее!

Подъехал Гурко, соскочил с коня:

— Ребята, братцы, поднажмите, за вами другие следуют. Не задерживайте!

И взялся за гужи.

— Тяжело, ваше благородие. Мы уж сами…

К темени, а темнело в горах удивительно быстро, выбились из сил. Козловский полк, тащивший орудия авангарда, остановился. И тут же Гурко отдал распоряжение на привал.

Генерал присел у казачьего костра. Отсюда дорога вела к перевалу. К Гурко подходили ординарцы, докладывали о продвижении колонн. Неутешительные известия от Вельяминова, путь тяжел для орудий.

— Дмитрий Степанович, — сказал Гурко, — Раух с авангардом продвигается до крайности медленно, как бы турки не пронюхали о нашем восхождении. Избави Бог, засядут в проходах. Подымайте здесь, а я наверх, к Рауху…

Чем выше к перевалу уходил авангард, тем труднее становился путь. Горы в заснеженном лесу, крутой подъем, сузившаяся местами до тропы дорога, гладкая, как зеркало, и скользкая, как каток.

Кони не держали орудия, и они откатывались назад. По ротам разнеслась команда:

— Принять лямки в руки!

И снова впряглись, потащили. Ноги разъезжались на льду, канат обжигал ладони, руки кровоточили. Пройдут солдаты несколько шагов, подложат камни под колеса, отдохнут и снова за лямки.

Не заметили, как подъехал Гурко, с коня долой, за канат взялся.

— Устали, братцы, вижу. Тяжкий переход, но вы русские солдаты. А впереди, братцы, конец пути, победа и отдых!

— Ребята, генерал с нами! — зашумели солдаты. — Раз, два, нажми!

— Ваш благородь, отойди. Не изволь беспокоиться, сами вытянем.

— Преображенцы, слушай мою команду! — раздался голос ротного. — Первый взвод, руби во льду насечки, сбивай с дороги камни!

Ноги по насеченному льду скользили меньше. Пошли веселее. Дорога потянулась над заснеженным ущельем.

— Стерегись! — передавал один другому об опасности.

Стемнело. По колонне объявили ночевку. Солдаты падали от усталости, батарейцы крепили орудия, ротные назначали караульных.

Гурко обходил лагерь, подбадривал:

— Братцы, потерпите маленько, до вершины доберемся, а тем внизу, турки. Мы их в штыки, вот и согреемся. Вы гвардия!

— Скорей бы, ваше благородь. В бою оно завсегда жарко.

На краю леса, у самой дороги, разбил палатку генерал Краснов. Увидев Гурко, зазвал:

— Заходь, Иосиф Владимирович, разносолами не угощу, но саламатины холодной поешь.

Ветер крепчал. Его порывы рвали палатку. Стужа гуляла, выла в ущелье. Деревья гнулись, трещали.

Гурко сел, снял папаху.

— Уморился, Иосиф Владимирович, подъем-то не из легких. У меня, эвон, коленки от усталости дрожат.

Краснов хитро прищурился, крутанул ус.

— Счас бы, ваше превосходительство, в станицу, да с бабой на сеновал, враз бы согрелся… А скажи, Иосиф Владимирович, откуда бы и сила взялась.

Поморщился Гурко.

— Умерьте свой пыл, Данил Васильевич.

Краснов понял: Гурко шутку не принял, поменял тему разговора.

— Сказилась погода, — покачал головой старый казачий генерал.

— Нелюбезны Балканы, — согласился с ним Гурко. — Авось к утру поутихнет.

К рассвету ветер начал спадать, и Гурко поднялся.

— Спасибо, Данил Васильевич, пора выступать…

Силантий Егоров примостился под корневищем разлапистого дерева, заснул. Сначала было холодно, морозно, но потом вроде угрелся, сделалось тепло. А когда будить его стали, насилу растолкали. Кто-то из солдат сказал:

— Еще бы маленько и замерз бы Егор…

Солдаты на ходу грызли сухари, ругали мороз, ветер. Брались за лопаты, расчищали дорогу от снега. Тащили орудия, они не проходили между деревьями, и тогда в ход шли топоры.

Выбиваясь из сил, падали тут же.

— Поднимайтесь, ребята, — кричали и просили ротные, — ненароком обморозитесь, а то и замерзнете!

И солдаты вставали, брались за лямки, тащили орудия. А вдали, где-то далеко-далеко синели в снеговых шапках вершины гор.

Конь под Гурко покрылся белым налетом. Генерал спешился, повел коня в поводу. О солдатах подумал: тяжело им в гору, а каково на спуске будет…

Увидел, несколько козловцев костерок соорудили, хворост не горит, дымит. Подошел. Солдаты замолчали.

— Передохнули, ребята?

— Ваше высокоблагородие, сейчас двинемся. Вот только уяснить хотим, откель у турка зловредность этакая? Поди ж ты, сколь славян под себя заломал. Его бьют, а ему все неймется? — спросил бородатый козловец, опираясь на ружье.

Гурко не стал требовать от солдат прекратить разговоры, решил коротко пояснить:

— Начало тому лет триста, когда турки византийскую империю захватили, а ее столицу Константинополь в Стамбул переименовали, православные храмы в мечети переделали. С той поры византийская империя стала турецкой империей и турки покоряют славян на Балканах. Власть их на татар крымских распространилась. Татар они на Русь насылают. А с той поры, когда Екатерина Великая степи причерноморские к рукам прибрала и города строить начала, Николаев, Одессу, Екатеринослав, а потом и Крым завоевала, Севастополь, построила и флот Черноморский, турки совсем озверели, силой хотят вернуть все, а славян на Балканах притесняют.

— Ниче, ваше благородие, мы им шею накостыляем, — сказал бородатый солдат.

Другой солдате нахлобученной по самые глаза шапке голос подал:

— Да еще туда доберись, он эвон за какой горой прячется.

— Доберемся, — уверенно произнес бородатый и скомандовал:

— Пошли, братцы!

Держа коня в поводу, двинулся и Иосиф Владимирович. И теперь уже сверху слышался его голос:

— Не отставай, ребята!

И еще одна ночь бессонная, морозная. А утром снова подъем и дорога еще сложней. И голоса ротных:

— Руби во льду насечки, сбивай с дороги камни!

Подъехавшему Краснову Гурко сказал:

— Воистину, Данил Васильевич, человек предполагает, а Господь располагает. Думали, в сутки управимся, ан, орудия задержали, в трое суток едва управимся…

За полдень поднялись к вершине. Лес закончился. Вокруг, куда ни глянет Силантий Егоров, снега и горы.

Здесь, на вершине, ветер совсем взбесился, будто и шинелишки на тебе нет, пронизывает насквозь.

Генерал Раух торопил авангард. Проводники утверждали: быть метели.

Спуск крутой, безлесный, оказался еще труднее подъема. Дабы притормозить орудия, солдаты разбивались на группы, цеплялись за колеса. Появились болгары, становились рядом с орудийной прислугой, принимали пушки на себя.

Генерал Раух с лицом обмороженным, с потрескавшимися губами, доложил Гурко.

— Есть замерзшие, Иосиф Владимирович. — Чуть погодя промолвил: — На такое можно решиться раз в жизни.

Гурко посмотрел на Рауха:

— Генерал, потрите щеки снегом… — И тут же попросил: — А установите вон на той горе орудие, выпустите несколько гранат по скопление турок внизу…

От Шувалова появился адъютант:

— Орудие в пропасть сорвалось, двух солдат за собой потянуло.

— Господи, — мысленно молился генерал, — на правое дело идут воины, прости их, Боже, и вдохнови… Дай им силы…

Первыми к ночи в Чурьяк вступили преображенцы и заняли выход в долину Сессии. Остальные силы авангарда, занесенные начавшейся метелью, ночевали на перевале и подтянулись в Чурьяк лишь на следующий день. Сам генерал на своей каурой лошаденке, облепленный снегом, простуженным голосам подбадривал солдат:

— С Богом, ребятушки! Во славу Отечества, вперед!

А что же Европа?

Европа на какое-то время онемела, пытаясь ставить под сомнение это известие.

Европа была в шоке.

В Австро-Венгрии заговорили, что пора ввести войска в Боснию и Герцеговину.

А в Великобритании потребовали взять под защиту Оттоманскую Порту и усилить британский флот в Средиземном море.

Франция, опасаясь гренадеров прусских, молчала, будто и нет у нее своей политики на Черном море.

И только Бисмарк, этот железный канцлер, узнав, что российская армия двинулась в зимнее наступление через перевал, выколотив трубку о подошву своего кованого сапога, изрек философски:

— С этими россиянами не соскучишься. Для Оттоманской Порты пробил час.

И, окликнув слугу, велел готовить охотничьи доспехи, на что хитрый баварец съязвил:

— Не далее как на прошлой неделе я слышал иное: «Русские не перейдут Балканы зимой».

— Продолжай, Курт, продолжай, смелее.

— И еще: «Если турки ум не растеряли, они имеют время собрать армию для контрудара».

— Не совсем точно, Курт. Я еще высказал сомнение, имеют ли турки ум. — Потом поднес тяжелый кулак к красному носу слуги. — Не умничай, Курт, забудь прежнее, истина сегодня! — крутанув большой головой, крепко сидящей на толстой шее, Бисмарк добавил: — Я не знаю другой такой страны — загадочной и таинственной, как Россия. И не доведи Бог Германии мериться с ней военной силой.

В Чурьяк Гурко со штабом прибыл вслед за козловцами и казачьей бригадой. Ни словом не упрекнув начальника колонны за задержку, убедился лично, вины Рауха в том нет, солдаты сделали все, что могли. Иосиф Владимирович велел немедленно выслать в Негошево для прикрытия выхода из Чурьякского ущелья Преображенский полк, а Козловский — в Потоп.

Нарядив офицера связи с пакетом к главнокомандующему, Гурко стал ждать сведений от других начальников отрядов.

Сообщения поступали неутешительные. Преодолев Умургачевский перевал, правая колонна хотя и заняла Желяву и Буково, но ценой великих потерь. И не в бою — османы даже не пытались оказать сопротивление — ненастье едва не погубило архангелогородцев.

Генерал Вельяминов рапортовал: «Едва выступили с бивака, полил дождь. Шинели промокли, отяжелели… Дорога на перевал перешла в узкую заснеженную тропу. Колонны растянулись в длинную цепь, дождь сменился морозом и ветром, шинели сковало в железо. Отдать распоряжение о привале, дабы солдаты обсушились у костров, не мог. Колонна не обеспечена топорами, а лес крупный, буковый. Еще хуже было на вершине. Сбились с пути, снег заметал следы… Спасли болгары, они явились на помощь, вывели на тропу, увезли обмороженных…

Не обрадовало и сообщение начальника левой колонны генерала Дандевиля. Не дойдя до перевала, он, в силу ненастья и бездорожья, дал приказ возвращаться на исходные позиции…

Немного утешили Иосифа Владимировича преображенцы и козловцы. После небольшой стычки Преображенский полк занял Негошево, а Козловский вступил в Потоп и Телешкину.

Обогнав преображенцев, казачья бригада вырвалась на Софийское шоссе, парализовав передвижение турецких обозов.

В штабе генерала Гурко срочно пересматривались прежние диспозиции. В помощь преображенцам на позиции у Негошево бросили измайловцев и гвардейских стрелков, а из Потопа подтянули два батальона козловцев.

Под прикрытием негошевского заслона в разыгравшийся снежный буран двинулись в Забалканье главные силы отряда Гурко.

Фирман султана провозгласил Сулейман-пашу главнокомандующим балканскими войсками. Но по этому поводу Сулейман горько высказался:

— Великий султан Абдул-Хамид однажды даровал мне титул сердер-экрема, но вторым фирманом он пожаловал званием главнокомандующего Мехмет-Али-пашу. Не ответите ли вы, мои достойные военачальники, отчего милостив великий Султан к Мехмету? Не потому ли, что зацепился за Рущукский четырехугольник, как тонущий за спасателя?

Под пристальным взглядом прищуренных глаз Сулеймана потупились турецкие генералы, а тот с новым вопросом:

— Не вмешайся военный совет в Стамбуле, когда мы гнали генерала Гурко из Долины Роз, сегодня не встал бы вопрос, как быть. Скажи мне, храбрый Дари-Кура, какой план вынашиваешь ты?

— Мудрый сердер-экрем, — турецкий военачальник нахмурил широкие брови, согнутым в крючок пальцем ткнул в карту, — нам остается нанести ответный удар, и в Софии устроить гяурам вторую Плевну.

— А что посоветуешь ты, славный Шакир-паша? Выдвинув к Ташкисену таборы Векер-паши, ты поступил благоразумно.

Кругленький чернобородый Шакир-паша на похвалу не отреагировал.

— Гурко обошел позиции у Араб-Конака, его дивизии угрожают встать за нашей спиной. У нас один выход — отойти. Я усилил заслон Бекер-паши, но на его девять таборов навалились тридцать восемь батальонов.

— Но Бекер-паша держится.

— Это ему удается, потому что Гурко осторожен. Он опасается нашего контрудара от Софии и Татар-базарджика.

— София должна стать для гяуров Плевной, сердер-экрем, пока не укрепят Адрианополь.

— Гурко сковывает наши силы, — снова заговорил Сулейман-паша. — Вам, Дари-Кура и Шакир-паша, вручена судьба софийской армии.

— Вессель-паша не должен позволить генералу Радецкому прорваться через Шипку.

Сулейман кивком головы дал понять: разговор окончен.

Перед Силантием Егоровым лежало снежное поле, за которым темнели траншеи турок — первая, вторая линии…

Громыхали орудия, и снаряды накрывали позиции. Когда стреляли русские батареи, фонтаны земли и грязного снега вставали над турецкими траншеями; огонь открывали османы — турецкие снаряды ложились в расположении гвардейцев. И тогда, Силантий это знал, кого-то санитары понесут в лазарет, кто-то навеки останется лежать в чужой земле.

И ему от этого делалось неуютно. А ведь он, крестьянин, любил, как пахнет поднятый лемехом первый пласт земли и от него поднимался едва приметный пар. А от земли, поднятой снарядом, пахло порохом.

Под орудийным обстрелом Силантий не чувствовал холода, беспощадно вдавливал свое тело в снег. Разрывы снарядов, визг картечи заглушали ружейную стрельбу, крики.

Полки давно ждали сигнала к атаке, а она задерживалась. Гвардейцам невдомек: генерал Раух, не решившись отдать команду, запросил согласия генерала Гурко.

Едва заметно начали сгущаться сумерки. У Егорова зародилось сомнение, а пойдут ли они сегодня в наступление? Неужели и завтра валяться в снегу?

Не успел как следует подумать об этом — заиграл сигнал к атаке. Затрубили рожки, забили барабаны. Превозмогая робость, а она почему-то всегда одолевала Силантия в первые минуты перед штыковой, Егоров подхватился, побрел по колено в снегу через поле. Наступление преображенцев с фронта, с фланга поддержали волынцы.

А накануне по полкам, по ротам читали приказ генерала Гурко, дабы больших потерь избежать, наступать не колоннами, а полинейно, цепями.

И пошли непривычно, растянувшись в цепи, навстречу огрызавшимся траншеям неприятеля. По сторонам от Силантия падали гвардейцы. Некоторые поднимались, торопились вслед за взводными, ротными, батальонными. Впереди преображенцев полковник идет, будто пули не свистят над ним.

Полощется на ветру бархат гвардейского знамени, бьют барабаны. Все ближе и ближе неприятельские позиции. Повернулся полковник, взмахнул саблей, и цепи, грянув «ура!», перешли на бег.

Спешит Егоров, глаз с вражеских позиций не сводит. Еще немного, вот они, совсем рядом. Сейчас сойдутся. Сколько раз приходилось Силантию участвовать в штыковом бою, а преодолеть неприятное чувство, когда на тебя, выставив берданку, прет турок, и ты нутром ощущаешь холод стали, не смог.

Но на этот раз османы не выдержали, не приняли, атаки, отступили, покинув траншеи. Не задержались и на второй линии… Наблюдавший за боем генерал Раух срочно послал к Гурко донесение: «Бекер-паша отступает, очистив Ташкисен и укрепления на хребте. Дальнейшее наступление гвардейцев приостановил в связи с темнотой…»

А Гурко торопил. Знал, сопротивление врага не сломлено окончательно. У Сулеймана еще достаточно сил и его армию необходимо сокрушить. Гвардии, которую Гурко провел черед Балканы, предстоит не один бой, чтобы открыть дорогу на Адрианополь.

Не покидая штабной домик, Гурко с начальником штаба генералом Нагловским ждали известий от Каталея. Овладев к полудню горой Декоративной, генерал приезжал в штаб с докладом. Иосиф Владимирович поставил перед главными силами задачу — отрезать османам дорогу к отходу, пленить турок на араб-конакских позициях.

Стемнело. В штабном домике зажгли свечи. Гурко молчал, нетерпеливо посматривал на часы. Уже давно пора вернуться связному офицеру. Что же случилось? Выехать лично, но на кого оставить командный пункт? Ведь могут возникнуть непредвиденные обстоятельства на других участках. Положиться на Нагловского? Но сложилась слишком сложная ситуация, а на начальнике штаба лежит вся оперативная работа: связь с колоннами, разведка, резервы… Увидав, как через порог переступил офицер связи, Гурко мгновенно понял: случилась беда, встал. Поднялся и Нагловский.

— Что?

— Убит генерал Каталей, скончался тяжело раненый генерал Философ. Командование отрядом принял генерал Карлов.

— Как случилось? — Гурко дышал тяжело.

— Узнав о начавшемся отходе турок с араб-конакских позиций, генерал Каталей с генералами Карловым и Философом, имея всего два батальона, попытались перекрыть дорогу. Генералы шли в цепи со стрелками.

— Где убитые?

— Везут.

— Доложите общую обстановку.

— Заметив обходной маневр главных сил генерала Каталея, Шакир-паша уже днем начал отход с позиций в направлении на Петрачев. Выставленный в заслон Бекер-паша, не выдержав удара преображенцев и волынцев, поспешно отступил на Мирково.

Гурко повернулся к Нагловскому:

— Оставайтесь здесь, а я к войскам…

Иосиф Владимирович Гурко относился к той плеяде генералов, которые не теряли самообладания в сложной обстановке, молниеносно принимая верные решения. И теперь, с сожалением думая о погибших генералах, он уже имел четкий план предстоящих действий. Немедленно, не давая Шакир-паше передышки, наступать на Софию. А армию поведет лично он, Гурко. Первой двинется Кавказская казачья бригада, за ней Раух с гвардией…

И по армии, по войскам приказ генерала Гурко:

— Расчехлить знамена!

Удар был настолько сильным и стремительным, что турки отходили с такой поспешностью, какая не позволила им защищать Софию.

4-го января 1878 года звоном колоколов, запруженными улицами встречала София российские полки. По Западному отряду читали приказ генерала Гурко: «Пройдут годы и потомки наши, посетив эти дикие горы, с гордостью и торжеством скажут: «Здесь прошли русские войска и воскресили славу суворовских и румянцевских чудо-богатырей…»

В Софии дошло до Гурко печальное известие: в безнадежном состоянии находилась баронесса Вревская. Медицинская сестра Юлия Петровна заболела тифом, и от нее отказались все. За ней некому ухаживать и присматривают лишь те солдаты, бывшие раненые, которых выхаживала она.

Иосиф Владимирович немедленно телеграфировал главнокомандующему, просил принять участие в жизни баронессы, сестры милосердия, чувствовал себя виноватым, что не нашел времени, чтобы проведать ее, и даже не ответил на письмо.

Теперь он понял, она неспроста написала ему. Баронессе, привыкшей к иной жизни, на фронте пришлось слишком трудно. Она искала поддержки своим возвышенным порывам. Необходимо было теплым словом ободрить ее. Кровь и грязь, физическое напряжение и болезнь сломили баронессу…

И Гурко решил, когда он будет в штабе Дунайской армии, то непременно отправится в Белу и поможет Вревской. А пока такое представится, он сел за письмо ей…

Узнав о переходе Гурко через Балканы, Столетов немедленно поделился известием с защитниками перевала.

Священник отслужил благодарственный молебен, а интенданты увеличили солдатское довольствие. Все понимали, скоро должен наступить конец шипкинскому сидению.

Для Поликарпа Саушкина и других защитников Шипки опаснее турецких атак, орудийного обстрела и голода оказались морозы с пронизывающими до костей ветрами.

Завывает по-волчьи непогода, навевает тоску. Укутает солдат голову башлыком, а шинель не греет. Сапоги железными от мороза становятся, как ни топчись, как ни пританцовывай, а мороз пальцы ног прихватывает. Солдату бы устилку из соломы да портянку суконную, а откуда их взять?

«Терпелив народ российский, — подумал Саушкин, — ан до поры». И не раз вспоминал Поликарп слова Халтурина: «Аль нужна война народу русскому. Сколь их, горемык, поляжет в землях чужих… Одно и оправдание — свободу болгарам добывать идут», — думал Саушкин.

В воскресную ночь выпало Дьячкову и Сухову в пикете стоять. Разводящий унтер увел Сухова, а Дьячкову сказал:

— Ты, Василий, Сухова сменишь, я за тобой зайду…

Рядом с Дьячковым в землянке Саушкин грыз сухарь, водой запивал. Стены землянки влажные, а солдат, что сельдей в бочке набилось, оттого дух тяжелый, спертый. Кому места на нарах не досталось, спят сидя. Стонут, бормочут. Запрокинув голову, один из стрелков храпит с надрывом. Солдаты возмущаются:

— Толкните его!

Шинель у Саушкина взмокрела, если выйти на мороз, колом встанет.

Рядом с Поликарпом два стрелка, попахивая махоркой, переговариваются. Табак злой, в горле дерет.

— Назвали чудно, Шипка, Шипка. Аль горы как шипы?

— Не-е, в этих горах шиповника много.

— У нас в Перми красотища, в лесу ягоды, грибы.

— Пермяки — соленые уши, — беззлобно подтрунил второй стрелок.

— А почему так кличут? Вот, говоришь, а сам не знаешь! В Устюжине соль мололи, и пока мужики за загорбки кули погрузят, за ушами соль пластом. А ты из Нижнего Новгорода? Ярмарки у вас богатые.

— На всю Россию! Купцов съезжается видимо-невидимо, не только из дальних и ближних мест, но и чужеземцы. Товары, какие душе угодно, были бы деньги. А уж веселье, гуляй, не хочу: гусельники, скоморохи, дудочники, карусели, кабаки. Девки, бабы разнаряженные, одна другой краше.

— Мда-а-а! Я три года как из деревни, путем с девками на игрищах не побаловал. А бабы у нас!..

— А бабы, они везде бабы, а откуда женки ведьмы?

— Дак от мужика. Кабы не пил да кулаками не потчевал, и жена добра была бы.

— Истинно. Я-то свою любить буду.

В углу хихикнули:

— Нашему теленку волка бы съесть. Мне, братцы, кажинную ночь снится, будто я за сохой иду, а баба снопы вяжет.

— А мне более вспоминается обмолот, как цепа стучат и пыль, в горле щекочет. Батя мой зерно меркой в закром ссыпает, гадает, хватит ли до нового урожая.

Кто-то завел песню:

— Ах ты зимушка, зима…

Открылась дверь, ворвался клубок морозный.

— Че возом едешь?!

Солдат, сменившийся с караула, выбивая зубами дробь, умащивался. Потом зашептал:

— Отче наш, сущий на небесах, да святится имя твое, да придет царствие твое… — Солдат крестился истово. — И прости нам долги наши, яко и мы прощаем должникам нашим…

Саушкин подумал: «Лавочник долгов не прощает».

Дьячков воротник шинели поднял.

— Поспать маненько до смены.

Но не успел глаз сомкнуть, как в землянку ввалились подполковник Депрерадович и жандармский офицер. Солдаты вскочили, вытянулись. Жандарм спросил хрипло:

— Кто из вас Саушкин Поликарп?

— Я, ваше благородие!

— С Патронного?

— Так точно!

— Что же ты, сукин сын, со смутьянами знался, в кружке недозволенные речи слушал? Думал, удастся в солдатах от каторги укрыться? Одевайся!

Взял Поликарп пустой вещмешок, усмехнулся невесело:

— Значит, без меня Шипку защищать.

— Не митингуй, выходи! — прикрикнул жандарм и толкнул Саушкина к двери…

Увели Поликарпа, зашумели стрелки:

— Вот те раз, все более помалкивал, а вишь, политический.

— Ошибка вышла.

— Жандармам видней, на то они и жандармы, государева опора.

— Может, кто из наших донес?

— Не, из Петербурга жандарм…

Долго не могли успокоиться солдаты. Василий все о Саушкине думал. Пришел разводящий.

— Поспал, Дьячков? Ну, я чуток отогреюсь и отправимся Сухова сменять.

А Сухов в пикете совсем закоченел. Переминался с ноги на ногу, пританцовывал, всматривался, не проглядеть бы врага. Однако тихо вокруг, только шумит зимний лес. В такую погоду турок в деревнях отсиживался либо в землянках прятался. На Лысой горе османы костры жгли, отогревались. Пальнут из пушек для острастки и снова затишье…

Ветер врывался на перевал, валил с ног. Ярко светил месяц, мороз продирал. Будто остановилось для Сухова время. С Лысой горы рявкнуло орудие и картечь с визгом расколола небо. На горе Святого Николая перекликнулись болгарские дружинники.

Прислонился Сухов к камню-валуну, закрыл глаза и как наяву перед ним давнее: мать привела его в деревне к бабке. Гудел лес за околицей, а он трясся от страха. Бабка поглаживала его по голове, успокаивала, под печью почесывался, хрюкал от удовольствия поросенок, в избе пахло хлевом… Бабка приговаривала: «Всякое дыхание да хвалит Господа».

Нежданно пришло к Сухову тепло, и он, сам того не учуяв, заснул. Пришли Дьячков с унтером, окликнули. Не отозвался солдат. Василий тронул Сухова, отшатнулся:

— Замерз!

Разводной перекрестился:

— Еще одного солдата Бог прибрал. Заступай в пикет, Дьячков!

Они двинулись к месту назначения форсированным маршем. Шипку покинули ночью, и уже через сутки полковник Клевезаль доложил Радецкому о выполнении приказа.

Орловцы поступили в подчинение генерала Домбровского, командира четырехтысячного отряда, базировавшегося в городке с красивым именем Елена.

Здесь стояли Севский и Брянский полки, конные драгуны и другие части. Обозные фуры, санитарные двуколки запрудили площади и улицы.

Штаб южного отряда ставил перед Домбровским задачу: прикрыть Тырново, а в начавшемся наступлении принять участие в разгроме десятитысячной сливенской группировки врага.

Василию Дьячкову городок нравился узкими улочками, каменными домиками на высоком фундаменте под черепицей, несмотря на зиму, зелеными кустами самшита за оградами. После холодной и голодной Шипки жизнь у орловцев потекла тихая, спокойная.

Однако на войне затишье бывает временное. Видимость покоя притупляет бдительность, а недооценка противника зачастую влечет ошибки, за которые платят дорогой ценой.

Так произошло и в Елене. Ни генерал Домбровский, ни его штаб не верили в возможность наступления турок на их направлении. Они даже не помышляли, что Сулейман-паша уже разработал план удара в стыке восточного фронта и Южной группы Радецкого, а острие турецкой стрелы пройдет через Елену.

Даже сосредоточение турецких войск, о котором доносила конная разведка драгун, оставили без внимания.

Наступление началось ночью. В несколько раз превосходящие силы османов смяли аванпосты драгун и лавой накатились на русские траншеи. С двух сторон турки ворвались в город, кололи и резали сонных солдат.

Дьячков спал и видел сон, будто Поликарп Саушкин на покосе, рубаха белая, потом пропиталась. Вжикает литовка, сочная трава под косой зеленью брызжет, ложится рядками ровными. Идет Поликарп в траве по пояс, помахивает литовкой. Увидел Дьячкова, обрадовался:

— Становись, Василий, со мной в одном ряду, веселей будет.

А Дьячков ему в ответ:

— Нам велено Шипку оборонять.

— Кем?

— Тобой, Поликарп! Аль забыл, когда тебя жандарм уводил?..

Подхватился Дьячков, кругом стрельба, крики, схватил ружье и на улицу. Увидел толпу солдат и полковника Клевезаля. Собрав сотни две стрелков, тот командовал:

— В каре, ребята! Пробиваться штыками!

Турки лезли на них силой несметной. Медленно отходили орловцы, отбивая наскоки османов. Вот уже и последние дома позади, Сулейман-паша послал два табора перекрыть путь отступающим.

Дьячков бился в первой шеренге. Исчезли страх и растерянность. Сначала мелькнула мысль, как такое случилось?

Смерть свою Василий принял достойно. Она пришла к нему, когда прорывались через турецкий заслон и расчищали дорогу уцелевшим в резне севцам, брянцам и спешенным драгунам…

Под утро к Елене подступили полки нарвских и ахтырских гусар, полк казаков. Конной атакой выбили турок из города, остановили наступление Сулейман-паши.

По поводу зимнего штурма Балкан в Главной императорской квартире устроили прием. На банкет званы были командующий Рущукским отрядом цесаревич-наследник, главнокомандующий великий князь Николай Николаевич, военный министр, генерал Обручев, министр иностранных дел князь Горчаков с советником Жомини, румынский князь Карл с генералами, генералы свиты его императорского величества, иностранные наблюдатели и корреспонденты иностранных газет, прикомандированные к Дунайской армии.

Императора шумно поздравляли с успешным переходом российской армии через Балканы. Александр Второй выслушивал речи довольно, благосклонно посматривал на гостей.

Сидевший между военным министром и Обручевым, цесаревич-наследник, будущий император Александр Третий, горько усмехаясь, жаловался на свою военную долю:

— Так я и провоюю у Рущука. Ни я Мехмет-Али не задираю, ни он меня. В пору на стопочку друг к другу хаживать.

Обручев успокоил:

— Ваше высочество, если Рущукский отряд не принимал непосредственных боевых действий в этой кампании, то он сделал свое. Представьте: если бы не вы, Махмет-Али-паша, смяв генерала Радецкого, прошелся бы по тылам Дунайской армии вплоть до Плевны. Имели бы мы сегодняшние победы?

— Конечно, — согласился цесаревич, — но кто в будущем вспомнит об этом? История сохранит имена Гурко и тех генералов, кои штурмовали Балканы. Знаете, встретил я однажды художника Верещагина. Накануне он побывал под Плевной и отправлялся на Шипку. Так вот, Верещагин и говорит: «Буду писать картины русско-турецкой войны и намерен отобразить гибель гвардейцев у Горного Дубняка. А на Шипке, продолжает, сделаю наброски к будущим картинам обороны перевала и подвигам генерала Скобелева…» Как видите, Верещагин не пишет Рущукский бивак…

— Не огорчайтесь, ваше высочество, все российские солдаты кисти достойны. И холсты Верещагина делали честь художнику, — сказал Милютин.

— Я поклонник картин этого баталиста, — заметил Обручев. — Хотя выставка его туркестанского цикла в Пруссии запрещена.

— Да-с, ужасы войны обнажены ясно, — кивнул цесаревич.

Британский военный представитель, примостившийся за дальним столом, выпив немалую порцию анисовой водки, повеселел. Склонившись к военному представителю Австрии, он сказал довольно громко:

— Знаете, во сколько жизней обошлась России Шипка? Десять тысяч солдат и болгарских ополченцев убиты и умерли от морозов! — Англичанин посмотрел на австрийца, будто желая убедиться, какое впечатление произвели на того цифры русских потерь. Повременив, сказал: — Когда я, узнав кое-что о русских планах зимнего перехода Балкан, уведомил свое военное министерство, эти ослы не нашли ничего лучшего, как переправить мою телеграмму лорду Биконсфилду с припиской: «Полковник Уэллеслей, очевидно, не смыслит, о чем говорит. Балканы никогда не были и не могут быть перейдены зимой».

— Не обращайте на это внимания, полковник, — отмахнулся австрийский представитель. — Мое правительство также богато дураками, не верившими в русскую авантюру. А о Бисмарке говорят будто он, свернув карту Балкан, заявил: «До весны она мне не пригодится».

— Мсье, — рассмеялся корреспондент какой-то французской газеты. — Балканы действительно неприступны зимой, но только не для русской армии. Вспомните беспримерный переход чудо-богатырей генералиссимуса Суворова через Альпы!

Далеко за полночь, когда гости разошлись, Александр задержал Горчакова.

— Князь, что вы скажите о нашем броске через Балканы? Учтите, мы начинаем переход Центральных Балкан. Ваши суждения как дипломата?

— Ваше величество, — Горчаков склонился в полупоклоне, — когда солдат российский встанет на берегах Босфора и оркестр сыграет гимн вашего императорского величества, я дам европейским министрам званый обед. Вкушая оный, их лики будут морщиться, как от яблок-кислиц.

Царь весело рассмеялся:

— Ну, а все-таки?

Канцлер хитро прищурился.

— Все-таки, ваше величество, столь стремительный рывок генерала Гурко с гвардией через горы и выход в Забалканье похоронили всякие надежды Абдул-Хамида на европейскую поддержку, и он станет искать мира.

— Я полагаю, вы не носите в кармане вашего дипломатического мундира условия мира. Но мы их продиктуем уже с берегов Невы. Я решил этими днями возвращаться в Петербург. Теперь, князь, война закончится и без нас.