Генерал Гурко не был либералом, он верой и правдой служил Отечеству. Служил при Николае Первом, служил при Александре Втором. Вред крепостного права понимал и буржуазные реформы, принятые Александром Вторым, одобрял. Особенно, как человек военный, приветствовал отмену рекрутчины, когда солдата обрекали на пожизненную службу и был он совершенно бесправным.

Гурко приветствовал и другие реформы и ну никак не мог понять, отчего выступают против правительства всякие нигилисты, и тем хуже, террористы, какие мечут бомбы в императора, призывают к его убийству. Никак не укладывалось в сознании генерала Гурко, чем неугоден государь, который дал крестьянам волю, в суде ввел присяжных заседателей, земское управление. И оттого Гурко считал: свободомыслие для России может пойти во вред. Тем паче, коль это свободомыслие допустить в армии, среди солдат…

Поликарпа Саушкина призвали в солдаты накануне войны. Прямо с Патронного завода. Таких, как Поликарп, петербургских рабочих, в их батальоне двое, остальные стрелки — деревенские парни.

С пятой ротой Орловского полка Саушкин оборонял Старую Загору. Было и такое, когда там, в Загоре, орловцы считали, что пришла пора им смерть принимать. Навалились на них турки силой великой, большим числом окружили янычары и, не подоспей вовремя отряд генерала Гурко, вырезали бы турки и орловцев, и дружинников.

На Саушкина два янычара кинулись, одного из них Поликарп штыком достал, другого генерал Гурко саблей срубил. Саушкин хорошо запомнил генерала.

С пятой ротой Поликарп Саушкин от Старой Загоры до Шипки дошагал.

Заняли орловцы редут по правому флангу, что прикрывал гору Центральную, укрепились, орудийная прислуга установила четырехдюймовую батарею.

Покуда турки молчали, стрелки отдыхали, чистили ружья, штопали одежды.

Османы скапливались в Забалканье, у селения Шипка, подходили табор за табором, становились биваком. Сулейман-паша готовился к штурму.

Неподалеку от Саушкина подполковник Депрерадович собрал ротных командиров, отдавал приказания. Поликарпу не слышно, о чем говорил подполковник, но по жестам догадывался, Депрерадович предупреждал, откуда вероятней всего ударят турки.

За каменистым укрытием дымилась кухня. Время обеденное, потянулись солдаты с котелками. Поликарпу есть не хотелось, и он не спешил.

Неожиданно увидел, совсем рядом проходил генерал Гурко, на ходу обращался к солдатам:

— Сыты ли, молодцы? Хорош ли щец?

Те отвечали вразнобой:

— Сыты, ваш бродь, нам бы вот только обутку сменить, каши просит!

— Потерпите, к зиме привезут.

Тут перед генералом Саушкин вскочил, вытянулся:

— Ваше благородие, поди, не упомните меня? В Старой Загоре от янычара спасли.

— Как фамилия, солдат?

— Поликарп Саушкин, ваше благородие, рядовой пятой роты Орловского полка.

— Так вот, солдат Саушкин, помни заповедь, сам погибай, а товарища выручай!

Присел Поликарп, а рядом сосед, солдат Дьячков говорит:

— Ну, Поликарп, отныне генерал тебе отец родной.

— Не отец, а крестный, — рассмеялся Саушкин…

А на горе Святого Николая, где расположились болгары, запели. Нравилось Поликарпу их пение, храбрость в бою, и то, как зовут русских солдат братьями. Это напоминало Саушкину демонстрацию работного люда в Петербурге у Казанского собора. Там на митинге ораторы обращались к народу со словами: «Братья!»

Мысль вернула Поликарпа к той демонстрации. Молодой рабочий держал красный флаг. Яркий кумач, будто кровью окрашенный, трепетал на ветру. Над сгрудившимся людом поднялся какой-то студент в форменной шинели и фуражке. Он говорил горячо, брал за душу…

Потом налетела полиция, конные жандармы, хватали демонстрантов, заталкивали в тюремные кареты. Мимо Саушкина пробежал студент-оратор, ухватил за рукав, затащил в проходной двор. Бежали, пока не отдалились шум и свистки городовых.

Студент остановился, поднял воротник, потом глянул на Саушкина:

— Приняли крещение, положено, брат, начало большому. Ну, будем расходиться. — И, пожав Поликарпу руку, ушел.

На горе Святого Николая продолжали петь болгары. Песня наводила на грусть. Настрадался народ под турецким игом, видать, забыли веселые песни. А уж российские солдаты насмотрелись на зверства башибузуков, никого не жалели турки, ни детей, ни стариков.

Рядом с Поликарпом обосновались солдат Василий Дьячков, крепкий голубоглазый красавец, и маленький, тщедушный солдатик с фамилией, ему соответствующей, — Сухов.

Дьячков лежал на спине, смотрел в небо на плывущие облака.

— Будто парусники на Балтике.

От Василия Саушкин знал, что учился тот в университете и за участие в народовольческом кружке исключен, но избежал суда по ходатайству отца, священника церкви на Васильевском острове.

Поликарпу Дьячков нравился своим открытым характером, добротой, с ним и в бою надежно, прикроет. Вот только плохо, любил Василий порассуждать о несовершенстве существующего строя, не скрывая своей принадлежности к народовольцам.

Дьячков сел, посмотрел на Саушкина:

— На вашу жизнь я нагляделся, Поликарп, когда в бараки фабричные хаживал. И труд заводской разве что с каторжным сравнишь.

Ладонь Сухова приглаживала траву, с крестьянской жадностью пальцы ощупывали упругие стебли. Сказал, сокрушаясь:

— Сено какое пропадает.

Василий повернулся к Сухову, продолжал свое:

— И в деревне не лучше, темнота, к весне народ от голода пухнет. Ходили наши в деревни, с мужиками беседуют, а они тебе твердят, все от Бога. Запуганы властью.

— Ты, Василий, говори, да не завирайся, — поморщился Сухов. — На власть замахиваешься. Этакий шустрый, случилось, и к нам заявился. Так старики его немедля в волость доставили.

— Мозги куриные у ваших стариков, хорошего человека в тюрьму упекли.

— Не суди, да и сам судим не будешь.

— Не хочу говорить с тобой. — Дьячков отмахнулся, встал. — Давай, Саушкин, котелок, горяченького принесу.

Помахивая котелком, Василий направился к кухне. Шел он неторопливо, высоко, по-журавлиному поднимая ноги. Глядя ему вслед, Поликарп вспомнил, как организовался у них на Патронном кружок и пропагандист из студентов обучал их грамоте, занимался с ними географией и историей. Исподволь, все больше примерами из жизни других народов говорил о том, как устроены государства, где нет царей…

Человек шесть посещали кружок. Саушкину нравились занятия, ясно становилось: рано или поздно, а жизнь будет переделана, и совершит это рабочий народ.

Однажды пропагандист привел товарища. Тот оказался такой же, как и слушатели, рабочий, плотничал где-то на верфи. Звали его Степаном Халтуриным. Позже, когда Поликарп поближе познакомился с Халтуриным, он много узнал от него такого, за что жандармы не милуют. Степан сразу же предупредил: «Держи, Поликарп, язык за зубами, не всякому открывай душу».

Слова эти Саушкин хорошо запомнил, даже Дьячкову не рассказывал о кружке и товарищах.

Мысль о заводе и Халтурине всколыхнула Поликарпа. Вспомнился ему темный сырой барак, место на дощатых нарах. Вернется, бывало, со смены, выпьет кипятка с хлебной коркой, и спал-не спал, как будил его рев фабричных труб. Голос своего, заводского, узнавал из многих — сиплый, с надрывом.

Барак оживал, приходил в движение, выбрасывал в темень обитателей. Горели редкие уличные фонари с закопченными стеклами, прятался в караульной сторож, в распахнутые заводские ворота втягивался работный люд…

Увидев возвращавшегося Дьячкова, Сухов подхватился и, размахивая котелком, рысцой потрусил за щами. Поликарп усмехнулся, Сухов старался попасть на кухню, когда тем оставалось мало солдат — авось повар расщедрится и плеснет чуток больше.

Василий протянул Поликарпу котелок. В редких щах из кислой капусты плавал кусок солонины с костью.

— С душком, — заметил Дьячков.

— В фабричной лавке каждодневно такое.

Не успели солдаты с едой справиться, как загромыхали турецкие пушки. Снаряды рвались с далеким недолетом, поднимая комья земли и щебня. Внизу пришли в движение таборы Шакир-паши.

Батальон орловцев занимал позиции. Сухов ел торопливо, приговаривая:

— Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, спаси и помилуй нас.

Саушкин повернулся к Дьячкову.

— Пошли?

— Оно бы лучше наперед пальнуть разок-другой, — сказал Дьячков.

— Патроны берегут, а солдата не жалеют.

— Солдата бабы рожают, а патроны деньгу стоят.

Первыми на перевал, спешившись, полезли черкесы. Они размахивали саблями. За ними тронулась турецкая пехота…

— Началось, — сказал Гурко стоявшему рядом Столетову. — Господа, — повернулся он к офицерам, — прошу следовать в батальоны и дружины. — И снова Гурко обратился к Столетову: — Вот, Николай Григорьевич, то, чего мы с вами ждали. Это и рассудит нас с генералом Радецким.

У Орлиного Гнезда взорвались заложенные фугасы.

— Преждевременно, — огорчился Столетов.

Турки обошли фугасы лесом. По траншеям передали приказ: принять в штыки!

Саушкин примкнул штык, выбрался на бруствер:

— Пора, Василий.

Вслед за Саушкиным кинулись на неприятеля орловцы. А с горы Святого Николая ударили болгарские дружинники, гнали османов, пока не заиграли трубы, возвещая конец контратаки.

Из генерального штаба на Шипку прибыл офицер с предписанием генерал-адъютанту Гурко: оставив перевал, явиться в штаб армии.

Выехал в тот же день. Но накануне зашел в землянку к Столетову:

— Вот, Николай Григорьевич, великий князь отзывает, Шипку покидаю с тяжелым сердцем, вижу все трудности, ожидающие вас, Сулейман не откажется прорваться через перевал. И, ежели ему это удастся, суровое испытание предстоит Дунайской армии.

— Мне ли этого не знать, ваше превосходительство. Трудно мне будет без вас. Ох, как трудно.

Они присели. Столетов налил в стопки вина, выпили, закусив ломтиками вареной говядины.

— Мне бы с вами быть, Николай Григорьевич, ан, Плевна зовет.

— Как не понять, Иосиф Владимирович, будем держаться. Уповаю на помощь Радецкого.

Гурко неожиданно поднялся:

— На Бога надейтесь, Николай Григорьевич, да сами не плошайте. В штабе я доложу обстановку. А еще уведомлю великого князя, на Шипке нуждаются не только в подкреплении, но и в продовольствии, боеприпасах и обмундировании.

Генералы обнялись, Столетов сказал:

— Чую, Иосиф Владимирович, коль позвали вас, то не иначе у Плевны обстановка не из благоприятных.

— Ну, Николай Григорьевич, помогай вам Бог… И еще прошу вас, генерал. Вы отец болгарского ополчения, и я не раз отмечал храбрость ваших воинов. Но помните, они не полностью обрели боевой опыт, и кто знает, как поведут себя, когда не будут опираться на плечо русского солдата. На Шипке вместе с орловцами, брянцами болгары учатся у солдата российского сметке и храбрости, взаимной выручке. Говорю это вам, Николай Григорьевич как русскому генералу, вы мудрый и опытный воин, обучите ополченцев тому, чему вас научила солдатская жизнь. Я говорю это, покидая Шипку, зная вас, достойного русского офицера, испытанного в сражениях. Болгарские воины обязаны уважать российского солдата, у кого учатся воевать и кто за их отечество жизнь отдает…

Уехал генерал Гурко, а вместе с ним Нагловский и штабные офицеры из 8-й Гвардейской кавалерийской дивизии, и пустоту в душе ощущал генерал Столетов. Давно понял: генерал Гурко не только боевой товарищ, но и военачальник, у которого учились и он, Столетов, и Раух, и Шувалов, и другие генералы.

Оставшуюся часть дня Столетов тщательно осматривал Шипку, ее укрепления.

Южную сторону шипкинского укрепления со стороны Долины Роз составляла гора Святого Николая. Три батареи, получившие возможность кругового обстрела, в каждую минуту готовы были направить жерла пушек на наступающего противника.

По другую сторону дороги стояла стальная батарея из шести дальнобойных крупповских орудий, отбитых у турок еще при генерале Гурко.

А позади передовых укреплений, по обеим сторонам дороги, что уходила на Габрово, две батареи — Круглая и Полукруглая.

Система траншей и окопов, где засели стрелки, позволяла защитникам перевала запереть дорогу таборам Сулейман-паши.

Куда ни глянь, кругом гористая местность, гряды горных хребтов. Генерал Столетов смотрел на тянувшиеся не более чем в двух верстах хребты с правой и левой стороны от Шипки и думал о том, что, если противник пошлет на горы Лысую и Малый Бедек своих солдат, он получит господство над Шипкой, в том числе и над горой Святого Николая. Турки смогут перекрестно простреливать всю шипкинскую оборону. Занять бы эти горы, закрепиться там, но какими полками? Если бы он, генерал Столетов, располагал такими возможностями… Ждать подкреплений от генерала Радецкого в ближайшее время нереально.

Первые попытки османов овладеть Шипкой отбиты. Столетов уверен: Сулейман-паша на этом не успокоится. Его армия копит силы, и может случиться такое, что она от прямых атак перейдет к осаде Шипки.

У Саушкина было много атак, но одна запомнилась особенно.

Наступавший по перевальной дороге табор командование решило отрезать и уничтожить фланговыми ударами, обойдя лесом, с одной стороны батальоном орловцев, с другой — болгарской дружиной.

По левому флангу табор обошли болгары, по правому — орловцы, ударили разом, отрезали путь к отступлению. А с фронта батальон стрелков насел на османов.

Повернули турки, но дорога перекрыта.

На помощь пехоте поспешили две сотни конных черкесов и башибузуков. Свирепо визжа, размахивая ятаганами, они неслись на орловцев и болгар. Стрелки дали залп, второй. Смешались черкесы и башибузуки, а первая линия уже приняла их в штыки.

Над Поликарпом лохматый башибузук ятаган занес, но Саушкин опередил, достал башибузука штыком. Черкесы и башибузуки повернули коней, ускакали.

Зажали орловцы и дружинники табор в тиски, но турки не сдаются, дерутся жестоко. Бой был коротким, суровым, немногим османам удалось прорваться…

В тот день, несмотря на уже сгустившиеся сумерки, долго не расходились дружинники и стрелки, даже орудийная стрельба не была помехой. Орловцы к себе в траншею зовут болгар, дружинники стрелков тянут. В укрытии костры разожгли, похлебку и кашу варили. Бородатый дружинник, позвал к огню Поликарпа, сказал по-русски:

— Меня Христо зовут.

На треноге булькала в котелке чечевичная похлебка. Достал Христо из кармана узелок с красным перцем, всыпал в котелок, размешал. Потом снял с огня, подвинул к Саушкину.

— Ешь, братушка.

Похлебка пахла чесноком, душистыми приправами, обжигала перцем.

— Там, на Марице, моя деревня, — Христо указал рукой за Балканы. — Мы придем к ней. — И, посмотрев на ладони, добавил: — Руки по хозяйству истосковались.

Саушкину взгрустнулось. Христо увидел, спросил:

— О чем, братушка, задумался?

— Вот мы вас от османов освобождаем, а у самих свободы — кот наплакал. У нас над мужиком барин изгаляется. Знаешь, как российский мужик живет? Его от крепости, от неволи освободили, а он сызнова на поклон к помещику: то землицы в аренду, то лошаденку на время… А на заводе затемно к станку встанешь и дай Бог в барак в полночь попасть… Спал-не спал, уже фабричный гудок ревет… Чуть что не так, за воротами очутишься, помирай с голодухи. Оттого в кабаках российский работный человек напьется с горя и с тоски и поет. Слыхал такую песню?

— Невеселая, братушка, песня, слезная, — Саушкин положил руку на плечо Христо.

На рассвете, когда затих бивак, Поликарп с Христо пели вполголоса, каждый свою песню…

В том бою под кривым Селимом убили коня. Падающий арабский скакун придавил ему ногу. Пока выбирался, башибузуки и черкесы, не выдержав яростной атаки орловцев и дружинников, визжа и гикая, кинулись на прорыв. Кривой Селим ухватился за стремя чужого коня. Черкес саблей замахнулся, но Селим не испугался. Не оторвался от стремени даже тогда, когда русский солдат вонзил в него штык…

На привале башибузуки сняли с Селима шаровары, промыли рану. Стонал и ныл кривой Селим, проклиная нечестивых гяуров.

Когда Сулейман-паше стало известно, что Шипку обороняют лишь дружины болгарского ополчения да полк орловцев в неполном составе и брянцы, он принял решение смять сторону превосходящими силами. Сулейман-паша бросил на штурм бригады Реджеб-паши и Шакуни-паши. Однако стойкая защита и потери в бригадах заставили турецкого военачальника изменить тактику.

Тщательная разведка привела Сулейман-пашу к выводу: прорыв обороны с марша невозможен. Превосходство позиции защитников даст им возможность наносить урон наступающим, оставаясь, по сути, почти неуязвимыми.

И Сулейман-паша принял решение: обходным движением занять Лысую гору, которая господствует над перевалом и над горой Святого Николая, где укрылись русские, а также установить батарею Реджеб-паши на Малом Бедеке.

— Если, — сказал Сулейман-паша, — мы посадим на Лысой горе наших аскеров, они возьмут под прицельный огонь всех защитников Шипки и тех болгарских собак, какие везут русским продовольствие.

Сулейман-паша убежден: Столетов не допустил тактического просчета, не заняв своими стрелками Лысую гору, у русского генерала недостаточно, солдат.

Позвав Расим-пашу, Сулейман велел:

— Реджеб-паша уже потащил пушки на Малый Бедек, а ты, Расим, пошлешь четыре табора и батарею на Лысую гору. Они оседлают ее и, подобно охотникам в засаде, будут стрелять по обреченным гяурам. Когда же мы овладеем перевалом, то сбросим болгарских войников живьем в ущелья, а тех болгарских ублюдков, какие тащат для русских свои хурджумы с едой и фляги с водой, ослепим и отрубим им правую руку. Мы их лишим света, дарованного Аллахом.

— Позволь, сердер-экрем, моим башибузукам сделать из голов русских солдат пирамиду на вершине Шипки!

— Судьбу всех, кто цепляется за перевал, Расим-паша, Аллах вверяет твоим аскерам.

Вечером с предгорий потянуло холодом, и командир Балканского отряда генерал-адъютант Радецкий велел затопить печь.

Тепло быстро расползалось по комнатам, и Федор Федорович даже приоткрыл дверь.

Сгущались сумерки, и Радецкий распорядился зажечь свечи. В комнате запахло топленым воском.

Денщик принес генералу ужин: болгарский сыр, масло, чай.

Радецкий не любил плотный ужин.

К крыльцу дома подъехали, и Федор Федорович удивился позднему гостю. Но вскоре по голосу определил — Гурко.

Федор Федорович встретил генерала у двери, пригласил к столу.

Беседу вели за ужином.

Радецкого Гурко ничем не удивил, он знал нужды защитников перевала, ему было известно и то, что Сулейман-паша уже начал штурмовать Шипку, но Гурко так и не сумел его переубедить: Сулейман-паша коварен и, по мнению Радецкого, может кинуть таборы и в другом месте.

У Радецкого Иосиф Владимирович не задержался, и они расстались каждый со своим мнением. Одно пообещал Радецкий послать на перевал обоз с продовольствием. Федор Федорович думал, что армия Сулейман-паши не уступает Балканскому отряду, а турецкий главнокомандующий — опытный стратег, и не исключено, что Шипка — один из его маневров. Из этого и исходил, рассредоточивая Балканский отряд так, чтобы можно было бросить его на главном направлении наступления таборов Сулейман-паши.

Часть батальонов с генералом Святополк-Мирским на правом фланге прикрыли проходы от Ловчи к Тырново. Дерожинский стоит в Габрово. Столетов на Шипке. Ему и зачищать Шипкинский и Троянский перевалы.

— А у Кесарова отряд Осман-Пазарский. И его надо держать. Еще Борейта и Громан. Эти полковники прикрыли Загору, закрыли Хайнкиейский перевал…

И снова у Радецкого сомнения. Он теряется в них…

Куда все-таки направит главный удар Сулейман-паша? Гурко и Столетов уверяют — на Шипку, и что турецкая армия уже завязала сражение за перевал.

Ну, а вдруг это ложный маневр и армия Сулеймана перейдет в наступление на левом фланге?

А от Разграда двинется к Плевне Мехмет-Али-паша… На пути у него городок Бела, где Главная квартира императора.

От такой мысли у Федора Федоровича пот холодный на лбу проступил, и он перекрестился.

— Избави Бог!

Распечатав новую колоду карт, разложил пасьянс. Генерал любил побаловаться картишками. Поморщился. Никакой ясности.

Кликнул денщика, приказал снова подать чаю, да покруче, и с липовым цветом.

Федор Федорович был большой ценитель чая. Всяким заваркам предпочитал молодые побеги вишни, а липовый цвет, пахнувший медом, любил особо. От него приходили к генералу покой и душевное умиротворение. Мыслью возвращался к далекому детству, к бабушкиному поместью, где на пасеке гудели пчелы и пасечник, крепостной парень, рассказывал всякие смешные байки.

Денщик внес чай, поставил перед генералом. От крутого кипятка поднимался пахучий пар. Федор Федорович отхлебнул маленький глоток, блаженно прикрыл глаза. Думать стало легче.

Новое назначение — командовать. Балканским отрядом — Радецкий принял охотно. Ранее такой большой должности он не имел. Однако Радецкий видел и всю сложность, какую взял на себя. А тут еще просьбы генералов выслать резерв. Особенно Столетов настаивает, пять рот Орловского полка из Габрово требует.

Каково генералу Радецкому? У Столетова один перевал, а у Федора Федоровича — Балканы, и это при скудости резервов.

Не успел чай выпить, как заехал начальник разведки Дунайской армии полковник Артамонов. За обедом завязался откровенный разговор. Артамонов поделился с Радецким полученными сведениями от разведчиков-болгар. Их агентурные сообщения подтверждали данные Столетова: Сулейман-паша направил армию на Шипку, но опасность не снята и в районе Разграда, и Осман-Пазара.

— Наступление на Шипку, предполагаемое генералом Столетовым как главное, не явится ли вспомогательным, покажет время, — заявил Артамонов. — Тем паче есть сообщения, что Мехмет-Али-паша начал перестановку своих таборов.

— Именно этого я и опасаюсь, полковник. Полковник Лермонтов из Еленского отряда сообщил полковнику Борейте, что наткнулся на укрепленные позиции неприятеля, выбил его и по пути преследования встретил значительные турецкие силы…

— Надеюсь, вскорости все прояснится.

— Тогда мы сможем варьировать резервами, а пока повременим. Хотя генерал Столетов настойчив.

— Его можно понять, пока он принял на себя первый удар.

— А защитники перевала, полковник, оказались стойкими солдатами.

— В патриотизме, ваше превосходительство, и болгарам не откажешь. Мои лучшие разведчики — болгары.

— Николай Григорьевич рассказывал, жители Габрово и близлежащих сел снабжают защитников Шипки провиантом и водой.

— В русском солдате они справедливо видят своего освободителя. Ваше намерение в отношении Еленского отряда, если не секрет?

— Намерен утром двинуть к Елене 4-ю стрелковую бригаду, а генерала Драгомирова к Златарице.

— Но это же, ваше превосходительство, совсем противоположное Шипке направление?

— При всем моем уважении к генералу Столетову, полковник, я не окажу ему до поры серьезной помощи. Позиция у него выгодная, фланги неуязвимы. Ко всему прочему, повторяю, рассматриваю движение Сулейман-паши как демонстрацию.

Дорога тянулась вдоль узкого гребня гористого кряжа. Кряж начинался от Габрово и поднимался до наивысшей точки на Шипке — горы Святого Николая.

С кряжем вместе уходила через перевал и далее к югу, в Долину Роз, каменистая дорога. Сейчас ее прикрыли от рвущихся через Балканы турок солдаты-орловцы и брянцы, да и дружинники генерала Столетова.

По дороге от Габрово на Шипку, пренебрегая постоянным обстрелом, ставшим особенно опасным с момента, когда таборы Вессель-паши заняли Лысую гору, поднимались болгары с хурджумами, ведя в поводу осликов, груженых всякой провизией и перекинутыми через седелки флягами с водой. Радостно встречали их солдаты. А пришедшие болгары, увидев Столетова, с поклоном спросили, могут ли они не стыдиться за своих войников? И остались довольными словами российского генерала, отвечавшего им на чистом болгарском языке. Указывая на поклажу, сказали:

— Русским братушкам и нашим войникам угощение.

Покидая Шипку, увозили, раненых, не разместившихся в санитарных фурах, обещая вскорости побывать на перевале снова.

С любовью смотрел Стоян на этих мужественных людей, не пугавшихся свиста пуль и разрывов снарядов. Не окажи они помощи защитникам Шипки, сидеть бы солдатам голодными. А всему интенданты виновные. Воруют безнаказанно, заключают темные сделки. А крестьяне не только продукты, но и воду доставляют.

Однажды в землянку к Стояну Райчо Николов ввел старика-болгарина, сухого, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, в кожаных постолах, полотняной рубахе навыпуск и овчинной безрукавке.

Сняв барашковую папаху, он степенно поклонился поручику. Николов предложил старику сесть, но тот отказался. Поставив у ног торбу — джаги, старик принялся вынимать из него огромную булку пшеничного хлеба, кольца домашней колбасы, вяленое мясо, брынзу, кусок сала, связку лука и еще какие-то свертки, завершив все тыквой-горлянкой с вином.

— На добр час! На добр час! — проговорил старик.

Стоян недоуменно посмотрел на капитана. Райчо, уловив его взгляд, сказал:

— Дядюшка Марко из Тырново, брат покойного мужа тетушки Параскевы. Узнав, что дядюшка Марко собрался на Шипку, тетушка Параскева приехала к нему из Систово с подарками для нас.

Старый болгарин извлек из хурджума расшитый красными нитками льняной рушник, протянул Николову, сказав что-то. Райчо ответил, при этом хитро посмотрев на поручика.

При имени тетушки Параскевы Стоян тотчас же подумал о Светозаре, и на душе сделалось тепло и радостно. Они с Райчо предложили старику отдохнуть, но тот замахал руками, заговорил торопливо. Николов перевел:

— Дядюшка не стесняется нас, но говорит: обратная дорога не короче, а своим домашним он обещал обернуться в три дня…

Проводив старика версты три, Стоян и Николов возвращались на позицию, когда солнце поднялось высоко над горами.

— Габровцы уверяют, на Шипке зима коварная, — заметил Николов. — Это и дядюшка Марко подтверждает.

— Я слышал, — кивнул Стоян. — Морозная и ветреная. А часто вдруг польют дожди — и снова мороз. Я, Райчо, уже сейчас ночами чувствую холод.

— Снега перевал заметают, отрезают дороги, ни подъезда, ни подвоза, а наши солдаты одеты худо, не для местной зимы. Люди говорят: скорей бейте турка и спускайтесь в Казанлык.

— Хорошо бы, да предвижу — надолго мы засели здесь. И все Плевна.

— Осман-паша приковал к себе армию.

— Слушай, Райчо, тишина какая, птицы поют.

— Турки обедать собрались, намаз творят, — Николов и Узунов вошли в землянку. — А почему ты не спрашиваешь о Светозаре?

Стоян посмотрел на капитана.

— Но что мог сказать о ней дядюшка Марко, когда не видел ее?

— Он говорит мало, но для тебя достаточно много. Тетушка Параскева наказывала: «Светозара шлет поручику Стояну, какой дружит с капитаном Николовым, привет и желает доброго здоровья». А тот рушник Светозара посылает тебе, поручик. — Райчо хитро посмотрел на Узунова. — Ты доволен?

— Лучше бы я услышал эти слова от нее.

— Уверен, твое желание когда-то сбудется. — Николов взболтнул тыкву-горлянку и, плеснув в кружки вина, сказал: — На счастие, поручик!

* * *

С Лысой горы, не смолкая, били по перевалу турецкие пушки. В селении Шипка началось оживление. В бинокли Столетов и командиры Орловского и Брянского полков видели, как строились в боевые колонны таборы. Вытянувшись лентой, извиваясь змеей, они двинулись к перевалу.

— Итак, господа, будем встречать гостей, — сказал Столетов полковникам. — Прикажите приготовиться к отражению атаки, — сказал Столетов Рынкевичу, отрывая глаза от окуляров. — Сулейман-паша судьбу испытывает. Передайте полковнику Толстому и капитану Николову быть готовыми отразить фланговый удар. Батареям с горы Святого Николая обстрелять Лысую. Попытаться подавить их огонь.

— А как фугас?

— Взорвать, когда первый табор минует участок…

Солдаты орловцы и брянцы, болгарские дружинники заняли боевые позиции.

Загромыхали орудия на горе Святого Николая. Взлетели к нему груды камня и щебня. Турецкие батареи, обстреливавшие перевал, перенесли огонь на гору. Завязалась орудийная пальба. Круглая батарея перевала вела обстрел дороги, по которой двигались таборы.

Полковник Толстой, собрав командиров рот и дружин, отдавал последние перед боем распоряжения. Дружине Николова и Стояна надлежало отразить наступление таборов Расим-паши, засевших на Лысой горе…

В полдень турки двинулись на приступ. Над табором заколыхались зеленые знамена, призывно выкрикивали муллы:

— Бисли-ллахи-р-рахмани-р-рахим![27]

— Расчехлить полковые стяги и стяги ополчения, — приказал Столетов. — Усилить орудийный обстрел колонн. Контратаковать, подпустив на короткую дистанцию!

Турки приближались.

— Николай Григорьевич, пора взорвать фугас, — сказал Рынкевич.

Столетов еще раз посмотрел на дорогу.

— Когда первый табор минует тот выступ, взрывайте.

Таборов еще не было видно, но Саушкин уже слышал топот множества ног, густой гомон. Василий Дьячков проговорил:

— И мороза будто нет, жарко.

Из-за поворота показались первые нестройные ряды, а следом повалил весь табор, и тут за горой, будто земля разверзлась, грянул взрыв. Поликарпа качнуло, а в ушах зазвенело и зашумело. К небу, клубясь, поднялся столб огня. Турки остановились в замешательстве.

— Братушки! — капитан Попов, командир третьей дружины, вскочил на бруствер. — Напред! Напред! На бой!

Роты орловцев и брянцев, болгарские дружинники опрокинули турецкий табор. Столетов видел, как после взрыва фугаса дрогнули и побежали задние таборы. А отсеченный табор смяли и погнали солдаты и ополченцы.

— Велите играть отбой, — сказал Столетов.

Перед самым рассветом Александру Второму привиделась длинная анфилада комнат, и он, император, переходит из залы в залу. Кто-то невидимый мгновенно распахивает перед ним белые, с позолотой, двустворчатые двери.

Александр никак не поймет, где он. И не Зимний дворец, и не Красное Село…

А он идет и идет, и уже в последней, крайней зале вдруг появилась Катенька Долгорукова, его, императора, любовь, Александр видит ее лицо как в тумане, направляется к ней, но она отдаляется от него. Царь укоризненно смотрит на свою белоснежную красавицу (так называет он ее с глазу на глаз), тянет к ней руки, но Катенька, прелестная Катенька молчит, будто не видит его. Царь злится и просыпается.

Долго лежал под впечатлением сна. Первым порывом было под благовидным предлогом вызвать Долгорукову на Балканы, в Главную квартиру, но останавливает мысль, что уже и так достаточно злословят по поводу главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, упросившего свою любовницу, балерину петербургских императорских театров Екатерину Числову приехать на гастроли в Бухарест.

Царь раздраженно подумал о брате, что у того не о военной кампании заботы, а как в Бухарест к пассии выбраться…

И снова мысленно вернулся к Катеньке Долгоруковой. Чем привлекла его, стареющего императора всероссийского, красотой ли, молодостью? Этим летом ей тридцать исполнилось.

На свой вопрос ответа не нашел.

Вспомнилась первая встреча… Началось с парижского увлечения, а нынче чувствует к ней любовь и привязанность необычную. И пусть брак их морганатический, но Катенька жена ему, жена…

Утро императора в Главной квартире началось как обычно, с осмотра лейб-медиком Боткиным. Он долго щупал царский живот, просил показать язык. Александр спросил с легкой иронией:

— Как наш желудочный катар, любезный Сергей Петрович?

— Катар требует режима, ваше величество, — хмурясь, ответил грузный Боткин.

— Вы чем-то недовольны?

— Ваше величество, — Боткин близоруко прищурился, — необходимо принять надлежащие меры к санитарной службе. Раненых и больных многие тысячи, а лечение и уход, как вам сказать мягче, оставляют желать лучшего.

Александр Второй недовольно отвернулся, постучал ногтем по столу, на который камердинер уже поставил кофейник и сливки. Помолчав, сказал раздраженно:

— Почему-то у всех превратное представление о моей персоне, будто я ничего не вижу и ничего не знаю. — Посмотрел на Боткина. — Я, уважаемый Сергей Петрович, посетил госпиталь в Беле и считаю: в военных условиях трудно достичь лучшего. Так пусть же санитарная часть остается заботой князя Голицына, а вам достаточно и моего здоровья.

Необходимость взятия Плевны теперь понимали все, от офицера до главнокомандующего. Первое спокойствие в штабе Дунайской армии сменилось тревогой и озабоченностью.

Плевна явилась причиной ухода отряда Гурко из Забалканья. Плевна приковала бригады и дивизии, какие должны были вслед за Передовым отрядом перейти Шипку и двигаться на Адрианополь. Плевна перечеркнула данный план. Более того, Осман-паша, Сулейман и Махмет-Али-паша в случае соединения отрезали бы Балканский отряд от Главных сил, отбросив русскую армию за Дунай.

Плевна грозно нависла над правым флангом российской армии.

К Плевне выехали главнокомандующий со штабом и военный министр. Провели рекогносцировку.

Великий князь Николай Николаевич доносил государю в Главную квартиру, что, если Осман-паша выйдет из укреплений, он тут же будет разбит и город взят, ибо сил для этого у армии, осадившей Плевну, достаточно.

Возвратившись в Главную императорскую квартиру, Милютин и Горчаков имели беседу с Александром. Разговор местами носил резкий характер, однако император проявил терпимость.

— Вы, ваше величество, — сказал Милютин, — должны были заставить главнокомандующего принять план генерала Обручева. То, что мы имеем сегодня — результат игнорирования труда опытных работников Генерального штаба. Я, ваше величество, если помните, выражал неудовольствие назначением генерала Непокойчицкого начальником штаба Дунайской армии, но, однако, великий князь Николай Николаевич не прислушался к моим словам.

— Сегодня вы слишком экспансивны, Дмитрий Алексеевич. Это результат ваших впечатлений от поездки под Плевну.

— Отчасти так, ваше величество. Не только главнокомандующий, но и я, как военный министр, несу ответственность за боевые операции, а они, как видите, пока оставляют желать лучшего.

— Я надеюсь, со взятием Плевны обстановка изменится. Главнокомандующий обещает.

— Будем надеяться, ваше величество, и уповать на счастье и промахи верховного турецкого командования.

Милютин настоял на отказе от четвертого штурма Плевны.

— Мы положили тридцать тысяч солдат и пока безрезультатно, ваше величество. Соблаговолите вызвать генерала Тотлебена[28]. Вы ведь сами утверждали, что он непревзойденный знаток инженерного дела.

Александр Второй согласился и тут же распорядился вызвать в Главную императорскую квартиру Тотлебена, а также отправить в Дунайскую армию гвардию.

— Я получил депешу от советника Жомини, — сказал Горчаков. — Ему стала известна переписка генерала Вердера с Бисмарком.

— И что же уполномоченный германского императора в Петербурге?

— Язвительность генерала перешла грань дозволенного. Неприязнь его к российскому оружию явная. Вердер пишет: российская армия забыла победный звук фанфар и австрийцы при желании могут наступить ей на пятки.

Лицо императора побагровело.

— Я потребую от канцлера отозвать генерала Вердера из Петербурга.

Горчаков возразил:

— Не ко времени, ваше величество. Бисмарк может обратить это против нас.

— Что вы предлагаете конкретно, Дмитрий Алексеевич?

— Мы перед необходимостью овладеть Плевной до зимы, после чего перейти Балканы и развивать наступление правым крылом на Софию, а основными силами, разгромив корпус Сулейман-паши, двинуться на Адрианополь.

— То же предлагал и генерал Обручев.

— Да, ваше величество. Только такой вариант обеспечит быстрое окончание войны.

— После чего слово останется за российской дипломатией, — заметил Горчаков. — И как бы нам ни пришлось трудно, мы принудим султана подписать мир, нами продиктованный.

Погода портилась. Лили дожди, и холодный ветер вольготно гулял по горам, врывался в ущелье. Низкие тяжелые тучи натыкались на скалы, рвались, оставляя рыхлые космы. Костры не горели, дымили без огня. Солдаты сетовали — ни обсушиться, ни обогреться. Вырыли землянки. Сухов сказал:

— Печку бы.

— Может, тебе и бабу, Сухов?

— Хе-хе!

Один из стрелков вздохнул:

— В избе на полатях за ночь взопреешь, по утречку ноги сами на улицу несут.

— Эхма, аль было такое?

— Ниче, братцы, за Богом дружба, за царем служба! Терпи.

Дьячков буркнул:

— Царя бы сюда, на одну ночку!

Сухов расслышал, голосок подал:

— Ты, Василий, имя царя не поминай всуе.

— Вредный же ты мужичек, Сухов, ровно заноза. Выйдем, Поликарп.

Выбрались из землянки, размялись после сна. Сентябрь лист на дереве сбросил, по вершинам припорошило первым снежком.

— До белых мух досиделись.

— Конца обороне не видать, за месяц атакам счет потеряли.

Саушкин подумал, турки торопятся взять перевал до зимы. Завалит снег дорогу, тогда Балканы им не перейти. Оттого их атаки ожесточаются и после каждой сотни убитых оставляет. Только вчера не менее двух бригад ходили на приступ, а с Лысой горы и Малого Бедека били по Шипке их батареи.

Однако и русские батареи взяли османов перекрестным огнем. Падали убитые и раненые, но живые, перешагивая, лезли настырно…

А в землянке Сухов голоском тоненьким, дребезжащим жаловался:

— Натерпелся я страху, когда увидал, как турки над нашими ранеными лютуют, руки, ноги отсекут, из солдата обрубок делают. Лежат тела безголовые…

— Аллаху угодное творят.

— Башибузук зверь, не человек.

— Ты зверя хищного не обижай. Сытый зверь человека не тронет.

Проснулся солдат, голову приподнял:

— Че приснилось мне, братцы, будто на рыбалке я. В казане уха булькает, парует. Как наяву дух чую.

— От голодухи-то. Пузо харч требует.

— Ныне какая-никакая похлебка, а снег ляжет — соси лапу.

— Сулейману перевал — орешек крепкий!

— Сколь же сидеть будем?

— Пока турку не побьем…

Вернулись стрелки из пикета.

— Слышали, к нам из резерва батальон брянцев в подмогу идет.

— Одежонки бы теплой подвезли!

— Коли Сулейман нас прежде не одолел, так уж с подмогой и подавно не одолеет.

В штаб армии Гурко прибыл за неделю до приезда Тотлебена. Иосиф Владимирович посмотрел на часы, было два часа пополудни.

Время обеденное, но адъютант главнокомандующего, полковник Скалой, доложил и великий князь принял Гурко немедленно.

Разговор шел в основном о перевале. Николай Николаевич согласился с мнением Гурко, что Сулейман-паша основной удар будет направлять на Шипку и обещал помочь ее защитникам. Однако посетовал, что все резервы армии берет на себя Плевна.

— Осман-паша настолько укрепил город, что мы вынуждены вызвать генерала Тотлебена со всеми его инженерными способностями, — сказал великий князь и потер виски.

Прошелся по комнате, подошел к карте, долго рассматривал ее. Она вся в районе Плевны была испещрена пометками синими, красными, зелеными карандашами. Наконец заговорил:

— Государь распорядился вызвать на Балканы гвардию. Вы, Иосиф Владимирович, понимаете, что это не от хорошей жизни. Гвардия начнет прибывать в ближайшие дни. И у его императорского величества было желание видеть во главе ее вас, Иосиф Владимирович. — Внимательно посмотрел на Гурко.

Тот встретил эти слова спокойно, лишь поблагодарил:

— Я признателен его величеству за столь высокий почет, мне оказанный, и постараюсь оправдать его.

Главнокомандующий кивнул:

— Вот и хорошо. После совещания с генералом Тотлебеном отправляйтесь в Эски-Баркач, где и будет формироваться вся гвардия балканской армии…

У помещения штаба Дунайской армии генерала Гурко дожидался его адъютант, чтобы проводить на квартиру, где денщик Василий уже истопил баню и успел сварить щи. Пока генерал ел, Василий молчал. Но вот Гурко отодвинул тарелку и принялся пить чай, как Василий подал голос:

— Ваш благородь, доколь здесь задержимся?

— Тебе, Василий, аль место здесь понравилось?

— Никак нет, ваш благородь, дюже оно шумливое, эвон сколь их благородий и высочеств, только успевай тянись во фрунт.

Гурко рассмеялся, успокоил:

— Недолго, Василий, скоро уедем…

Пробудился Иосиф Владимирович от запаха жареного масла. Умылся, оделся. Василий внес тарелку с блинами.

— Что это ты расстарался, неделя-то не блинная?

— До блинной недели ждать неча.

И вспомнился Гурко Петербург зимний… Блинная неделя, с балаганами, катанием на тройках, с бубенцами… Девки яркие, красивые, нарядные… Потехи, игрища… На столиках самовары пыхтят, блины на печурках железных жарятся. С пылу, с жару, хоть с маслом, хоть со сметаной…

А они, учащиеся Пажеского корпуса, бегали к Адмиралтейству блинами лакомиться, на карусели прокатиться, на лодках-качелях к небу взлетать…

Вокруг гудели дудочники, верещали свистульки, били бубны… И все вокруг пело и веселилось…

«Как же давно это было», — подумал Гурко.

Атака началась с рассветом. Солнце едва коснулось края вершины, как с Лысой горы начали сползать таборы Расима-паши. Густые темно-синие колонны, красные фески. Будто алая кровь залила склоны Лысой горы.

А по дороге двинулись бригады Реджиба и Шакуни-паши. Они рвались к горе Святого Николая.

Открыли огонь русские батареи. Выжидали, подпуская противника, ложементы. Картечь косила таборы.

Турки отошли, чтобы тут же снова пойти в атаку… Третий, четвертый заход…

К обеду у Столетова в резерве оставалась всего одна рота, а бой не утихал. Видимо, Сулейман-паша решил в этот день сломить защитников, используя свое превосходство в силе…

— Муллы, с ними муллы! — зашумели дружинники, указывая Стояну на мелькавших среди турок людей в белой одежде и белых чалмах.

Муллы взывали, указывая на позиции русских. Столетов подозвал Стояна:

— Поручик, ведите последнюю резервную роту.

Выскочив из ложемента, Стоян бросился выполнять приказание. Николова увидел издали. Его резервная рота была наготове.

— Капитан! — махнул рукой Стоян.

Райчо понял: настал час его роты. Солдаты бросились за капитаном. Бой уже завязался у подошвы горы Святого Николая, где туркам удалось овладеть первыми ложементами.

С появлением роты Николова бой закипел. Гнев и ярость овладели солдатами. Знали, лучше смерть, нежели оказаться в плену у османов.

Ударили в штыки орловцы и брянцы. Стоян рубился саблей. Первыми не выдержали боя муллы, побежали. Глядя вслед отступавшим туркам, Столетов сказал Рынкевичу:

— Если сегодня снова полезут, как обойдемся без резерва?

В этот день атаки больше не последовало. А к вечеру пришел на Шипку батальон брянцев. Заслышав шум боя, солдаты последние версты бежали, не передыхая.

Будто в зыбком мареве жил Стоян. Чудилось ему, в деревне он, мальчишка, раскачивают его на качелях. Но отчего так — не дух захватывает, а боль нестерпимая, кричать хочется.

Открыл с трудом глаза. Над ним тучи плывут, в редких проемах небо синеет. А он, поручик Узунов, лежит в санитарной фуре. Когда колеса наезжают на камни, фура вздрагивает, причиняя Стояну боль.

Узунов пытается вспомнить происшедшее с ним, но мысли обрываются, и он впадает в забытье. Чудится ему, будто рядом с ним брат Василько, но Стоян не видит его, слышит голос. Вскоре голос брата сменился голосом бабушки Росицы. О чем она?

При каждой встряске поручик стонет, морщится. Чьи-то заботливые руки поправляют на нем шинель.

— Пить, — шепчет Стоян.

Кто-то поднес к губам баклажку с холодной водой, смочил во рту и тут же убрал.

Неожиданно привиделось Стояну сражение, которое вел их Передовой отряд за Шипку. Турки бежали, оставив на поле сотни изуверски казненных русских солдат.

В братскую могилу складывают головы и руки, ноги и туловища. Чьи они, кому принадлежали?.. Священник отпевает убитых. Скорбь и гнев… Рядом со Стояном Асен. Он говорит громко, и его слова звучат как клятва:

— Господи, ты велишь возлюбить врагов своих. Прости меня, Всевышний создатель. Ужели злобные деяния врагов наших прощу я? Нет, не прощу и не возлюблю врагов отечества моего и буду мстить им до последнего дыхания.

Едва вспомнилась та картина изуверства турок, как тут же прояснилась мысль о последнем бое, первом ранении… Османы навалились на их дружину двумя таборами, на него, Стояна, набежал черный усатый башибузук в непомерно широких шароварах и сандалиях, синяя рубаха подпоясана красным поясом, за которым торчала кривая сабля.

Тараща темные, как сливы, глаза, он бросился на русского офицера. Стоян увернулся, но турок, хищно оскалясь, наскочил во второй раз. Поручик попытался достать башибузука саблей, но тот, сделав длинный выпад, вонзил штык. Падая, Узунов уже не видел, как Асен ударом ножа свалил башибузука, как дружинники отразили атаку и Асен вынес поручика, а потом помогал санитару делать перевязку. Кровь сочилась, насквозь пропитывая бинт.

Размежил Стоян веки, прислушался, в фуре постанывали раненые. Шагавший рядом с фурой санитар, увидев, что поручик смотрит на него, сказал ободряюще:

— Потерпи, ваше благородие, в госпитале тую дырку заштопают…

До Габрово, где разместился полевой госпиталь, добрались часа за три, но Узунову они показались вечностью. О чем только не передумал: и о том, как, в детстве проказничали с братом Васильком, припомнилась и пора гимназическая, и корпус, и товарищи по Измайловскому полку… А еще мысли о Светозаре. Никак не может Стоян представить ее лицо, уплывает, растворяется оно в тумане.

С тревогой подумал о молчании бабушки Росицы. Когда написал ей! Неужели рассердилась и запретит ему жениться на Светозаре?

В Габрово прибыли засветло. Санитары перенесли поручика в офицерскую госпитальную палатку, положили на матрац, набитый соломой. Пришла сестра милосердия, осторожно сняла повязку, протерла рану. Стоян смотрел в ее красивые, но печальные глаза, и не заметил, как над ним навис своей крупной фигурой доктор в белом халате с ржавыми кровяными пятнами. Крупные руки легли Стояну на грудь.

— Ну-с, поручик, удачно воткнул штык проклятый башибузук. Чуть левей или повыше — и прощай, белый свет. А в вашем положении недели через две подниму, в Тырново долечитесь, а через месяц-полтора снова в бой… — Повернул голову к сестре милосердия: — Рану обработайте, наложите повязку. Утром осмотрю еще раз…

* * *

Генерал-адъютант Тотлебен отбыл в действующую армию с двойственным чувством. Согласно телеграмме он откомандировывался в Главную квартиру императора всего лишь как советник, однако подспудно в Тотлебене жила уверенность: его ждет Плевна.

Как истинный немец, Тотлебен был человеком самоуверенным и не без основания мнил себя крупнейшим специалистом по фортификационным сооружениям.

Со времени обороны Севастополя генерал Тотлебен руководил Инженерной академией, строил форты на Балтийском и Черном морях.

Русско-турецкую кампанию он считал преждевременной, мотивируя необходимостью постройки Черноморского флота и незавершенностью перевооружения армии.

Столь удачно начавшиеся боевые действия не вскружили Тотлебену голову, и на торжества по случаю побед — балы, званые обеды — он взирал иронически.

За обедом, тщательно пережевывая свиную отбивную с любимым гарниром — жареной капустой, Тотлебен заявил своим домочадцем:

— Мой час настал. Вспомнили-таки Тотлебена.

Жена всполошилась:

— Но ты же не молод, Эдуард Иванович, и если государь пожелал видеть главнокомандующим не тебя, а своего братца, пусть великий князь и соображает.

— Нет! — генерал решительно пристукнул по столу. — Если зовут Тотлебена, значит, невмоготу.

Запершись на сутки в рабочем кабинете, генерал перелистал все свои записи и тетради с описанием различных фортификационных сооружений, какие повидал в Германии, Франции, Англии…

Проанализировал наступательные операции пруссаков и овладение ими французских крепостных сооружений. После чего отбыл, взяв в дорогу саквояж, побывавший с ним еще в Крымской кампании.

Главнокомандующий великий князь Николай Николаевич посулил своему державному братцу, что, если Осман-паша высунется из-за плевненских укреплений, он разобьет его незамедлительно. Слова оказались блефом.

Узнав о бахвальстве главнокомандующего Дунайской армией, Осман-паша мрачно ухмыльнулся и, тут же вызвав Измаил-пашу, велел сделать демонстрацию крупными силами.

Обстреливая позиции российских войск, турки несколькими колоннами вышли из Плевны и, завязав бой, неторопливо втянулись.

Сидя на белой лошади, Осман-паша лично наблюдал за действиями бригад.

Великий князь Николай Николаевич о случившемся почел за лучшее не распространяться, тем более скрыть от императора.

Сырая, холодная осень. Лили дожди с жестокими порывами ветра. Кавалькада именитых всадников объезжала плевненские позиции. От дождя всадников спасали кавказские бурки. Конские копыта чавкали в лужах, отбрасывали комья грязи. Великий князь Николай Николаевич, Тотлебен и генерал Непокойчицкий делали рекогносцировку.

Два дня назад Тотлебен прибыл из Бухареста в Главную ставку императора Александра Второго, и государь незамедлительно принял его.

— Вручаю вам честь России, армии и Плевну, — сказал Александр. — На вас, генерал, надежда.

— Я всегда помню, что служу престолу, и тем горжусь, ваше величество.

Прибалтийский немец из Митавы не грешил против истины. Все свои недюжинные инженерные способности он проявлял во славу России и укрепления престола. Именно этим можно было объяснить принятие им после окончания войны пост одесского, затем виленского, ковенского, гродненского генерал-губернатора.

Настрой спутников — побыстрее завершить рекогносцировку и спрятаться от дождя в тепло — раздражало Тотлебена. Он не мог сосредоточиться и вникнуть в обстановку, а уже даже беглое знакомство позволяло ему сделать заключение: Плевна — орешек серьезный.

Великий князь небрежно заявил:

— Общая картина ясна. Дождемся гвардейского корпуса и начнем штурм. Не так ли, Эдуард Иванович?

Главнокомандующего поддержал начальник штаба Дунайской армии:

— Мы имеем теперь и опыт действия штурмовых колонн, — сказал Непокойчицкий.

— Ваше высочество, я пока не готов к столь категоричным суждениям, — ответил Тотлебен. — Позвольте мне еще и еще раз все взвесить, чтобы высказать свой план государю и вам.

Великий князь недовольно поморщился:

— Ваше право, генерал. Его величество возложил Плевну на вас…

На следующий день Тотлебен, теперь уже без главнокомандующего и Непокойчицкого, лишь в сопровождении генерала Гурко, под чье руководство император передал гвардию, и князя Имеретинского, участвовавшего во всех прежних штурмах Плевны, сделал глубокую рекогносцировку.

Выехали поутру. Моросил мелкий назойливый дождь. Чувствовалось, осень вступила в свои права. То и дело вытирая лицо и бороду носовым платком, Гурко думал, что на Шипке сейчас уже ночи совсем холодные, сквозит ветер, а интенданты еще не завезли теплую одежду. Посочувствовал Столетову и солдатам, сидящим на перевале…

Подковой охватили Плевну российские войска. Продуваемые ветром, мокли солдатские и офицерские палатки. В кострах не горели, больше чадили сырые дрова. В окопах и ложементах мерзли солдаты. С той и другой стороны лениво постреливали орудия. Будто бабы у колодцев перебранку затеют. Поморщился Гурко:

— К чему снаряды попусту тратят?

— Это они, ваше превосходительство, душу отводят, — заметил князь Имеретинский.

К обеду успели объехать все укрепления на левом фланге. Сопровождавших генералов кавалькаду драгун обнаружили турки, и вот уже первые снаряды разорвались поблизости, взрыхлили землю. Вскоре огонь стал вестись прицельно. Конь под Тотлебеном прянул.

— Вы бы поостереглись, Эдуард Иванович, — заметил Гурко.

— В Севастополе случалось и поопасней, — отмахнулся Тотлебен. — Вот вы, Иосиф Владимирович, какие имеете соображения по Плевне? Согласны высказаться за штурм этих укреплений?

Гурко повременил с ответом. Тотлебен не торопил. Иосиф Владимирович думал. Он представлял, четвертый штурм приведет к огромным потерям. Солдатам придется преодолевать сложную систему оборонительных укреплений. И Гурко заговорил:

— Считаю, Эдуард Иванович, штурм преждевременным, это связано с потерей мужества солдат.

— Что же вы предлагаете?

— Необходимо подтянуть силы, окружить город кольцом укреплений. С подходом гвардии обратить особое внимание на Софийское шоссе, Горный Дубняк и Телиш.

— Вполне резонно, — кивнул Тотлебен. Потом повернулся к Имеретинскому: — Что вы, князь, имеете сказать?

— Ваше превосходительство, мне остается присоединиться к сказанному генералом Гурко.

И снова ехали, молчали. Гурко хотел услышать, что же думает Тотлебен, как решит он?

Дождь не прекращался, грязь чавкала под копытами.

— Экое ненастье, — проворчал Тотлебен. — А у меня в такую погоду кости ноют. Севастополь знать дает. Жена, провожая меня, говорила: не надоело тебе, Эдуард Иванович, воевать, не пора ли на пенсион? Вот отпустит меня государь со службы, в Митаву поеду, могилы батюшки и матушки навещу… Вы ведь, Иосиф Владимирович, признайтесь, в своих родных местах давно бывали? Где ваша земля отчая?

— В губернии Могилевской, Эдуард Иванович… Я так давно не бывал там, что, поди, и места там не узнаю.

— Беда, беда наша, что раз оторвавшись от корней своих, мы не можем обрести их снова.

И нахмурился. Его белесые глаза навыкате сентиментально повлажнели. Но ни Гурко, ни Имеретинский за каплями дождя, стекающего по его лицу, этого не заметили.

Но вот генерал Тотлебен промолвил:

— Спасибо, господа, ваши предложения совпали с моими, и теперь я готов доложить их императору.

— Эдуард Иванович, — вдруг прервал его Гурко, — особо хочу обратить ваше внимание на формирующуюся армию противника в окрестностях Софии. У меня это вызывает определенное опасение. Не готовят ли они ее на помощь осажденной Плевне? Либо, закрепившись на перевалах, армия станет противодействовать нашему продвижению за Балканы. Мы не должны снимать этого со счетов. Та софийская группировка тревожит меня…

— Да, да, Иосиф Владимирович, беспокойство ваше не беспочвенно, но обратить наше оружие против Софийской группировки мы сможем, лишь развязав руки с Плевной… Однако я выскажу все, что вы мне сказали, императору…

В тот же день поздним вечером император вызвал Тотлебена на доклад. Присутствовали главнокомандующий великий князь Николай Николаевич, начальник штаба Дунайской армии генерал Непокойчицкий, командующий войсками гвардии генерал Гурко, румынский князь Карл и те генералы, чьи соединения принимали участие в прежних штурмах Плевны.

Доклад Тотлебена носил обстоятельный и взвешенный характер. Говорил Тотлебен уверенно, доказательно. Даже противник промедления штурма великий князь вынужден был промолчать. Лишь генерал Непокойчицкий спросил удивленно:

— Судя по вашему докладу, Эдуард Иванович, вы не планируете брать Плевну приступом?

— Как видите, Артур Адамович. Мы не имеем права идти на такие жертвы, какие несла российская армия в те три наступления на Плевну. Я требую правильной осады.

— Но на это требуется время, — заметил главнокомандующий.

— Естественно, ваше высочество, но при этом мы сохраним жизнь десятков тысяч солдат.

— Над нами будет глумиться Европа, — буркнул великий князь.

— Я остерегаюсь иного, как бы над нами не глумилась Европа, если покроем трупами наших солдат поля вокруг Плевны.

— Ваше величество, — поднялся Гурко, — то, что предлагает генерал Тотлебен, единственно верный план взятия Плевны. Сломить столь серьезные оборонительные укрепления нашего противника можно только правильной осадой.

— А что скажут остальные генералы? — спросил Александр.

Ответом был одобрительный гул. И тогда император сказал по-французски:

— Вполне согласен. Покончить можно одним терпением…

Собрав командиров дивизий и полков, генерал Тотлебен повторил слова, сказанные императору, и тут же приказал немедленно вырыть для солдат теплые землянки и построить бани.

— Наши потери, — заявил он, — происходят не только от пули вражеской и картечи, но и от хвори и нечистот. Солдат должен быть здоров и чувствовать о себе заботу отцов-командиров. Я по рождению немец, но чту завет генералиссимуса Суворова: «В здоровом теле — здоровый дух».

Рана затянулась быстро, недели за три. Стоян часто ходил на прогулку, даже забрел однажды в маленький ресторанчик, переполненный штабными офицерами, ни одного знакомого лица. Узунов выпил сухого вина, съел жареной на углях баранины, острой от красного перца, и снова на улицу.

Живописный древний город Велико-Тырново, неповторимый. Высокий холм Царевец огибает Янтра. На холме старые крепостные башни с зубцами и бойницами, замок последних болгарских царей и резиденция патриарха.

Янтра разделила город на несколько частей, соединенных между собой каменными мостами.

Богат город. Церкви и монастыри, мечети и базары, торговые лавки и мастерские ремесленников. На тихих улочках питьевые фонтанчики — чешмы, дома, увитые плющом и виноградом, тенистые сады. Выздоравливающие солдаты бродили по узким улицам Тырново, где и всадникам не разъехаться, любовались неведомой, чужой жизнью. Нередко их зазывали в гости.

Как-то Стояна окликнули на улице:

— Господар, аз прошу ко мне в дом.

Поручик обернулся. Перед ним стоял болгарин в узких белых штанах, отделанных по швам черной тесьмой, в белой теплой куртке, из-под которой проглядывала расшитая темными нитями рубаха, а на ногах поверх цветных шерстяных носков мягкие постолы-цирвули.

Сняв высокую барашковую шапку, болгарин поклонился с достоинством:

— Прошу господаря офицера отгостить в моем доме.

Взгляд у болгарина открытый и добрый. Стоян не посмел отказаться.

Они вошли в просторный красного кирпича двухъярусный дом под четырехскатной крышей, поднялись по крутой лестнице в верхнюю комнату, «горную кышту», как сказал хозяин, служившую и столовой и гостиной, с очагом, навесными полками и буфетом у стены, уставленным разной керамический посудой.

Здесь поручика встретила хозяйка, высокая немолодая женщина в темном шерстяном сукмане, расшитом по груди и подолу цветным шнуром, споро накрыла стол.

Болгарин Мефодий оказался владельцем крупорушки. Пока поручик и хозяин выпили по стопке виноградной ракии и закусывали ломтиками овечьего сыра, хозяйка поставила на стол запеченного в тесте ягненка.

Угощая Стояна, Мефодий расспрашивал о России. От поручика не укрылось, хозяина беспокоит будущая судьба Болгарии. Ну, как уйдут братушки и снова вернутся турки?

Узунов как мог объяснил Мефодию, что российское воинство пришло на Балканы дать свободу болгарам и помочь им восстановить свою государственность…

В госпиталь Стоян возвратился к полудню. Офицеры играли в шахматы, читали. Госпитальная офицерская палатка человек на тридцать, ни одного свободного топчана.

Приняв микстуру, Стоян задремал. Его разбудил знакомый голос:

— Здесь ли поручик Узунов?

Стоян встрепенулся, узнав капитана Николова. Они обнялись.

— Я за тобой. Собирайся. Главный врач тебя отпускает.

— Позволь, зачем и куда?

— Тебя ждет дядюшка Марко, он отвезет тебя в Систово, к тетушке Параскеве. Ты получил отпускной билет на две недели.

— Но…

— Без лишних слов, поручик. Где твои вещи?

У госпиталя стояла лошадь, впряженная в маленькую рессорную коляску, возле которой топтался дядюшка Марко.

Николов помог поручику усесться, дядюшка Марко взгромоздился на облучок, разобрал поводья.

— А ты, Райчо, разве не едешь? — удивился Узунов.

— Я-то не ранен. — И поманил Стояна пальцем.

Узунов наклонился. Райчо загадочно усмехнулся.

— Кланяйся Светозаре.

Чем ближе Систово, тем сильнее волновался Стоян. Дядюшка Марко догадывался, какое состояние у его седока, и старался помалкивать. Говорил, если только русский офицер его о чем-то спрашивал.

Узунову старик на облучке бесспорно нравился. Дядюшка Марко сутулился, попыхивал вишневой трубочкой, время от времени тыльной стороной ладони приглаживал седые вислые усы.

— Как же трудно жилось болгарам под господством Порты, — сказал Стоян.

Дядюшка Марко вытащил из зубов трубочку, повернул голову к офицеру.

— Здесь, — он повел рукой вокруг, — вся земля, все Балканы, наша Стара Планина политы нашим потом и кровью, синко. Болгары платили налог Порте за все: и что не брали нас в военную службу, и что у нас рождались дети; мы платили подушный налог и за то, что женимся или не хотим иметь семью.

Говорил дядюшка Марко не торопясь, чтобы молодой офицер понял его. Иногда вставлял русские слова…

— Мы платили налог за все. У крестьянина забирали половину урожая. Сборщики пересчитывали снопы еще в поле… Куришь табак или пьешь ракию — плати. Ты думаешь, отчего Порта не брала нас в войско? Пули полетели бы в османов… Сборщики налогов не имели жалости. Особенно свирепствовали те болгары-джанибеты, мерзавцы, какие получили право вместо турок собирать с нас налоги. Эти чорбаджи похвалялись своим богатством, они говорили, деньги делают почет и дают уважение. — Дядюшка Марко сплюнул с досадой. — Но чорбаджи не получали этого от болгар, народ презирает их…

Старик замолчал, а Стоян предался своим размышлениям. Мысленно он убеждал бабушку Росицу в своем выборе, расписывал, какая Светозара красивая и добрая.

Немного погодя Узунов снова завел разговор со стариком.

— Не могу понять, как за пятивековое иго болгары выстояли, сохранили себя?

Дядюшка Марко уселся боком на облучке.

— Я расскажу тебе, синко, давнюю притчу. Ураган не имеет жалости, он сокрушает все на своем пути — дома и овчарни, сбивает с ног путника. Но вековой дуб сопротивляется всем бурям. Стволом и упругими ветками он прикрывает молоденький дубок. Сколько лет минуло, кто знает, но вот почувствовал старый дуб на себе власть времени и принялся поучать дубок:

«Сила в твоих корнях. Если они глубоко вошли в землю, значит, тебе не страшна буря. Пусть гнет тебя ветер, пусть обрывает твою листву, но ты останешься стоять…»

Въехали в Систово. Рессорную коляску покачивало, лошадка весело постукивала подковами по мостовой.

На площади, завидев кофейню, Узунов тронул возницу за плечо:

— Я здесь выйду, дядюшка Марко, доберусь сам.

Старик не стал перечить, понял: офицеру надо побыть одному. Стоян зашел в кофейню, уселся за столик у окошка. Отсюда видна площадь. Вон поехал дядюшка Марко, прошли болгарин с болгаркой, пробежала стайка мальчишек. Хозяин подал русскому офицеру чашечку кофе. Узунов попросил завернуть рахат-лукум для Светозары и тетушки Параскевы. Кофе был ароматный и крепкий, но Стоян не замечал этого. Наконец волнение чуть улеглось, и поручик направился на улицу, где жила Светозара.

Издали показался домик на сваях, небольшой, ухоженный, под высокой, крытой красной черепицей крышей.

Только теперь Стоян увидел Светозару. Она шла навстречу. Зарделась, промолвила, смущаясь:

— Добре дошел?