Отряд, какой привел на Шипку генерал Гурко, расположился на перевале. Иосиф Владимирович телеграммой доложил о выполнении распоряжения главнокомандующего, принялся ждать дальнейших указаний.

Однако Главный штаб отмалчивался. Генерал Нагловский по этому поводу отпустил шутку:

— Там, Иосиф Владимирович, не до нас. В штабе к государеву торжеству готовятся. Великий князь в заботах, как бы императору угодить.

— Что же, подождем, Дмитрий Степанович, пока о нас вспомнят, хотя я неопределенности не терплю. И пока мы на Шипке, надобно укрепляться. Чую, недалек тот час, когда Сулейман-паша попрет на перевал, ему ох как эта дорога надобна. У него, знаю, ближайшие планы с Осман-пашой соединиться. И, коли это произойдет, не миновать Дунайской армии отступления к Систовской переправе.

— Вы, ваше превосходительство, так думаете?

— В этом уверен. И у Сулеймана на такой основе и стратегический план построен. Я всегда высоко ценил военный талант Сулейман-паши. И то, что нам удалось его обыграть на той стороне Забалканья, наша удача и маневренность Передового отряда…

Телеграмму получили через сутки. Главнокомандующий приказывал Передовой отряд распустить, занять оборону на перевале.

— Я этого ожидал, — сказал Гурко. — На этой стороне перевала надобность в таком мобильном отряде, способном осуществлять роль авангарда наступающей армии, в данном случае отпала.

Эти слова Иосиф Владимирович произнес на совещании генералов Передового отряда. Однако, сказал он, наш опыт нам еще пригодится, когда Дунайская армия перейдет в наступление. И генерал Гурко дал приказ по отряду: закрепиться на перевале, ожидать наступления турецких таборов.

Из штаба Дунайской армии на Шипку вместе с провиантом и боеприпасами доставили почту. Стоян только воротился от подполковника Кесякова, когда Асен принес письмо. Оставив ужин, Узунов распечатал конверт.

Выражая беспокойство молчанием брата, Василько описывал свою жизнь.

«Из Екатеринодара, любезный брат Стоян, как я писал тебе, в сопровождении десятника и нескольких верховых казаков добрался я по удивительно липкой грязи до станции Кавказская, сел в поезд и без особых осложнений приехал во Владикавказ.

На местном базаре у какого-то заезжего туземца купил я доброго скакуна. Хоть и не дешево, но помня, хороший конь — верный товарищ. Отсюда, из Владикавказа, дождавшись обоза и маршевой роты, при одной приведенной в готовность пушке двинулись в дальний путь.

Чем дальше уходила дорога, тем становилось теплей. Я снял шинель и башлык, а солдаты, маршировавшие вслед за обозом, перекинули через плечо скатки.

Цвели сады. Горные реки стали полноводными. Путь наш пролегал по горной дороге. Солдаты продвигались осторожно. Чечня в мятеже. В аулах отношение к нам враждебное. Для местных жителей мы — неверные, гяуры. Помнят газават[26], и муллы призывают к священной войне. Говорят, Гази-Магомед, сын Шамиля, приведет в Чечню свою конницу. Слух есть, тот Гази-Магомед имеет чин генерала и его мусульманская конница должна высадиться на Черноморском побережье.

Нашу колонну уже дважды обстреляли. Вынесутся конные чеченцы, погорячат коней, пальнут и, погрозив нагайками, ускачут.

Горы — их надежная защита. Вот и представь себе, каково снабжение Кавказской армии при таком враждебном тыле…

У нас на Кавказе наступление идет медленно из-за распутицы. Турки, как мне рассказывали, первоначально сопротивления почти не оказывали. Корпус генерала Лорис-Меликова вышел на северо-восток от Карса к Визинкею и Зивину. Турецкий главнокомандующий на Кавказском фронте Ахмет-Мухтар-паша бежал из Карса в Бозгалу, намереваясь сколотить в Эрзуруме новую армию.

В штабе офицеры поругивают Лорис-Меликова за его медлительность и что он не взял Эрзурум, а повернул к Ардагану. Лорис-Меликов, как утверждают, намерился увеличить свой отряд за счет Ахалцихского и Эриванского отрядов (в коем мне служить определено) и только после того пойти на Ахмет-Мухтара.

Главнокомандующий великий князь Михаил Николаевич замысел генерала Лорис-Меликова одобрил. Колонна генерал-лейтенанта Геймана была придана Ахалцихскому отряду, который продвинулся почти к самому Ардагану.

В деле под Ардаганом мне участвовать не довелось, но из рассказов очевидцев имею представление.

Крепость сию возводили английские инженеры. Укрепления новые, гарнизон около десяти тысяч турок при ста орудиях.

При взятии Ардагана хорошо поработали наши осадные орудия и пехота. Штурм прошел успешно…

В самом конце мая я с трудом добрался к месту назначения. К тому времени Эриванский отряд двумя колоннами перешел границу, взял Баязет и, отвлекая внимание Ахмет-Мухтара, через Алашкери продвинулся к монастырю Сурб-Оганесу. Тут я и настиг отряд.

Не могу закончить письмо, не сказав о командире эриванцев генерале Тергукасове, армянине, умном, с хитринкой в глазах, и талантливом стратеге. Он пользуется большой любовью у солдат, ибо о них проявляет постоянную заботу. Он чуткий и строгий командир… В следующем письме опишу, как проходят наши баталии…»

Достав лист и чернила, Стоян тут же сел за ответ.

Сулейман-паша срывал злость на Реуф-паше и Халюсси-паше, по чьей вине, как он считал, турецкая армия понесла большие потери у Старой Загоры. Сулейман-паша распалялся, он не мог согласиться с тем, что генералу Гурко удалось обхитрить его, сердер-экрема, лучшего из лучших военачальников Блистательной Порты. Брызгая слюной, он кричал:

— Вы оба ублюдки! Вы позволили этому льву вырваться из клетки, посчитав, что он уже без когтей. Но вы забыли, у этого льва есть зубы, и вы на своей шкуре еще убедитесь в этом. Теперь, когда он засел на перевале, я пошлю вас с вашими таборами прокладывать моим войскам дорогу.

Оба паши гнули спины перед сердер-экремом, а он уже отвернулся от них и, сидя на персидском ковре, обложенный подушками, слушал своего любимца Вессель-пашу, чьи таборы должны приблизить победу.

Но Вессель-паша говорил о больших потерях. Сулейман-паша хмурился. Две тысячи за один город! И это из тех таборов, какие делили с ним походную жизнь в Черногории!

Но что это такое? Нет, Сулейман не ошибся, Вессель-паша назвал цифру погибших черкесов. Сулейман-паша сердито оборвал:

— Меня не интересует, сколько русские пули отправили в потусторонний мир бродяг без отечества. Черкесы для меня — навоз из конюшен великого султана.

— Но, досточтимый сердер-экрем, черкесы гибли не только от картечи русских пушек, но и от пуль болгарских собак. Сегодня дружинники генерала Столетова впервые сражались с нами, и милостью Аллаха триста из них мертвецы. Твои аскеры, сердер-экрем, отрубили им руки и свалили в кучу на съедение трупным червям и хищникам.

— Смерти достоин каждый, кто даже бросит косой взгляд на османа. За вину поднявших на нас руку мы предадим лютой казни их детей, жен и матерей. Твоим таборам, мой любимый Вессель-паша, я отдаю всех болгар Старой Загоры, а их трупы устелят мостовую, чтобы копыта турецких коней дробили их кости…

— О, достойный сердер-экрем, ты доставил аскерам воистину праздник, он усладит их душу. Они вырежут неверных во славу Аллаха.

С приездом в Главную квартиру канцлера Горчакова Александр Второй попытался в министре иностранных дел сыскать внимательного слушателя.

Получив сведения об отходе Передового отряда генерала Гурко из Забалканья, император, встретив Горчакова на прогулке, взял его за пуговицу:

— Ох, Александр Михайлович, Александр Михайлович, нелегкая ноша венец царский. Я прекрасно осведомлен о бедственном положении крестьян, убедился собственными глазами, когда проехал по России до самого Тобольска, потому и подписал указ о крестьянской реформе. А народ наш неблагодарный, вам ли не знать, о чем шепчутся в салонах мои недоброжелатели? Их злые языки утверждают, будто мой державный дядя тайно отрекся от трона в пользу моего покойного родителя Николая Павловича, а сам в мир подался. А отчего бы? Не от сладкой жизни царской. Вот ведь и мне ношу трудную нести. Нет покоя. И что же вместо благодарности мне, царю-освободителю? Знали бы бомбометатели, которые на государей руку поднимают, как горька власть. — Александр неприятно поежился, вспомнив покушение на него десятилетней давности.

Оно и поныне страшило его…

Александр велел применить к заговорщикам самые суровые меры…

Горчаков внимательно всматривался в водянистые глаза императора и думал о том, чего больше у Александра: самомнения или величия?

Царь вернул его к разговору.

— Российская чернь к бунтам тяготеет. Ей, видите ли, существующий порядок неугоден. А с чернью разговаривать надобно кнутом. Вы согласны со мной?

— Ваше величество, не грех прислушаться и к голосу рейхсканцлера Бисмарка, коий утверждал, что лучшее средство отвлечь народ от политики, в которой он ровным счетом ничего не смыслит, — доказывать, что правительство само заботится о народных интересах.

— Вы либерал, и вам претит слово «кнут». Меня же от либерализма излечили нигилисты. Покушаясь на своего государя, они подписали себе смертный, приговор. Разве венец царский — легкая ноша?

— Помилуйте, о чем вы говорите, ваше величество? И Христос возлагал на чело свое венец терновый.

— Да, да, справедливо заметили. Спас нерукотворный. Не тернии ли война нынешняя? Вон какие она нюансы преподносит.

— Видит Бог, ваше величество, в свое время я хотел решить вопрос полюбовно, мирно, без баталий. На то усилий положил немало.

— Беда не ходит в одиночку, Александр Михайлович. Кампания затягивается. Проглотили горечь Плевны, недоглядели Забалканья.

— Мда-а…

— Что Британия?

— Кабинет Биконсфилда занимается словопрениями. Королева Виктория ножкой топает. Ей бы из пушек флота ее величества по нам пальнуть, да некоторые лорды не желают… А Андраши ретивость выказывает, прожекты строит, как бы коммуникации в Румынии перерезать. Императору своему Францу-Иосифу уши прожужжал, однако австрийские генералы пыл его охлаждают: «Нам-де с Россией не тягаться. Даже если их турки потеснят». Лорды английские австрийцев с нами рады стравить.

— Что рейхсканцлер германский?

— Кабы Бисмарк верил в австро-венгерское оружие, он бы непременно заодно с Андраши песни пел, дабы мы впредь не мешали германцам намять бока французам, а буде возможно, и ребра поломать… Но опасается прусский лис: ну как мы поколотим солдат усача Франца-Иосифа?!

Горчаков потирал немеющие пальцы рук. В последнее время боль обострилась. Царь сказал:

— Я благодарю Бога, что во главе российской дипломатии стоите вы, князь.

— Ваше величество, мне на покой скоро.

— Нет уж, извольте, Александр Михайлович, развяжем гордиев узел, потом подумаем.

За первыми громкими победами, когда казалось, что уже ничто не может предвещать ненастья, явилась горечь неудач. Тревожные вести о положении Западного отряда, отвод Передового отряда генерала Гурко из Забалканья породили массу слухов.

Главнокомандующий пытался успокоить императора, прислал телеграмму: «Получил телеграмму от Криденера, что после вчерашнего боя под Плевной, неприятель оказался будто бы в превосходных силах, и что он вчера отступил к Булгарени… Намерен непременно атаковать неприятеля, еще и лично вести третью атаку… Генерал Гурко на Шипке.

Пока оставляю его там. Заеду к тебе в Белу…»

Великий князь обвинял Криденера. Он повторял то, о чем царя предупреждал Милютин…

Показал телеграмму военному министру Милютину. Тот прочитал, отложил:

— Ваше величество, о каком наступлении может идти речь? В прошлый раз штурм велся, не имея никаких планов, диспозиций по соединениям. Каждый генерал действовал на свой риск и страх…

Александр хмурился. Перед ним стоял флигель-адъютант с бумагами, ждал указаний. Император был расстроен поражением Криденера, и ему было жаль и себя, и брата. Он продиктовал флигель-адъютанту ответ в Ставку: «Крайне огорчен новою незадачею под Плевной. Криденер доносит, что бой продолжался целый день, но громадное превосходство сил турок заставило отступить на Булгарени. Завтра ожидаю Имеретинского с подробностями. Пишу тебе с адъютантом наследника, Оболенским. Под Рущуком и к стороне Разграда ничего не было».

Государь император не знал, как главнокомандующий воспринял телеграмму генерала Криденера. А тот, получив ее, тут же кликнул своего адъютанта Скалона и, громыхая, сказал:

— Экой у тебя, Митька, дядюшка. Барон бестолковый, — и повторил: — не барон, а баран. Ну-кась, разбери его депешу. — Сунул полковнику телеграмму.

Тот прочитал, поднял глаза на главнокомандующего:

— Надо понимать, ваше высочество, генерал Криденер отступает от Плевны.

Великий князь взорвался:

— Бежит, бежит барон от Османа, как трусливый заяц. Ты, Митька, дай телеграмму моему державному брату. А я поеду к нему следом.

В Главной квартире императора вечерами играл военный оркестр — царь любил духовую музыку, важно прогуливались свитские генералы и иные чины, дышали на ночь свежим воздухом, обменивались новостями, чаще придворными сплетнями, о которых узнавали из петербургских писем.

Идя на совещание, Милютин приблизительно представлял его ход. Главнокомандующий станет просить пополнения, искать оправдания, государь обещать, а он, военный министр, называть номера войсковых соединений, прибытие которых ожидается на Балканы не раньше октября.

Вчера только Милютин послал телеграмму в военное министерство: готовить эшелоны к отправке.

Вечерело. Бела обозначилась светящимися окошками, огласилась звоном колокольцев возвращающегося с пастбища стада, вдали и поблизости перекликались хозяйки.

На душе Дмитрия Алексеевича потеплело, и какая-то грусть сжала сердце. Набежало и всколыхнуло давнее, пережитое… Давно то случилось с ним. Еще в те годы, когда служил на Кавказе. Довелось ему попасть под Моздоком в терскую станицу. Молодая казачка, хозяйка квартиры, налитая соком, как зрелое яблоко, поила его парным молоком, жарила мясо дикого кабана с острыми приправами, какого ему никогда ни ранее, ни позже не доводилось пробовать.

Всю силу любви познал в те короткие дни Милютин и сладость жизни поведал, искренне сожалел он, что не родился от простой казачки, была бы у него такая жена с ее заботами и волнениями, а он бы пахал землю…

В императорском просторном шатре в массивных шандалах горели свечи, у входа дюжие лейб-гвардейцы несли караул, Милютин вошел вслед за главнокомандующим и начальником штаба. Государь и царевич Александр уже ждали их.

— Прошу садиться, — император указал на стулья, расставленные вокруг стола. И, повременив, пока генералы усядутся, усмехнулся иронически: — Плохой подарок поднесли вы мне ко дню рождения. Меня тревожит сегодня положение под Плевной. Оборот событий после очередного штурма заставляет нас задуматься. — Посмотрел на великого князя и Непокойчицкого.

Главнокомандующий, насупившись, водил пальцем по столу. Все молчали. Наконец Николай Николаевич заговорил:

— В Ливадии, как помните, я настаивал на увеличении численности Дунайской армии.

Милютин подумал: сейчас великий князь потребует дополнительные войсковые соединения.

Главнокомандующий сказал:

— Мы должны получить резерв, который обеспечит нам перевес над неприятелем. Не так ли, Артур Адамович?

— Совершено верно, армия нуждается в пополнении.

— Прискорбно, только под Плевной наши потери составили шесть тысяч солдат, — вставил Милютин.

Главнокомандующий сделал вид, что не слышит. В разговор вступил император:

— Для усиления действующей армии мы приняли решение мобилизовать гвардейский корпус. Исключая кирасир. Дмитрий Алексеевич, что у вас?

— Мы ожидаем прибытия шестидесяти пяти батальонов, двадцати пяти эскадронов и нескольких батарей.

Великий князь махнул рукой:

— Знаю и то, что буду получать их малыми пакетиками…

— Ваше мнение, господа?

— Считаю новый штурм Плевны возможным после тщательной разведки и подготовки. За это время подтянуть подкрепления. Данные разведки проверить через полковника Артамонова, — сказал Милютин. — Не грех укрепить командование.

— Кого имеете в виду? — главнокомандующий насторожился.

— Криденера, ваше высочество.

Уже расходились, когда император остановил Милютина:

— Дмитрий Алексеевич, вы назвали барона Криденера, и я не могу не согласиться с вами. Сколько горя он причинил мне. Говорят, под Плевной отличился генерал Скобелев. Князь Александр Константинович Имеретинский рассказывал, будто там, где наступал молодой Скобелев, турки начали отступать на Софийскую дорогу. Они готовились покинуть город. Ах, барон, барон, — сокрушался Александр.

— Генерал Скобелев, ваше величество, на месте рекогносцировки установил: к западу от реки Тученины фронтом на юг и запад турки не имели укреплений, а посему предложил генералу Криденеру нанести главный удар по плевенскому укреплению именно здесь. При таком ударе мы принудили бы противника выйти из редутов, что нам на руку, даже имея равновесие сил.

И Милютин, указав на карте район Плевны, наиболее удобный для наступления российской армии, продолжил:

— Данные разведки Скобелева подтвердили местные болгары. Барон Криденер, однако, не принял предложений, как мне кажется, разумных, за что жестоко поплатился. Штурм плевненских редутов во второй раз дорого обошелся российскому солдату.

— Князь Имеретинский говорил: у Осман-паши английские советники.

— Турецкую армию обучают английские инструкторы, ей продают винтовки и орудия Великобритания и Германия.

— Какое вероломство. Они подписывают с нами договоры, а сами торгуют оружием.

— Нам, ваше величество, необходимо изменить тактику. Рассчитывать только на храбрость российского солдата, значит, нести большие потери.

— Согласен с вами. Прошу помочь великому князю в разработке плана нового штурма Плевны…

Покинув Белу, великий князь Николай Николаевич направился в Булгарени. В коляске главнокомандующего примостился полковник Скалон, его адъютант. Следом скакала сотня драгун. Сорокаверстный путь проделали за пять часов. Скалону хотелось размять ноги, но главнокомандующий всю дорогу молчал. В ночной темени полковнику казалось, что великий князь спит.

Начало светать, вокруг поблекло. Над землей потянулся туман. Драгуны плыли в нем, подобно сказочным богатырям. Стало свежо.

— Митька, плесни-ка чарку, зябко. — И, крякнув, пожаловался: — Державный братец насулил, а Милютин цифирью насытил, а по мне, лучше синица в руке, нежели сокол в небе.

Повздыхал, выругался крепко:

— Ну, Митька, удружил твой дядюшка.

Скалон оторопел. Не иначе, отстранит великий князь генерала Криденера от командования корпусом. Но Николай Николаевич кашлянул в кулак, сказал со смешком:

— Быть бы биту барону, да не хочу потакать военному министру. Он на твоего дядюшку обозлился…

Криденера разыскали в госпитальной палате. Он пил утренний чай, когда ему доложили о прибытии главнокомандующего. От испуга полное лицо генерала побагровело. Скалон подскочил к нему, помог сесть. Криденер жалобно пролепетал:

— Я, ваше высочество, хотел государю к его именинам Плевну поднести.

— Вижу, вижу, голубчик, вы и сами переживаете. Однако ж, барон Николай Павлович, на расправу ты жидок. Но не будем поминать прошлое, генерал, надо подумать, как положение исправлять.

Через заслоны прорвались, сломив сопротивление таборов Халюсси-паши. Ночью турецкие батареи не осмелились обстрелять колонну Гурко, побоялись — снаряды могут лечь в расположении своих.

Не дожидаясь рассвета, Иосиф Владимирович дал команду генералу Рауху 1-й Гвардейской кавалерийской дивизией уходить к Ловче, а коневодам 8-й Гвардейской кавалерийской дивизии укрыть лошадей и начать окапываться. Знал Иосиф Владимирович, скоро за перевал начнутся жестокие бои. Сулейман-паша начнет штурмовать Шипку. Ему необходимо овладеть дорогой к Плевне.

Пехотинцы, драгуны, ополченцы строили оборонительные укрепления, рыли ложементы, ставили фашины.

Гурко, Столетов и другие командиры появлялись среди строивших оборонительную линию, торопили. Часто раздавался голос Гурко:

— Земля каменистая, рук не жалейте, ребята. Хороший ложемент, солдату защита, а турку смерть.

Собрав командиров батарей, приказал:

— Батареи установите, чтобы фланги прикрыть. Турок в лоб попрет, свинца наглотается, так он попробует нас с флангов взять.

Ставили пушки, где генерал Гурко указал. И разгадал замысел Сулеймана-паши. Тот батареи по высотам установил, на вершинах горных, чтоб обстрел не только перевала вести, но и дороги к Шипке.

Вскоре турецкие батареи охватили Шипку подковой. К перевалу поднимались таборы, готовились к удару.

Иосиф Владимирович понимал: силы защитников перевала недостаточные. Того же мнения и Столетов. Его ополченцы заняли оборону среди солдат и драгун.

Ночью Гурко пробудился от ликующих криков. В землянку, отбросив полог, заглянул генерал Столетов:

— Иосиф Владимирович, Брянский полк пришел!

Не проявлявший своих чувств генерал обрадовался. Помощь, хоть и недостаточная, но вовремя. Генерал чуял, Сулейман-паша со дня на день начнет наступление.

Шум в стане русских турки услышали; и после утреннего намаза Сулейман-паша появился на позиции со своим штабом. Он долго рассматривал в подзорную трубу укрепления русских, потом расположения своих батарей, наконец заявил:

— Начинайте обстрел их расположения и не прекращайте, пока не перепашете все их укрепления. А тем временем пусть аскеры роют траншеи по флангам, сжимайте кольцо вокруг русских.

Подозвал Халюсси-пашу:

— Когда солнце взойдет на той вершине, посылайте таборы в атаку.

Гурко видел, как поднялись аскеры в атаку. Они шли беспорядочно толпами, табор за табором.

— Пойду поднимать своих ополченцев, — сказал Столетов.

А из траншей навстречу туркам поднялись солдаты и по команде батальонных и ротных: «На руку!» приняли таборы в штыки. И уже ни криков «алла», «алла», ни «урра», только стоны и рев сотен голосов.

Не выдержали аскеры, откатились на свои позиции, отошли и солдаты, укрылись в траншеях.

В тот день еще трижды подступали таборы, и трижды поднимались в контратаку солдаты и дружинники.

К вечеру бой стих. В укрытиях от полковых кухонь потянуло варевом. По темну солдаты пошли за едой. А в расположении турок было слышно, как зовет муэдзин правоверных на молитву.

В штабной землянке Гурко собрал командиров, батальонные и ротные отмечали потери и у всех одно: надо резервы. Об этом же говорил и генерал Столетов с командирами дружин.

Согласился с ними Гурко, но в то же время сказал:

— А резервами, господа, мы не ведаем. Однако штаб армии и генерала Радецкого уведомим.

Присутствующие на совещании замолчали. Да и о чем еще речь вести. Однако генерал Гурко продолжил разговор:

— Уверен, господа, еще несколько таких напряженных дней, таких натисков и турки начнут выдыхаться. Считаю, тогда Сулейман-паша перейдет к тактике выжидания, когда мы какой просчет допустим. Нет, он не откажется нас сломить, потому как позарез нужна дорога к Плевне, но он постарается сохранять таборы и реже атаковать наши позиции…

Закончив совещание, Иосиф Владимирович покинул штабную палатку. День заканчивался и солнце скрылось за горой, а небо сделалось серым с розовинкой. Тихо на Шипке, постреливали редко и беспорядочно. Поблизости от палатки стоял поручик из ополчения. При появлении генерала отдал ему честь. Гурко спросил:

— Если не изменяет мне память, поручик, вы были прикомандированы к штабу Передового отряда?

— Так точно, ваше превосходительство. На марше к перевалу Хайнкией.

— Да, да, поручик.

— Узунов, ваше превосходительство. Стоян Узунов.

Гурко прищурился, потер лоб, вспоминая о чем-то.

Потом сказал:

— А я ведь вашего батюшку знавал. В Пажеском корпусе учение с ним проходили. А бабушка ваша родом из Болгарии? Не изволили вы жениться? Либо невесту в Питере оставили?

— Никак нет, ваше превосходительство. Если получу согласие бабушки, отсюда невесту приведу.

Гурко улыбнулся:

— Желаю удачи вам, поручик. Непременно побываю на вашей свадьбе…

По войскам служили молебен о даровании победы российскому оружию, попы провозглашали здравицу государю и самодержцу всея Руси и прочая и прочая Александру Николаевичу…

Днем император отстоял обедню в царской походной церкви — просторной зеленой палатке. Протоиерей собора Зимнего дворца Никольский сочным баритоном пропел многие лета государю и его семейству, благословил императора.

Звонили колокола в Тырново, Габрово, Систово и по всей земле болгарской, освобожденной от ига османов…

Вечером в Главной квартире император устроил прием. Пенилось в хрустальных бокалах шампанское, веселились гости и свитские генералы.

Румынский князь Карл, чьи дивизии встали под Плевной, азартно доказывал американскому наблюдателю капитану Грину, что именно ему, князю Карлу, Румыния обязана своим государственным возрождением.

Американский наблюдатель Грин ел серебряной ложкой черную азовскую икру с желтым вологодским маслом, не отвечал, только хмыкал. Наконец, насытившись, поднял на князя глаза, заметил с издевкой:

— Ваше сиятельство, военное счастье изменчиво, тому пример Плевна и Забалканье, вы не думаете об отходе русских за Дунай и Прут?

Специальный корреспондент английской газеты «Дейли Ньюс» сэр Ферб Арчибальд откинулся на мягкую спинку стула, звонко рассмеялся. Американца поманил адъютант главнокомандующего полковник Скалон. Вышли в темный садик. Полковник непочтительно тряхнул американца за отвороты френча, сказал, пересыпая речь непечатными словами:

— Стыдно, капитан, наше жрать и на нас же с… — И с правой в челюсть: — Вот те за Дунай! — С левой: — А это за Прут!

— Митя! — выплевывая с кровью зубы, промычал Грин, еще не совсем соображая, за что его бьет полковник, с кем не раз лакали русскую водку.

— Запомни, — Скалон поднес увесистый кулак к носу американского наблюдателя, — бил я тебя, чтоб веру в нашу победу поимел и не пустословил ехидно. Наперед запомни, я тебе не Митя, а Дмитрий Алексеевич… И еще, капитан, советую наперед не забывать всего доброго, что сделала Америке Россия, спасая вас от старой прожорливой Англии.

Горький осадок остался на душе у Милютина после посещения госпиталя в Беле. Будто самого с кровоточащей раной протащили по соломенным подстилкам, вжикала пила по кости, и назойливо-едкий запах хлороформа и человеческого пота не покидал военного министра.

В госпиталь они приехали с императором и свитой как раз тогда, когда прибыл транспорт с ранеными из-под Плевны. Раненые лежали на фурах, стонали от боли и ругались, несмотря на высокопоставленных гостей. Санитары торопились перенести их до появления царя, да не успели.

Император выбрался из кареты; отставив носилки, санитары вытянулись во фрунт. Александр Николаевич небрежно козырнул, пожал руку главному врачу, немолодому, с усталыми глазами и бледным от бессонницы лицом, капитану. Потом обвел взглядом госпитальный городок: палатки, навесы, мазанки. Главный врач посетовал:

— Раненых прибывает так много, ваше величество, что не хватает транспорта для их отправки в Яссы.

Император в сопровождении свиты наскоро прошелся по переполненным палаткам. Раненые лежали в грязном белье, на окровавленной соломе, в темноте. Стонали от боли. Увидев, однако, царя, смолкали.

— На все воля Божья, солдаты, — приговаривал на ходу Александр. — Помните святое Евангелие: «если угодно воле Божьей, лучше пострадать за добрые дела, нежели за злые». Терпите, терпите…

Какой-то бойкий солдатик кинул вслед:

— А нам, ваше величество, только и остается, что терпеть.

В хирургической, где в тот момент у солдата вырезали пулю, едко пахло хлороформом, и царь поспешил на воздух. Под навесом Александр залюбовался сноровкой сестры милосердия. Стоя на коленях, она бинтовала раненого.

— Кто такая?

— Неелова, ваше величество, — ответил главный врач. — К нам прибыла из Ясс. У нас в госпитале пять сестер милосердия, они не жалеют себя.

— Похвально. Их патриотизм отечество и благодарные народы России и Болгарии не забудут.

— Может, ваше величество, вы соизволите побеседовать с одной из них? Вот хотя бы с Нееловой. Позвать?

— Не стоит, пусть перевязывает.

Ни император, ни военный министр, ни главный врач, да и никто не мог знать, что спустя пять месяцев сестра милосердия Неелова умрет от сыпняка и похоронят ее скромно в Беле, в одной могиле с сестрой милосердия Вревской. Той самой баронессой Юлией Петровной, о которой с усмешкой злословили император и великий князь Николай Николаевич…

Его величество государь Александр Николаевич, не прощаясь, направился к экипажу. Семенивший за ним начальник госпиталя что-то пытался еще сказать. Милютин уловил жалобу на нехватку медикаментов, бинтов, плохое снабжение продовольствием. Император молчал. Адъютант распахнул перед ним дверцу. Достав белоснежный, пахнувший французскими духами носовой платок, Александр брезгливо вытер руки. Милютину стало неловко. Он повернулся к начальнику госпиталя, сказал тихо:

— Я учту вашу жалобу.

Возвращались из Белы в одной карете с императором. Кони бежали резво, экипаж покачивало на мягких рессорах.

— Господи, сколько же мужества у этих женщин, — посочувствовал Милютин. — Перевяжи и напои, раздай лекарства и накорми. Сопроводи транспорт и утешь. Зовут ее, к ней тянутся, к сестре милосердия. Я думаю, ваше величество, нам необходимо увеличить финансы на медицину. А ведающему санитарной частью князю Голицыну необходимо указать: госпитали повсеместно в антисанитарном состоянии — нечистоты, грязное белье, солома в мазанках и под навесом.

— Война не бал, Дмитрий Алексеевич, вам ли объяснять. А русский мужик привык спать на соломе, в курной избе…

Стамбул торжествовал. В мечетях правоверные воздавали хвалу Аллаху, даровавшему победу над гяурами. Аллах един, Аллах вечен!

Стамбул славил мудрость султана. Во дворце великий Абдул-Хамид принимал иностранных дипломатов. Посол Великобритании сэр Лайард, удостоенный высоких султанских милостей, не скрывал удовольствия. Теперь, когда Сулейман-паша заставил русских очистить Забалканье и вскорости отбросит их за Дунай, великие державы подтолкнут Россию принять условия капитуляции или мира, а Лондон принудит хитрого канцлера Горчакова отказаться от своего меморандума и на российских верфях прекратят строить военный Черноморский флот.

Кабинет Биконсфилда через министра иностранных дел Великобритании лорда Дерби уже дал понять российскому послу в Лондоне Петру Шувалову о реакции, какая последует за поражением России в войне с Оттоманской Портой.

Сулейман-паша в гневе. Высшее военное управление и тайный совет при султане не посчитались с его, Сулеймана, мнением. Ему навязали тактический план, противоречащий здравому рассудку: лобовым ударом овладеть Шипкинским перевалом. Но те, кто издал такой приказ, далеки от военного искусства.

У Сулеймана-паши, чья армия насчитывала семьдесят пять отборных таборов, пять эскадронов, полторы тысячи черкесов и множество башибузуков, был иной план. После того как в Дунайской армии отказались от плана генерала Гурко двигаться с Передовым отрядом на Адрианополь, Сулейман-паша намерился идти на соединение с Мехмет-Али-пашой и, нанеся удар по левому флангу Балканского отряда генерала Радецкого, разрезать Дунайскую армию и уничтожить ее по частям.

— Шипка — сердце Балкан, — сказал Сулейман-паша, — но, чтобы овладеть им, не обязательно мостить дорогу телами моих воинов. Надеяться на легкий успех наступления на Шипку — значит, обманывать себя.

Однако, как ни возмущался Сулейман-паша, нарушить указание верховного командования и высшего тайного военного совета не посмел.

Хотя Александр Второй лично присутствовал при неудачной попытке третьего штурма Плевны, он еще раз пожелал посетить место боя. Императора сопровождали главнокомандующий, начальник штаба, румынский князь Карл и генерал Ботов. Дорогой Александр спросил:

— Как же допустили Шефкет-пашу в Плевну? Ведь он привел в помощь Осман-паше пятнадцать таборов! Он не только прорвался, но еще и потрепал полки, пытавшиеся не пропустить его в город! — Царь посмотрел на Зотова: — Небось Осман-паша встретил Шефкета как героя. Не так ли, генерал?

— Естественно, ваше величество.

— Это нам урок, ваше величество, — перебил Зотова великий князь Николай Николаевич.

— Смотрите, как бы Сулейман-паша не прорвался к Шипке, Осман-паша этого и ждет.

Натянув повод, император остановил коня и, подняв к глазам подзорную трубу, зорко вглядывался в позиции неприятеля. Милютин понимал: царь, имевший неплохую военную подготовку, ставший еще в молодые годы генералом, уже разобрался в сложности ситуации, в каковой оказалась российская армия под Плевной.

Не отрываясь от подзорной трубы, царь обронил:

— А Осман-паша время попусту не теряет. Разрушенные укрепления восстановил и новые строит.

Цейсовские стекла приближали грозно ощетинившуюся Плевну. Беспрерывно палили пушки. От взаимной перепалки дым клубился тучами. На поле перемещались полки, дивизии. Местами они приходили в соприкосновение с неприятелем.

Взгляд императора задержался на Буковинском укрепленном лагере турок, на деревне Гривице и Ловчанском шоссе.

— Зеленые горы, которыми овладел генерал Скобелев? — указал Александр.

— Да, ваше величество, — подтвердил великий князь. — В этом деле отличились Владимирский и Суздальский полки.

— Я это видел, полки действовали, как и подобает российской армии. Они шли в сражение под музыку и дробь барабанов, с развернутыми знаменами.

— А османов вели их паши и муллы с Кораном. Они контратаковали под зеленым знаменем Пророка, — сказал главнокомандующий. — Скобелев еще раз доказал свою храбрость и верность престолу. Располагай мы в том бою достаточным резервом, способные поддержать Скобелева, исход мог быть иным.

— Весьма возможно. Но Скобелев обращался к вам, генерал. — Царь повернулся к Зотову. — Это вы ему отказали в поддержке.

— Но, ваше величество…

Однако Александр не стал слушать Зотова, обратился к румынскому князю Карлу:

— Я вижу, ваши дивизии составили правый фланг плевненской группировки. Не так ли, князь Карл? Николай Николаевич, может быть, под Плевной сосредоточено недостаточно сил армии?

— Опыт прежних наступлений обязывает нас относиться к Плевне со всей серьезностью.

— Горький опыт, горький, — снова сказал царь. — Не взяв Плевну, мы не можем переходить Балканы.

— Вы правы, ваше величество, — подал голос Милютин, прибывший на Гривицкие высоты чуть позже.

Император повернулся к стоявшему за его спиной военному министру:

— В этом сражении мне трудно разобраться. В одном не ошибусь, Дмитрий Алексеевич, с этой Голгофы мы зрим нашу военную неудачу.

— Ваше величество, вот что для нас сегодня означает вчерашняя нерасторопность Криденера.

— Нам необходимо, ваше величество, сконцентрировать значительный перевес сил, с тем, чтобы в прорыв вводить резервы, способные расширить плацдармы. Надо дождаться прибытия гвардии.

— Согласен, господа. А что генерал Гурко?

— Передовой отряд мы расформировали, его основной костяк сейчас на отдыхе. Уходя из Забалканья, они отбивались от явно превосходящего противника, — пояснил великий князь.

— Но, как я знаю из вашего сообщения, генерал Гурко на Шипке?

— Да, ваше величество, генерал Гурко со своей дивизией и ополчение генерала Столетова сдерживают натиск таборов Сулейман-паши, намерившегося на спинах Передового отряда прорваться через Шипку.

— Шипку надо укрепить, ваше высочество, — вставил Милютин.

Главнокомандующий покосился, но император поддержал его.

— На перевал послан уже Брянский полк, — сказал Николай Николаевич, — подготовим еще.

— Хорошо, — Александр кивнул. — Не будем, господа, сковывать инициативу главнокомандующего и штаба. Все убеждены в одном: нам необходимо стянуть к Плевне войска. Дмитрий Алексеевич верно отметил, гвардию, гренадер, затянуть Осман-пашу железной петлей, лишив его связи с Софией и Видином, принудить к капитуляции. Это честь российской армии, честь Российского государства… — Император поднялся: — И еще, господа, — он просмотрел на великого князя и военного министра; — я предлагаю руководство гвардией поручить самому опытному и достойному генералу Иосифу Владимировичу Гурко. Убежден, под его руководством гвардия займет достойное место в Балканской войне.

С утра, едва начал уплывать туман в расщелину гор, генерал Гурко с начальником штаба Нагловским и другими офицерами штаба понимались на возвышенность и всматривались в неприятельские позиции. Каждый раз они отмечали новые, за ночь отрытые турками, ложементы. Они все ближе и ближе подступали к позициям защитников Шипки. Особенно опасными, по мнению и Гурко, и Нагловского, были турецкие батареи, установленные на горных вершинах. Они практически были недосягаемы для русских батарей, но могли вести обстрел шипкинских укреплений.

— Надо разведать тропы к этим батареям, хорошо изучить и кликнуть охотников, — Гурко повернулся к начальнику штаба. — Думаю, ваше превосходительство, разведать тропы поручим казакам-пластунам. А охотников кликнем. — Чуть погодя Гурко заметил: — Когда мы с вами, Дмитрий Степанович, вышибли с Шипки Халюсси-пашу, я был убежден, что открыли дорогу Дунайской армии, а ныне, как видите, обороняем этот путь.

— Не наша вина, ваше превосходительство. А Сулейман настырен, вон какой силой прет. И у нас потери немалые, да и османы потеряли, если не вдвое больше.

— Прет-то прет, Дмитрий Степанович, но пыл, кажется, уменьшил. Видимо, урок, какой мы ему преподали, впрок. Ему надо таборы не потрепанные через перевал провести. Доведите, Дмитрий Степанович, мой приказ по всем войсковым соединениям, работу по строительству укреплений продолжать. С приказом ознакомьте и командиров дружин… — Подозвал адъютанта:

— О возвращении генерала Столетова доложите мне.

И в мыслях не держал генерал Столетов, что пройдет время, и имя его будет носить одна из вершин Шипкинского перевала.

Столетов возвращался из Тырново, где разместился штаб Балканского отряда, выделенного командованием Дунайской армии для защиты горных перевалов. Тревожно на душе у генерала. Было отчего. Вынужденная стоверстная растянутость Балканского отряда, сосредоточенность резервов на значительном расстоянии от возможных мест главного удара турецкой армии вызывали нервозность командира Балканского отряда генерала Радецкого. Федор Федорович никак не мог собрать данные, уточняющие район возможного наступления Сулейман-паши.

По собственному рассуждению, Радецкий был убежден, что Шипка — это маневр отвлекающий, а на самом деле Сулейман бросит таборы на левый фланг, южный.

Но Столетов и Гурко были уверены: Сулейман-паша местом главного направления избрал Шипкинский перевал. О том подтверждают и бежавшие из Казанлыка болгары.

Конь шел резво, постукивая копытами по каменистой дороге. Шоссе расчищали от камней, засыпали выбоины саперы генерала Кренке. В генерале Гурко Столетов видел опытнейшего военачальника, но, когда старый и мудрый генерал Кренке находился на Шипке, Столетов прислушивался и к его советам. Под руководством генерала Кренке на шоссе, которое ведет от деревни Шипки к вершине, зарыли фугасы на случай штурма перевала.

С ремонтом шоссе торопились, надеялись провести по нему главные силы Дунайской армии в Забалканье, а эвон как обернулось.

Пустив повод, Столетов предался размышлениям. Голову не покидал состоявшийся разговор с Радецким.

— Николай Григорьевич, — спросил Радецкий, — вы предполагаете, Сулейман-паша попытается перейти Балканы у вас, на Шипке?

— Я говорил вам, Федор Федорович, что это мнение и генерала Гурко. Мы судим об этом по оживлению в таборах Сулеймана. Особенно оно замечается у Казанлыка. По слухам, туда направляются таборы от Старой Загоры. Для проверки данных мы с Гурко поручили полковнику Рынкевичу выслать разведку. Она подтверждает наши предположения.

— Мда-а… В штабе армии есть предложение отозвать генерала Гурко под Плевну. Если таковое последует, я удержу на Шипке дружины болгар и орловцев… Постараемся еще помочь вам, Николай Григорьевич.

Радецкий раскатал карту, долго смотрел на нее. Столетов снова сказал:

— Если, Федор Федорович, такое случится и к нам резервы своевременно не поспеют, то вся надежда на собственные силы, а их недостаточно.

— Но почему Шипка? Отчего не Осман-Пазар либо иное место? — Радецкий вопросительно поднял брови. — Сулейман-паша опытный генерал. Туркам наиболее разумно, мне кажется, объединение сил, я имею в виду Сулейман-пашу и Мехмет-Али, с целью нанесения флангового удара.

Конечно, с Радецким нельзя не согласиться, рассуждал сам с собой Столетов, но предчувствие лишает генерала покоя. Неожиданно Столетов поворачивает голову, подзывает следовавшего в отдалении поручика Узунова:

— Поручик, представьте себе, вы оказались бы на месте Сулейман-паши, ваши планы?

Стоян не ожидал такого вопроса, растерялся. Столетов улыбнулся подбадривающе:

— Даже в положении поручика вы должны мыслить, как генерал, ибо генералами не рождаются.

— Я бы, ваше превосходительство, на Шипку не пошел.

— Любопытно. Поясните!

— Позиции укрепленные, будут большие потери и вынужденная задержка. Поискал бы другой путь.

— Где, какой?

— От Сливного, например, есть возможность объединиться с армией, стоящей у Раздана, и здесь развернуть войска.

— Вы мыслите, как генерал Радецкий.

Столетов замолчал. Суждения поручика не разуверили. Прежняя, своя, убежденность не покидала его всю оставшуюся часть пути…

Радецкий думает, что Сулейман-паша попытается искать объединения с Мехмет-Али. Ну а если с Осман-пашой? Тогда только Шипка.

Именно здесь, где менее всего ожидается прорыв турецкой армии, Сулейман и предпримет удар всеми наличными у него силами…

Генерал перевел коня на шаг… Горы. Они теснились к дороге, готовые раздавить ее… Ему, Столетову, много повидавшему на своем веку, одному из образованнейших офицеров российской армии, знатоку нескольких европейских и восточных языков, служившему в песках Средней Азии и Крыму, всегда самой милой, до щемящей боли в сердце оставалась родная Владимирщина с ее российским простором, могучими лесами и речной гладью…

И снова вернулся к действительности. Первую работу по укреплению перевала они с Гурко уже осуществили. Но это только начало. Еще неизвестно, как долго предстоит оборонять его. Надо строить новые укрепления, укрытия для резервов. Каким путем наладить снабжение продовольствием и боеприпасами? Беспокоила доставка воды, которую надо было поднимать снизу под постоянным обстрелом неприятеля.

Возвратившись на Шипку, Столетов увидел, как по всему лагерю шли строительные работы. Начальник штаба Рынкевич доложил: получен приказ Гурко укреплять редуты. А еще он лично наблюдал: с горы Святого Николая с горного хребта Малые Балканы спускается многочисленное войско. Османы двигались такой плотной массой, что оказалось невозможно посчитать, сколько же таборов идут на перевал.

Турки растекались по равнине, жгли села. Горел Казанлык, горели села Шипка и Янина. Он, Рынкевич, велел болгарским ополченцам отойти от селения Шипка.

Одобрив действия полковника, Столетов отправил ординарца созвать командиров дружин. Дожидаясь их прихода, генерал с горечью думал: тяжко русскому солдату видеть зверства османов, но каково болгарским дружинникам? Они ли не видят всего творящегося сейчас в Долине Роз и не понимают, что за дым и смрад тянет по ущелью?..

Кажется, прогноз генералов Гурко и Столетова подтверждается, армия Сулейман-паши будет прорываться через Шипкинский перевал. Надо укрепить Шипку. Батарея стоит на Круглой горе, на Лесной, на горе Святого Николая. На Стальной горе батарея крупповских стальных пушек, отбитых у османов… Мало сил у защитников, пять болгарских дружин да десять рот орловцев и брянский полк не в полном составе. А три сотни казаков, которых Столетов рассчитывал использовать против конных черкесов, пришлось спешить. Казачьи лошади подбились и требовали отдыха.

Трудно, ох как трудно. Укрепления, отрытые еще в июле солдатами и болгарами, слабые. Скобелев, стоявший в те дни на Шипке, генерал храбрый, но в оборонительных сооружениях не разобрался, информировал штаб Дунайской армии, что позиции на Шипкинском перевале чрезвычайно сильные.

А чем измерить вину великого князя Николая Николаевича? Ведь знает, какими пришли на Шипку войска Передового отряда и дружины болгар — без палаток, шинелей, без запасного белья, в поношенной обуви. Ко всему интенданты задерживают продовольствие. Сто граммов хлеба — суточная норма. Спасибо, жители окрестных деревень и Габрово взяли на себя снабжение защитников перевала.

Сколько же бросит Сулейман-паша таборов на Шипку? Для атаки на перевал он постарается использовать все обходные тропы. Их бы перекрыть, а где силы взять? У османов неиссякаемый резерв, чего нет у него, Столетова.

Подумав о неравном соотношении сил, генерал вспомнил брата Александра, ставшего известные физиком. Тот говаривал: я-де люблю рассуждать языком цифири и законов. Однако по какому закону и какой цифирью отражать эту тьму османов, какие полезут на защитников перевала с часу на час?

Собрались офицеры, пришел генерал Кренке.

— В штабе Балканского отряда, — сказал Столетов, — есть предположение, генерала Гурко отзовут к Плевне.

— И тогда вся тяжесть защиты перевала ляжет на нас, — добавил Рынкевич.

— Не совсем так, — поправил его генерал Кренке, — есть и другие части.

— Но основная тяжесть ложится на нас.

Столетов сказал:

— Я намерен послать уведомление к генералу Радецкому о срочном резерве. Пусть Федор Федорович снимет часть сил у генерала Дерожинского в Габрово и направит на Шипку. На первый случай хотя бы оставшихся там пять рот орловцев.

— Учитывайте, ваше превосходительство, — снова заметил Рынкевич, — если генерал Радецкий нас поддержит, резерв прибудет не ранее чем через неделю.

— Будем держаться, — сказал Депрерадович.

— Позвольте, — снова вмешался генерал Кренке. — Я против донесения в штаб отряда и не возражаю о необходимости резерва, однако нельзя писать в столь категорической форме о плане Сулеймана, А вдруг он направит таборы через Янину на Габрово, а вы требуете оголить генерала Дерожинского. Пусть резерв изыщет генерал Радецкий.

— С этим нельзя не согласиться, — сказал Столетов. — Не будем столь категоричны.

В штабе Балканского отряда с полудня царило оживление. Не смолкая, стучал телеграф, шуршали картами штабные офицеры, переговаривались вполголоса.

За дощатым, крепко сбитым столом, чуть склонившись над столешницей, сидел Федор Федорович Радецкий и озабоченно перебирал телеграфную ленту. Рядом с генералом молча стоял заместитель начальника штаба — подтянутый седой полковник. Радецкий отодвинул телеграмму.

— Итак, Столетов доносит, из Казанлыка видно движение больших отрядов неприятеля.

— Надо ли это рассматривать как начало наступления Сулеймана на Шипку, ваше превосходительство?

— Не думаю. Пока это эмоции генерала Столетова, а Дерожинский взял приманку. В лице Сулейман-паши надо видеть одного из опытнейших генералов Оттоманской Порты… Я убежден, на сегодня этой телеграммой генералы Столетов и Дерожинский не ограничатся. — Радецкий поднялся. — С вашего позволения, полковник, я немного отдохну.

Перейдя в соседнюю комнату, прилег на топчан. Смежил веки, забылся во сне. И привиделось, будто он в Военной академии, слушает лекцию по тактике. Старый генерал, придерживаясь за кафедру, дает разбор современным формам ведения войны, а он, молодой Радецкий, пытается задать профессору вопрос относительно замыслов Сулейман-паши…

Но тут Федора Федоровича будит полковник:

— Телеграмма, ваше превосходительство, от генерала Дерожинского.

Радецкий поднялся, перешел в штабную комнату. Офицеры замолчали, смотрели на генерала.

«По донесениям Столетова, весь корпус Сулейман-паши виден как на ладони, — прочитал Радецкий, — выстраивается в восьми верстах от Шипки. Силы неприятеля громадны. Говорю без преувеличения. Будем защищаться до крайности, но подкрепления решительно, крайне необходимы».

«Снова подкрепления, — подумал Радецкий. — Неужели турецкое командование избрало столь неразумный план перехода Балкан? Но почему, не Разград или Осман-Пазар?»

Мысли нарушил застучавший телеграф. Федор Федорович остановился за спиной телеграфиста. Снова сообщение от Дерожинского.

— Около двадцати четырех таборов с шестью орудиями и три тысячи конных черкесов двигаются в боевом порядке по дороге от Старой Загоры и Маглижа. Направление на Янину. Судя по движению, наступление турок одинаково возможно как на Шипку, так и на Янинский перевал. Неприятель отлично виден. Конница двинулась к северо-восточному углу Казанлыка.

— Совсем непонятно, — развел руками Радецкий, — Янинская тропа годится разве что для вьючного транспорта и совсем не готова для целой армии. Скажите, полковник, вы что-либо понимаете в этом маневре? Или я схожу с ума, или Сулейман-паша решил водить нас за веревочку. Нет, нет, такой генерал, как Сулейман-паша, не изберет столь непригодный план наступления. Скорее всего это демонстрация.

— А не навязано ли данное поведение Сулейман-паши верховным командованием? — вмешался полковник.

Радецкий задумался, потер седые виски:

— Давайте отобьем телеграмму главнокомандующему, великому князю. — Повернулся к телеграфисту. — Весьма экстренно. По донесению Столетова с Шипки весь корпус Сулейман-паши выстраивается против Шипки… Предполагая, что можно ожидать наступления главных сил со стороны Осман-Пазара, я оставил резерв до времени близ Тырново, а предписал вместе с тем князю Мирскому двинуть в Габрово и далее к Шипке Брянский полк…

— Означает ли это, ваше превосходительство, распоряжение начальнику Сельвинского отряда князю Святополк-Мирскому? — спросил полковник.

— Несомненно. Однако ко всему мы сейчас же дадим телеграмму князю Мирскому следующего содержания: из Тырново не могу двинуть до времени войска в Габрово, ибо ожидаю наступления со стороны Осман-Пазара…

И в мыслях не держал Радецкий, что Сулейман-паша уже закончил сосредоточение своей армии. Сведенная в шесть бригад, она нацелилась на Шипку. Командовать артиллерией Сулейман-паша назначил Леман-пашу.

Из письма Василька Стояну:

«Погода на Кавказе дождливая и не жаркая, а ночами даже свежо, так что солдаты раскатывают шинели.

Наш Эриванский отряд не стоит праздно, едва отбили семитысячный отряд Татлы-оглы при шести орудиях, глядь, Магомет-паша объявился. Отбросили и его к Дели-Рабе, к Алашкери. Тут Лорис-Меликов дал Тергукасову новое распоряжение: сковать главные силы турок… производить активную демонстрацию на неприятеля… дабы воспрепятствовать ему спуститься на выручку Карса…»

В письме Василько не до конца цитирует распоряжение Лорис-Меликова, а там есть строка, полная цинизма: «Ввиду крайней важности дела не стесняйтесь могущими быть потерями».

Примечательно, не правда ли?

Своим распоряжением Лорис-Меликов ставил под удар отряд Тергукасова, ибо он, отдаляясь на двести пятнадцать верст от своих баз, имел незащищенные тылы.

Стоян не знал всего этого, как не мог знать и Василько. Лишь Тергукасову и штабу это было ясно. Они проявили высокое воинское искусство, выводя Эриванский отряд из-под удара.

Но возвратимся к письму Василька:

«Едва мы выдвинулись против Мухтар-паши в районе Зейденяна, как разведка обнаружила обходное движение таборов Фаик-паши, а на правом фланге, у Зивина, грозил нам Магомет-паша…

Пленный турецкий офицер назвал Тергукасову цифры отряда Магомет-паши. Оказалось, у турецкого военачальника солдат больше нашего на две тысячи, а пушек вдвое. Но генерал, несмотря на превосходство врага в силах, принял решение атаковать его.

Атака оказалась такой стремительной, а пушки били с малой дистанции и так метко, что османы разбежались, а Магомет-пашу догнала пуля.

Наша победа у Драм-Деги испугала Мухтар-пашу. К генералу Тергукасову приезжают делегации армян, благодарят за избавление от османов.

Армяне — народ гостеприимный, настрадавшийся в турецкой неволе, их грабили и резали, отнимали у них детей и забирали в гаремы молодых женщин. На привалах армяне привозят нам лепешки — лаваши и мясо, вино в бурдюках и в глиняных кувшинах кислое молоко — мадзун…»

В письме нет ни слова о том, какую угрозу правому флангу турецкой армии создала победа Эриванского отряда при Драм-Дега. Чтоб спасти положение, Мухтар-паша сосредоточил против Тергукасова большую часть сил армии. Сам Мухтар-паша возглавил отряд в восемнадцать тысяч с одиннадцатью пушками, подошел к Баязету и перекрыл Тергукасову связь с базой.

Что же предпринимает Лорис-Меликов? Вместо того чтобы вывести отряд из-под удара, он шлет распоряжение развернуть боевые действия в тылу врага и тем самым помочь колонне генерала Геймана, двигавшейся на Сагенлуг, и обеспечить прочную осаду Карса.

Над Эриванским отрядом нависла серьезная опасность. Ко всему, место для бивака было выбрано неудачно.

Вот как об этом пишет Василько в письме к брату:

«Мы расположились на биваке, растянувшись по лощине верст на пять и никак не ожидали неприятеля. Солдаты чистили оружие, кашеварили, латали обмундирование.

На Эшек-Эльяси выдвинулись небольшие заслоны полковника Медведовского и майора Гурова. Неожиданно они столкнулись с турецкой пехотой и конницей, спускавшейся в Даярское ущелье. Это наступала армия Мухтар-паши. Ее силы превосходили Эриванский отряд вдвое.

Медведовский и Гуров приняли единственно правильное решение: помешать османам вступить в ущелье. Дорогу им перекрыл Медведовский, а Гуров занял высоты, прикрывающие бивак.

Эриванский отряд был поднят по тревоге. К тому времени правый фланг был уже надежно прикрыт нашими заслонами.

Генерал Тергукасов приказал отряду выступить на помощь полковнику Медведовскому и майору Гурову.

Оборону на правом крыле возглавил полковник Броневский. В центре, где я принял участие, командовал полковник Шпак, а левое крыло вел полковник Слюсаренко…

Видимо, Мухтар-паша рассчитывал застать нас спящими. Нас спасли заслоны.

Когда на правом крыле обстановка сложилась крайне трудная, во фланг наступающим туркам ударил наш центр. Полковник Шпак сам повел своих крымцев в контратаку.

Наступление наших войск было настолько грозным, что османы дрогнули. Тут перешел в атаку весь правый фланг. Турки побежали.

Мы гнали османов десятки верст. Турки потеряли четыре тысячи человек. А мы полтысячи. Погиб командир Крымского полка полковник Слюсаренко…»