Четырехугольник крепостей Силистия-Рущук-Пумов-Варна вызывал серьезную озабоченность у русского командования. Особенно с того дня, когда вместо Абдул-Керим-паши Стамбул назначил главнокомандующим Махмет-Али-пашу.

В районе четырехугольника сосредоточилась семидесятитысячная турецкая армия. Столь значительные силы создавали восточному крылу Дунайской армии непосредственную угрозу. Турки могли в любой момент начать здесь наступление либо ударить по русским тылам в Румынии. Именно из этого исходил штаб Дунайской армии, выдвинув против Восточно-Дунайской турецкой армии Рущукский отряд цесаревича Александра и Нижнедунайский генерала Цимермана.

Перезрелому наследнику российского престола до самого конца войны так и будет суждено выполнять миссию защитного барьера.

Однако не станем слишком жестоко судить дела и поступки императорской семьи, тем более цесаревич выполнял предписание великого князя Николая Николаевича. Последний по-своему был прав. Новый главнокомандующий турецкой армией Махмет-Али-паша, взяв в свой руки Восточно-Дунайскую армию, начал готовить ее к наступлению. По его настоятельному требованию Стамбул, сняв с Кавказского фронта четырнадцать таборов пехоты, направил их в распоряжение Махмет-Али-паши. Одновременно тридцать шесть новых таборов формировались внутри четырехугольника крепостей.

К концу июля Махмет-Али, сформировав полевую армию, сосредоточил ее у Разграда…

А от Разграда до Плевны сто двадцать верст.

К Кубанским казакам-пластунам Гурко попал к вечеру, когда остановились на ночевку. Палатку есаула увидел издалека. Она единственная в казачьем биваке. Горели костры, казаки варили ужин. Иные тут же, улегшись на траву, спали. От казанов пахло мясом. Гурко удивился, интенданты давненько не баловали солдат ничем мясным, однако расспрашивать не стал.

Есаул Баштанников, кряжистый казак с убеленной сединами головой, встретил генерала радушно, хлебосольно. Казак внес несколько кусков мяса на шампурах, испеченных на угольях пышек, из плетеной сумы Баштанников извлек бутылку сливовицы.

Гурко покачал головой:

— Знатное угощение, есаул. То-то гадал, отчего генерал Скобелев усиленно зазывал меня к казакам.

— Мясом, ваше превосходительство, мои пластуны сегодня расстарались. В лесу кабана дикого убили, каштанами пасся.

Из-под нависших бровей на Иосифа Владимировича смотрели черные, с косым разрезом глаза. По всей видимости, предки есаула, запорожцы, расстарались, влили в свою кровь какой-нибудь турчанки.

Баштанников разлил сливовицу по глиняным чашам.

— Не обессудьте, ваше превосходительство, по-нашему, по-кубански.

Выпили, есаул крякнул, разгладил сивые усы, протянул генералу шампур.

— Закончим войну, ваше превосходительство, ждем вас к нам, на Кубань. Охота у нас знатная, хоть на кабана, хоть на птицу. А уж рыбалка, да никакая-нибудь рыба, а царская, осетр, белуга. Балыки вялим, икру отбиваем, бочонками солим. — Неожиданно сменил тему: — Как мыслите, ваше превосходительство, одолеем турка к снегам?

— Как воевать будем.

— И то так.

— Скоро надо ожидать прибытия из Черногории новых таборов. Морем плывет визирь Сулейман-паша с войсками, а он военачальник отменный, решительный… — Немного погодя, добавил: — Избави Бог, замешкается генерал Криденер с корпусом у Плевны и турки ее укрепят… Тогда Дунайская армия задержится у Плевны… То же с Шипкой случиться может…

Откинув полог, казак внес пузатый, медный самовар, поставил посреди палатки.

— Пластуны с самоваром? — удивился Гурко.

— В обозе возим, ваше превосходительство. Грешным делом, люблю чайком побаловаться. А заварочка у нас дедовская, с запорожских времен, молодые веточки вишни либо яблоньки. Что под рукой.

Гурко пил с наслаждением. Чай пахнул сливами.

И вспомнилось Иосифу Владимировичу: Москва… Трактир в Охотном ряду… Половые в косоворотках… На столиках блеском сияли громадные самовары, высились горы баранок и клубился пар над чашками…

И сказал Гурко, что тревожило:

— Армии Дунайской до снегов бы через Шипку перевалить, завьюжит, быть беде.

— Казачков наших там недостает. Они бы постарались выбить турок с перевала.

— Здесь, есаул, не разовая операция нужна, Шипку не только оседлать надо, ее удержать требуется, дорогу в долину обеспечить.

— Надеюсь, ваше превосходительство, в штабе понимают это.

Гурко потер виски:

— Предложил я великому князю создать ударный отряд из нескольких сотен драгун и казаков генерала Краснова да ваших пластун и выступить к Шипке. И командовать отрядом поручить Михаилу Дмитриевичу Скобелеву, он ведь без дела.

— Что главнокомандующий?

— Против Непокойчицкий. Однако великий князь генерала Непокойчицкого не поддержал. Поэтому я и у вас. Надеюсь, скоро вам предстоит поступить в распоряжение генерала Скобелева. — Гурко поднялся: — Спасибо вам угощение, есаул.

Балканы! Стара Планина! Мать-Покрова вольнолюбивых болгарских гайдуков…

Едва Передовой отряд вышел из ущелья, и вот они, горы. Высокие, в зеленом лесном массиве. Гранитные скалы, леса, поляны, на которых вольно разросся дикий шиповник. Разлапистые деревья грецких орехов, а у вершин альпийские луга: сочные травы с крупными и мелкими цветами, желтыми, синими, белыми и красными, отчего все казалось застеленным огромным, искусно сотканным ковром.

— Выпаса-то! — вздыхали солдаты.

Вышли к деревне Присово, что в Предбалканьи, где начинался путь в село Хайнкией, полкам дали отдых. Отряд подтянулся, явились болгары-проводники. Гурко собрал командиров:

— На марше не растягиваться, господа. Арьергард поведет генерал Раух. — Иосиф Владимирович перевел взгляд на есаула Баштанникова. — Ваши казаки-пластуны пойдут в авангарде. Следом ваша дивизия, граф. — Посмотрел на генерала Шувалова. — Замкнет колону кавалерия. Где пушкам проходить трудно, пехота в помощь. И еще раз, господа офицеры, ни одного отставшего.

— Ваше превосходительство, — обратился к Гурко Столетов, — пустите наперед моих ополченцев. Они рвутся в дело.

— Похвально, генерал, что вы ратуете за своих воинов. Вам, Николай Григорьевич, после взятия Хайнкией, с 27-м Донским полком держать здесь оборону в случае появления неприятеля.

Поручик Узунов стоял с болгарскими проводниками и хорошо слышал разговор генералов.

— Но, Иосиф Владимирович…

— Никаких «но», Николай Григорьевич. Нам предстоит серьезное дело, и при всем моем уважении к болгарским воинам здесь я могу положиться только на российского солдата. Болгарским воинам еще надлежит обстреляться. Убежден, они еще успеют показать себя, так и передайте ополченцам.

— Иосиф Владимирович, это болгарская земля, дружинники будут биться за нее до последней капли крови.

— Разве мы лишаем их возможности сражаться за свою родину? Их патриотический порыв заслуживает глубокого уважения. Оставляя вас здесь, убежден, в случае наступления противника на перевал болгарские воины и донцы удержат позиции. — И, повременив, добавил: — Вы, Николай Григорьевич, прекрасно понимаете: Хайнкией слабая ниточка, которая на сегодня будет соединять наш отряд с Дунайской армией, когда мы окажемся в Забалканье.

— Разрешите отдать распоряжение, Иосиф Владимирович?

— Поезжайте, не будем терять времени, начнем марш. Да и усачи заждались. — Гурко указал на проводников. — Видите, поглядывают нетерпеливо.

Солнце коснулось вершин деревьев, как труба пропела команду и лагерь ожил.

Столетов отъехал, а Раух кивнул ему вслед:

— Может, Иосиф Владимирович, одну из его дружин пошлем с авангардом?

— Нет. На той стороне перевала я намерен дать простор кавалерии. Конной атакой мы овладеем селением Хайнкией…

В окружении штаба Гурко смотрел, как первыми стали подниматься к перевалу пластуны. Казаки шли легко, подоткнув полы черкесок под узкие наборные пояса… И вот уже первые роты вступили на узкую каменистую тропу.

Осторожно прижимаясь к скалам, уходили солдаты в гору. Тропинка, петляя, вела к ослепительно белеющим вершинам, терялась в угрюмо насупившихся горах, где гулял пронзительный ветер и клочьями зависали на скалах рваные тучи, а под обрывом рокотали бурные реки.

В батареях снимали с лафетов орудия, опорожняли зарядные ящики. Орудийная прислуга готовилась нести пушки на руках.

— Распорядитесь помочь им, — бросил Гурко адъютанту. — Снаряды раздать по ротам. Пусть батальонные пустят наперед кашеваров, возьмем Хайнкией, накормим солдат горячей пищей. Поди, от сухариков зубы поисточились… — Гурко повернулся к штабным офицерам: — Ну-с, господа, пора и нам на ту сторону…

За стрелками, ведя коней в поводу, тронулась конница, а следом к Хайнкиею пошли дружины. Солдаты арьергарда напутствовали их:

— В добрый путь, братушки!

Генерал Столетов отдавал указания своим командирам:

— Первой и пятой дружинам прикрыть выходы на перевал, данную задачу возлагаю на вас, полковник Вяземский. В резерве дружина капитана Попова… За Хайнкией мы в ответе… — Повернулся к начальнику штаба: — Я верю в болгарского воина.

— Разделяю вашу точку зрения, — согласился подполковник Рынкевич. — Убежден, турки не предпримут попыток отбить перевал.

— Подполковник, — прервал Рынкевича Столетов, — мы не можем полагаться только на интуицию. Туркам известны на Балканах все тропы, и кто поручится, что они не попытаются отрезать генерала Гурко от основных сил…

Заходящее солнце косыми лучами тронуло вершину гор. Гурко заметил:

— Пейзаж не для солдата, а для кисти художника Верещагина.

— Пожалуй, — согласился с ним Скобелев.

Иосиф Владимирович приподнялся в стременах, обратился к проходившим солдатам:

— А что, братцы, пожалуй, здесь и шинелишки сгодятся?

— Раскатаем, ваше превосходительство! — ответил за всех бойкий солдат.

Все выше и выше поднимался Передовой отряд в горы. Крутая тропинка местами вилась над самым обрывом. Лошади пугливо косились, храпели. Солдаты жались к увалам. Стоян то и дело поглаживал коня по холке, успокаивал.

Лунная ночь спустилась над перевалом. Небо в крупных звездах и синее. А над Санкт-Петербургом, думает Иосиф Владимирович, звезды мелкие и небо белесое.

Гурко и Скобелев спешились, повели коней в поводу. Иосиф Владимирович спросил:

— Вы, Михаил Дмитриевич, нередко бравируете, со смертью играете. Перед кем красуетесь?

Скобелев рассмеялся:

— Нет, ваше превосходительство, не бравирую я, хочу показать солдатам: бояться пули не следует, на врага надо идти смело. Коли же пуля либо штык достанут, так и умирать надо красиво… А меня не убьют, я в свою звезду верю…

Гурко промолчал, лишь усаживаясь в седло, сказал:

— Нет, любезный Михаил Дмитриевич, смерть может быть и нелепой, и тогда не случиться бы лиху, не подставить бы солдат под пули. А солдата беречь надобно…

Мимо, обходя гору, шла драгунская бригада, за ней потянулась 4-я стрелковая бригада. Солдаты переговаривались:

— Эк, внизу теплынь, а тут, вона, в горах, снега…

— Глаза слепнут, братцы!

— Всю обувку в горах порвали. Вона, сапоги каши просят.

— По такой стежке вниз босыми спустимся.

— Ты еще спустись. Не доведи Бог, турок вон ту гору оседлает и на выбор постреляет.

— Всех до едину положит…

Спуск оказался труднее подъема. Ноги скользили на мелких камнях, от усталости дрожало тело. Жалобно ржали кони, садились на зад, упирались передними копытами в каменистую тропу.

Гурко подбадривал солдат:

— Скоро конец пути, братцы. А там привал, еда горячая, сон. Помните, как суворовские богатыри Альпы-горы одолели. Будем их достойны.

К утру, спустившись с перевала, стрелки заняли оборону, а драгуны и казачья бригада повели наступление на селение Хайнкией.

Никак не ожидали турки на этом перевале русских войск. Державший оборону турецкий табор от удара конницы отступил. На помощь из Твердыни прибыл еще один табор. Но и он был отброшен.

Обеспечив оборону Хайнкиея и дав отряду отдых, Гурко принялся изучать обстановку. По сведениям, главные силы Сулеймана-паши скоро должны причалить в портах, и тогда, конечно, часть их двинется на Передовой отряд. Уже первые таборы из бригады Ариф-паши и Салиля, высадившиеся в Деде-Агача, выступили в направлении Нового Тырново и Семенли.

Черногорская кампания не слишком ослабила армию Сулеймана, морской путь не отразился на солдатах.

Анализируя сложившуюся ситуацию, Гурко пришел к выводу: необходимо как можно быстрее овладеть Шипкой и, соединившись с дивизией, наступавшей из Габрово, остановить Сулеймана-пашу.

Изложив свой план на военном совете, Гурко велел начать подготовку к наступлению на Казанлык, предварительно проведя демонстрацию в Новой Загоре.

— В Новой Загоре, — говорил он, — по данным разведки, располагаются пять таборов, в Казанлыке около десяти, столько же обороняют Шипкинский перевал. Не разбив таборы в Новой Загоре, мы не можем идти на Казанлык. Демонстрацию в Новой Загоре поручаю генералу Рауху.

Во второй половине дня, когда Передовой отряд, подойдя к Хайнкиею и сломив сопротивление турок, вступил в село, Иосиф Владимирович велел позвать Баштанникова. Есаул явился незамедлительно.

— Ваши казаки порадовали меня, — сказал Гурко. — В авангарде они действовали храбро и в горах пробирались, как кошки. У них отличная выучка, есаул. Я непременно сообщу о вашей безупречной службе в Екатеринодар, войсковому правительству.

— Рады стараться, ваше превосходительство!

— А сейчас, есаул, я вернусь к нашему прошлому разговору. Вам с пластунами предстоит двинуться к Казанлыку и вместе с генералом Скобелевым, Орловским полком и болгарским ополчением овладеть Казанлыком. Отсюда откроется дорога на Плевну и к главному Балканскому хребту, к Шипкинскому перевалу. Помните наш разговор? Шипка должна быть в наших руках, ее требуется оседлать, ибо через нее дорога в Забалканье для Дунайской армии…

Не задерживаясь в Хайнкийе, ушли казаки-пластуны, с ними увел болгарское ополчение и генерал Столетов. И не ведал Гурко, что это была его последняя встреча с есаулом Баштанниковым. При взятии Казанлыка есаула Александра Баштанникова сразит турецкая пуля.

Во гневе владыка Блистательной Порты. Узнав о переходе Передового отряда генерала Гурко через перевал, Абдул-Хамид велел казнить Измир-пашу и с ним пять генералов, чьи таборы должны были оборонять Хайнкией.

— Кто заверял меня, что этот перевал непроходим и почему в Долине Роз оказался генерал Гурко?

Замерла жизнь в зале Дивана, и никто из сановников, даже члены тайного совета, не осмеливался нарушать уединение великого султана.

Недвижима стража у ворот. Подобно изваяниям, застыли янычары у кованных причудливым орнаментом двухстворчатых дверей дворца.

Тенью скользят слуги. Тише, чем обычно, звенят струи фонтанов, и смолкло все живое в тенистом саду.

На четвертый день, вызванный повелением султана Абдул-Хамида, министр иностранных дел Турецкой империи Саффет-паша был в неведении, что ожидает его в летней резиденции, что услышит. И может, ожидает его смертный приговор или заточат навеки в башню?

В огромном зале, где стены и потолок отделаны мозаикой из золота и драгоценных камней, а на ветвях поют райские птицы, на низком помосте из слоновых бивней в одиночестве восседал Абдул-Хамид, владыка некогда могучей империи. Прикрыл глаза и не поймешь, спит ли, нет?

Ступил Саффет-паша на пушистый ковер, изломился в поклоне. Однако молчит султан, будто не замечает министра. Но вот дрогнули тонкие пальцы рук, пробежались по полам шелкового халата. Сказал, едва разжимая зубы:

— Саффет-паша, едва последний корабль Сулеймана-паши поднял якорь и отчалил из Дубровников, как горцы снова взялись за оружие. — Абдул-Хамид приоткрыл один глаз. — Австрия и Италия хотят, чтобы Черногория и Сербия подписали с нами мир.

— Но, великий султан, их князья заявили, что ведут войну с Оттоманской Портой в союзе с Россией и находятся под ее высоким покровительством.

Голосом резким, не терпящим возражения, Абдул-Хамид прервал министра:

— Если сербы и черногорцы отказались от мира с Портой, я велю уничтожить всех жителей этого горного края…

В тот же день, после вечернего намаза, султан созвал тайный военный совет, решивший выделить орду в тридцать таборов для продолжения военных действий в Черногории и Сербии.

Был обычный день. Российская печать давала благодушные сводки. Но Гурко знал: в наступлении армии произошел в последние дни сбой и оттого у Иосифа Владимировича на душе беспокойство.

Отчего, Гурко понятно. Он склоняется над картой Балкан, анализирует проходящие боевые действия и думает о том, что пока турки не оказывают активного сопротивления, всякое промедление наступления Дунайской армии чревато серьезными просчетами…

Действия цесаревича-наследника не подлежат сомнению. Его отряд прикрывает четырехугольник крепостей. Он не позволяет турецкой армии нанести фланговый удар по российской армии… На правом крыле Дунайская армия и дивизии князя Карда идут к Плевне…

Плевна, Плевна источник беспокойства. Здесь, в этом городе турки возводят большие укрепления и сосредоточивают сильный войсковой кулак…

Не доведи Бог, завязнуть Дунайской армии под Плевной и турки укрепят Шипкинский перевал, это грозит, что война может затянуться как минимум до будущего лета…

И Гурко идет к телеграфу, чтобы связаться с главнокомандующим.

Халюсси-паша считал Шипкинские укрепления непроходимыми. Возведенные не только по расчетам военных турецких специалистов, но и европейских, они составляли мощный оборонительный узел.

Всей своей мощью Шипкинские укрепления повернулись к Габрово, откуда Халюсси-паша ждал прихода русских. У Среднего Беклема двухъярусные стрелковые окопы, такие же на горах Индийская стена и Изук-Иушь, на Шипке батарея из трех орудий.

Постоянно Халюсси-паша получал пополнения своим таборам, подвоз продовольствия и боеприпасов. Аллах не оставлял без своего внимания воинство Халюсси-паши.

Однако никак не предполагал Халюсси-паша, что ему придется отражать наступление Передового отряда генерала Гурко с юга…

В штаб Дунайской армии Гурко телеграфировал: «Считаю необходимым ускорить наступление в район Шипки…»

Получив телеграмму, генерал Непокойчицкий фыркнул:

— Гурко как всегда подает советы.

Но с содержанием телеграммы Непокойчицкий главнокомандующего ознакомил. Тот долго думал, линейкой измерял по карте расстояние, какое отделяло Передовой отряд от Шипки, потом сказал:

— Пожалуй, генерал Гурко бьет тревогу преждевременно. Артур Адамович, по Шипке мы говорили и дали соответствующие распоряжения и Святополк-Мирскому, и Дерожинскому.

— Что ответить Гурко?

— Мы предоставили командиру Передового отряда свободу действий. Телеграфируйте, пусть действует, а мы поддержим…

И генерал Гурко действовал. Он отправил генерала Рауха с двумя батальонами пехоты и конным полком при трех орудиях к Новой Загоре.

Завязав бой с тремя турецкими таборами и конницей черкесов, Раух фланговыми ударами принудил их к отступлению, а атака черкеской конницы, наткнувшись на конницу русских, захлебнулась. Обеспечив тыл, Передовой отряд навалился на Халюсси-пашу. Несколько раньше, когда Гурко брал Казанлык, к Шипкинскому перевалу двинулся отряд Дерожинского. Он начал наступление со стороны Габрово. Его Орловский полк и Донской казачий при одной батарее имели назначение главнокомандующего: оказать конкретную поддержку генералу Гурко по овладению Шипкой.

Дерожинский прибыл к перевалу ранее Передового отряда. Не став дожидаться прихода Гурко, генерал Дерожинский имел намерение повести основное наступление. Две пехотные роты и две сотни казаков, посланные им, сбили с горы Большой Бедек, расположенной к востоку от Шипкинского перевала, три турецких табора. Этим путем Дерожинский предполагал наладить связь с Гурко, когда Передовой отряд начнет наступление на перевал с юга.

Неожиданно в проведение этой операции вмешался подошедший к перевалу генерал-адъютант Святополк-Мирский. Командир пехотной дивизии, командовавший Габровским отрядом, он не стал дожидаться Гурко, решил действовать самостоятельно.

Халюсси-паша не ожидал такого промаха русского генерала. Он был убежден, что придется встретиться с объединенными силами.

Халюсси-паша творил утренний намаз, когда явился офицер с докладом, что русские начали наступление от Габрово тремя колонами. Одна шла на укрепления, две другие пытались продвигаться на флангах.

— Подошел генерал Гурко и они соединились? — удивленно спросил Халюсси.

Услышав отрицательный ответ, бородатый, со слезящимися глазами Халюсси-паша воздел руки:

— О, Аллах, ты лишил этого русского генерала Святополка разума. Я побью их поодиночке, сначала эту собаку, какая выскочила наперед своры, Святополка, а потом проучу и Гурко. Пусть не умолкают наши пушки и не опускаются ружья у аскеров, даже когда побегут гяуры этих генералов Дерожинского и Святополка…

Сражение было в самом разгаре. Халюсси-паша видел: скоро русские дрогнут и побегут. Наступит час Гурко. Он, Халюсси, повернет таборы на этого хваленого генерала и посрамит его за Хайнкией…

Иосиф Владимирович вел Передовой отряд к Шипке, когда прибывший связной доложил о развернувшихся событиях. Ярость охватила генерала. Он понимал, к чему может привести провал задуманной операции.

Велев Передовому отряду ускорить движение, он тут же дал распоряжение начинать бой, ориентируясь по обстановке. И когда генерал Гурко повел наступление, он оказался в сложном положении. Перед ним стоял весь Шипкинский отряд Халюсси-паши…

Стоян поднимался в горы со стрелками полковника Климановича. По каменистым лесным тропам их вели два габровских проводника. Болгары ориентировались легко, шли быстро. Перед Узуновым маячила коренастая спина Климановича.

Лес кончился, впереди открылась дорога и турецкие укрепления на Шипке и горе Святого Николая. И тут стрелки увидели, как над турецкими укреплениями подняли белый флаг.

— Они сдаются! — закричали несколько голосов.

— Не выдюжил турок, тонка кишка! — повеселели стрелки.

Полковник засомневался:

— Неужели Халюсси-паша намерен сложить, оружие?

— Парламентеры! — подал голос Стоян, заметив офицера с белым флагом…

В сопровождении командира первой роты Климанович направился к турецкому парламентеру. Стрелки с нетерпением ждали их возвращения, переговаривались:

— Шипка не Хайнкией, дорога, гляди, какая!

— Теперь наш солдат валом попрет. Скоро войне конец!

— Удаляется парламентер, и наш полковник ворочается. С чем-то?

— Тихо, послушаем, о чем сказывать будет!

— Поручик, — сказал проходивший мимо Стояна Климанович, — Халюсси-паша капитуляцию готовит. Привал, братцы.

— Ваше превосходительство, — зашумели солдаты, — велите щец сварить.

— Будут вам, братцы и щи, и баня.

Не успели стрелки на привал расположиться, как турецкие укрепления ожили. Загрохотали пушки на Шипке, повели стрельбу из окопов аскеры.

— Они время выигрывали, полковник, — сказал Узунов.

— Ах, чертовы башибузуки, — закричали солдата, — пойдем, братцы в штыки!

Климанович поднял стрелков. Турки встретили их отчаянной контратакой. Куда ни кинет взгляд Стоян, из-за укрытий, за камнями-валунами, в горах, как маки, цвели их фески.

Стрелки катились цепью. На них набегали турки. Вот они сошлись в рукопашной.

Смерть опахнула Стояна. Она была совсем рядом. Он, Узунов, чуял ее, но страха не успел ощутить. Поручик разглядел свою смерть. Она появилась перед Стояном в образе красивого офицера с добрым, совсем не злым лицом.

Не успел поручик скрестить с ним саблю, как турок ловким ударом выбил ее из руки Стояна, занес над ним свой ятаган.

Тут бы и принял смерть поручик Узунов, но подоспел стрелок. Длинным выпадом он вонзил штык в грудь турецкого офицера, и сам упал, сраженный чьей-то пулей.

Стоян подхватил ружье и вместе с другими стрелками ворвался в укрепление…

Ночью Халюсси-паша, бросив лагерь и раненых, девять орудий и запасы боеприпасов и продовольствия, горными тропами бежал к Филиппополю.

Узнав об этом, Гурко послал санитаров для сбора раненых. Печальная картина предстала перед ними, повсюду валялись люто казненные русские солдаты.

— Головорезы, истые головорезы! — негодовали солдаты и казаки.

Оставив на Шипке Орловский полк с бригадой, Иосиф Владимирович отвел Передовой отряд в Казанлык, где должен был, дождавшись пополнения, продолжить наступление на Адрианополь…

Когда императору доложили о действиях Передового отряда, он заявил:

— Я всегда ценил военный талант генерала Гурко, он достоин звания генерал-адъютанта.

Передовой отряд стал биваком у Казанлыка. Солдаты устанавливали палатки, драгуны и казаки стреножили лошадей, пустили на выпас, задымили походные кухни, сапожных дел умельцы подбивали подметки, латали сапоги, солдаты штопали одежду. Иные, уставшие от боя и уморенные переходом, спали в тени деревьев, и только караульные несли дозорную службу…

А в крайнем, просторном доме, где разместился штаб отряда, генерал Гурко, разложив на столе карту, при свете восковой свечи вглядывался в карту Балкан. Она помечена знаками, ему одному понятными…

Вот Задунайская земля… Большая часть ее уже освобождена от турецкого владычества. Но сколько еще предстоит прошагать российскому солдату, сколько сражений впереди…

Сегодня явился к нему болгарин, бежавший из Плевны, рассказывал: Осман-Нури-паша город укрепляет и гарнизон у него до трех десятков тысяч доходит. Проглядели Плевну, когда она сама просилась в руки, стояла, нараспашку ворота открыв… А кто повинен? Генерал Криденер и штаб армии. Вот и натолкнется теперь Дунайская армия на серьезное сопротивление Плевны.

Оторвавшись от карты, Иосиф Владимирович полез в карман мундира, достал письмо из Санкт-Петербурга, от Василия. Оно было еще прошлого месяца и читаное им не один раз. Но каждый раз Гурко будто разговаривал с сыном, видел его…

Иосиф Владимирович кашлянул. Убедившись, что начальник штаба не спит, заговорил:

— На наш запрос о пополнении отряда штаб армии молчит. Думаю, они отказались от наступления на Адрианополь.

Нагловский ответил:

— Согласен с вами, Иосиф Владимирович. Как бы это не было связано с прибытием таборов Сулеймана.

— Весьма возможно… Но это, Дмитрий Степанович, одна сторона медали, беспокойство у меня вызывают и Шипка, и Плевна. Насторожил особенно сегодняшний разговор с болгарином. Наш штаб армии проворонил, Осман-Нури вошел в Плевну. А раз он город укрепляет, значит, у него далеко идущие цели.

— Я тоже думал о том.

— И Шипка заставляет решать задачи. Мы ее с вами, Дмитрий Степанович, взяли, а главнокомандующий со штабом наши успехи не закрепили, и как бы турки этим не воспользовались… А Плевна нам может стать поперек горла. Я уже о том телеграфировал великому князю… Обстановка складывается серьезная…

Нагловский подсел к столу, надел очки:

— Что предлагаете, Иосиф Владимирович?

— Пожалуй, Дмитрий Степанович, получи мы подкрепления, ударом Передового отряда по направлению на Адрианополь могли бы оттянуть на себя часть таборов Сулеймана, все бы меньше их концентрировалось в районе Шипки.

— Передовой отряд требует отдыха и пополнения, Иосиф Владимирович, а в нашем положении мы разве что опрокинем таборы Сулеймана-паши, но продолжать наступление, значит, заведомо обречь операцию на поражение.

— Мы, Дмитрий Степанович, это понимаем, но прислушается ли к нам штаб армии…

Спит Казанлык, спят утомленные солдаты, но бодрствуют караулы и дозоры. Не спится и генералу Гурко. Расстались с начальником штаба, лег, а сон не идет. Ворочается, не покидают голову мысли. Отстучал телеграф его, Гурко, соображения к главнокомандующему, но ответа нет. Ему бы пополнить Передовой отряд и из того исходить в дальнейших действиях… Планы, планы… Их он строил, когда на перевал вел отряд, проигрывал со штабом, а в Забалканье оказались в неведении… Нет согласованности с главным штабом. Он понимает: в таком положении марш на Адрианополь, блеф. Но что он мог бы предложить? У него уже есть своя точка зрения на дальнейшие операции. Если прибудет пополнение, он оставит в Казанлыке часть болгарского ополчения и сделает с Передовым отрядом отвлекающий маневр, оттянет на себя таборы Сулеймана-паши, а тем временем главные, силы Дунайской армии, перевалив через Шипку, вступят в Забалканье. Тогда он, Гурко, сыграет роль авангарда.

Прежде чем предложить такой план на эту стратегическую операцию, Иосиф Владимирович посоветуется с командирами своего отряда, обсудит предстоящий маршрут, возможные узлы сопротивления, силы противника. Наступление на Адрианополь должно разворачиваться стремительно, предварив высадку всех войск Сулеймана, не дав им сосредоточиться. Закрепить успех Передового отряда немедленно должны главные силы армии…

Гурко садится, трет виски. Знает, Нагловский тоже не спит. Садится, говорит:

— Завтра, Дмитрий Степанович, я выскажу вам свои мысли.

Вышел во двор. Солдатский бивак еще спал, но драгуны уже повели на водопой коней, кашевары растапливали кухни, задымили трубы походных печей.

Гурко прошелся по лагерю. Следом за генералом шагал адъютант штаба. Иосиф Владимирович обернулся:

— В восемь часов вызовите всех командиров частей.

Начинался рассвет, посветлело небо и погасли звезды. Солнце еще не взошло, но его недалекий рассвет чувствовался и по росистой траве, и по свежему запаху леса. Рассвет коснулся близких гор, пробежал от вершин до подножий.

Заиграл трубач и лагерь ожил…

Иосиф Владимирович уважал точность исполнения, и это знали его подчиненные. Совещание не было долгим. Доклад был коротким и четким. Охарактеризовав сложившуюся обстановку, начиная от взятия Шипки и отступления Халюсси-паши, Гурко, сначала намеревавшийся поделиться своими соображениями на будущие действия отряда, воздержался. Решил подождать ответа из штаба армии.

Его поддержали. Все склонялись к тому, что, поскольку адрианопольский план потребовал изменения, надо услышать мнение главнокомандующего, а казачий генерал Краснов с хитрым прищуром подметил:

— У нас, господа генералы, так говорили: полезла баба в воду, да не знала броду.

Вскинул брови Раух:

— У вас, Даниил Васильевич, юмор висельника.

— Нет, господа, — прервал их Гурко, — мы брод знали и свою задачу выполнили, вышли в Забалканье, а второй этап, повремените, я изложу вам, когда свяжусь с главным штабом.

— С решением генерала Гурко полностью согласен, надо подождать, какой будет ответ великого князя, — заметил генерал Нагловский.

Гурко поддержали Шувалов и остальные.

Иосиф Владимирович молчал, хмурился. Наконец сказал:

— Господа, здесь медлить нельзя, однако Передовой отряд в такой ситуации, что мы вынуждены дождаться решения главного штаба.

Осман-Нури-паша немногословен и суров. Это могли бы подтвердить сотни башибузуков и черкесов, вздернутых за то, что отказались рыть траншеи и носить камни. Теперь эти ослушники висели на устрашение другим и их остекленевшие глаза не видели, как располагаются на окружавших Плевну высотах аскеры Османа-Нури.

Осман много учился и много знал. Плевна входила в его далеко идущие планы. Мудрость и опыт подсказали ему: сердер русских, великий князь Николай Николаевич допустил большой просчет, когда вовремя не усилил Передовой отряд. Этот генерал Гурко, по твердому убеждению Османа-Нури, представляет для Порты самую серьезную опасность. Он, как волк, выскочил вперед стаи, и, может такое случиться, ухватит за горло империю.

Осман-Нури сделал свою ставку на Плевну. Он хотел предложить свой план войны сердер-экрему, но главнокомандующий засел в Восточно-Дунайской армии.

Тогда Осман-Нури направил план сераскиру и теперь ждал ответа военного министра, а пока, не теряя времени, готовился оборонять Плевну.

Осман-Нури-паша носит план в своей много знающей голове, прикрытой алой феской. Он уверен: согласись с ним тайный военный совет и русская армия будет отброшена за Дунай.

Согласно плану Осман-паши, он, Осман, двинется через Ловчу на Тырново, а Восточно-Дунайская армия должна подойти к Тырново со стороны Шумлы. Таким фланговым ударам русские не смогут противостоять.

Какое решение примет светлый султан? Пока же пускай генерал Криденер разобьет свою пустую башку о Плевну. До сих пор для Османа-паши загадка, что скрывает душа командира 9-го корпуса русских: хитрость или трусость? Но как бы там ни было, а он, Криденер, медлителен, как поганая баба, а это на пользу Порте.

В штабе главнокомандующего Дунайской армией ничто не предвещало неприятностей. Лишь военного министра одолевала смутная тревога.

Милютин не преминул поделиться сомнениями с канцлером Горчаковым. Тот посоветовал обратиться к императору, но военный министр рассказал о разговоре с Александром накануне, когда речь зашла о Криденере…

В Главной квартире императора царила праздничная обстановка: Шипкинский перевал взят, Передовой отряд готовится к новой наступательной кампании. Генералу Криденеру, попросившему дать отдых своему отряду, начальник штаба генерал Непокойчицкий предписал с целью разведки выслать к Плевне казачью бригаду Тутомлина, а генералу Шильдер-Шульднеру с 1-й бригадой 5-й пехотной дивизии, четырьмя батареями и ротой саперов перейти в Бреславицу, чтобы оттуда, «если не встретит особых препятствий», двинуться к Плевне.

Для совместных действий с Шильдер-Шульднером к Плевне из Турско-Трестянины должен был подойти 19-й Костромской полк с батареей.

В целях их охранения главнокомандующий выделил Кавказскую казачью бригаду, 9-й Бугский уланский и 9-й казачий полки.

Не имея данных разведки, достаточно попетляв по дорогам (напутали карты) и не ведая, что еще утром 19 июля Осман-паша вступил в Плевну и теперь ждет подхода русских, Шильдер-Шульднер продолжал путь.

И каково же было изумление этого генерала, когда ему донесли, что перехваченная конная разведка противника рассказала о прибытии в Плевну Осман-паши.

Теперь от Шильдер-Шульднера требовалось провести обстоятельную рекогносцировку, собрать все сведения о неприятеле и, установив превосходство его сил, дождаться подхода всего Западного отряда.

Однако Шильдер-Шульднер не изменил полученного накануне плана. К вечеру 19-го июля его девятитысячный отряд подступил к Плевненским высотам.

Перед ним в полной готовности стояла турецкая армия: на высоте Янык-Баир фронтом на север развернулись главные силы Осман-паши — девять таборов с пятью батареями; на этой же высоте фронтом на восток, к Гривице, — три табора с батареей; восточнее Опанцы, на высоте — батарея и два табора; один табор при трех орудиях для прикрытия Ловчанского направления занял позицию южнее Плевны; восточнее Плевны Осман-Нури-паша сосредоточил резерв.

Шильдер-Шульднер решил атаковать высоты и взять Плевну.

Наблюдательный пункт Осман-паши на Янык-Баире. Со вчерашнего дня тот не покидает его. По ночным шумам, улавливаемым во тьме, Осман-паша догадался: русские готовятся наступать.

Предчувствие скорого боя поднимало настроение. Он знал: перед ним неприятель, располагающий силой, вполовину меньшей, чем у него. А врага, дерзнувшего атаковать пусть недостаточно, но все-таки подготовленные к бою укрепления на высотах, Осман-паша уважал.

В своей победе Осман-паша нисколько не сомневался. Только бы генерал Шильдер-Шульднер не стал дожидаться подхода главных сил Западного отряда. И хотя Осман-паша еще не совсем освоился на высотах — укрепления нуждаются в ремонте, надо строить новые — он не только остановит наступление Шильдер-Шульднера на Плевну, но и наголову разгромит его отряд.

И Осман-паша просит Аллаха, чтобы этот русский генерал не раздумал атаковать плевненские укрепления. Но нет, кажется Аллах милостив к Осману, если судить по движению в стане русских, Шильдер-Шульднер готовится к атаке…

Начало светать. В Плевне муэдзин с высокого минарета заунывным голосом звал правоверных на утренний намаз. Осман-паша опустился на коврик, приложил ладони к груди, сотворил молитву.

— Ли илаху илла-иллаху![25]

Поднялся, воздел руки.

— Аллах всемогущ, — сказал он и велел обстрелять из орудий позиции русских.

Не успели батареи открыть огонь, как загрохотали пушки противника. Осман-паша на время удалился в укрытие. Ему принесли чашку черного кофе. Крепкий, с плотной пеной, он сохранял густой аромат.

Кофе взбодрил Осман-пашу.

«Батареи гяуров замолчали», — заметил он и вернулся на наблюдательный пункт.

Ему доложили: русские повели наступление на центр и правый фланг силами пехотной бригады. На левом крыле, вдоль шоссе Плевна — Рущук замечено движение Костромского пехотного полка. Его прикрывает полк донских казаков.

Чуть позже новые сведения: казачья бригада прорывается в тыл с юга.

Но Осман-паша спокоен. Разве есть у Шильдер-Шульднера резервы, которые он бросит в последнюю минуту в бой? Каким бы ни был сильным натиск русских, они выдохнутся.

Приложив к глазу зрительную трубу, Осман-паша видит, как батальоны архангелогородцев и вологодцев густыми колонами, поротно, под сильным ружейным огнем переходят овраг, поднимаются на высоту.

Осман-паша даже лица солдат успевает разглядеть.

На русский батальон накатился табор, ударили в штыковую. Русские стрелки рвутся к батареям на Янык-Баире.

— Мой господин, — просит слуга, — удалитесь в безопасное место.

Но Осман-паша невозмутим. Его не взволновало известие, что русские на левом фланге достигли Плевны. Он зло усмехается: «Кем пополнит русский генерал свои потери? Кого он введет в бой?»

Осман-паша отдает должное храбрости русских солдат. Он даже говорит сам себе:

— Хорошо бьются урусы, не прячутся от смерти.

И он посылает против вологодцев и архангелогородцев один из лучших полков янычар, обстрелянных в Сербии.

Теперь Осман-паша наблюдает с любопытством схватку. Они сошлись в рукопашную и никто никому не уступает. Высота покрылась убитыми и ранеными.

Бой не стихает. Уже солнце на полдень встало, прискакал офицер, соскочил с коня:

— Великий визирь, левый фланг дрогнул. Русские ворвались в наши траншеи.

— О, шайтан!

Вскочил в седло, пригнулся к гриве. Издали увидел, как бегут османы.

— Стой!

Рубил саблей своих, давил конем, пока аскеры не остановились. Погнал назад, как стадо баранов, туда, где кипел бой. Не слезая с коня, ждал, когда аскеры пойдут в атаку. Потом подозвал адъютанта:

— Приведите им в помощь табор из резерва.

Сражение за Плевну начало затихать.

— Хвала Аллаху, у урусов нет солдат, чтобы продолжать атаки. — Осман-паша повернулся к штабным офицерам: — Но и мы не можем преследовать отходящего противника. Наши аскеры выдохлись, урусы пощипали их изрядно. Урусы дрались храбро и достойны уважения. Прикажите зарыть мертвых.

Потом долго смотрел в подзорную трубу, как уходят от Плевны русские полки. Наконец, оторвавшись, сказал:

— Они еще вернутся, но теперь уже с большими силами. Надо крепить высоты.

Под Плевной гремели пушки и в пороховом дыму сходились в штыковую батальоны, а в Казанлыке мирно грело солнце и усталые от штурма Шипки блаженствовали солдаты. Весело горели печи полковых кухонь и топились бани.

Генерал Гурко в ожидании ответа перегруппировывал отряд. Собирал данные, высылал разведки по местам предполагаемого наступления, устраивал военную демонстрацию.

Пришло в Казанлык болгарское ополчение. Шли с песней:

Поручик Узунов не скрывал удовлетворения — он снова у генерала Гурко и с ним его друзья, дружинники, а с ними генерал Столетов.

За обедом Кесяков обратился к офицерам:

— Господа, я спрашиваю, что было бы с нами, болгарами, с нашей родиной, если бы не Россия?

За столом слушали внимательно, а полковник продолжал:

— Физическое истребление нашего народа и нашей культуры… Да-да, именно физическое. И не только болгар, но и других братских балканских народов.

— Ты правду говоришь, подполковник. Когда нам трудно, мы знаем: есть держава, готовая подать нам свою братскую руку. Это Россия. Она наша совесть, будущее нашей свободной Болгарии. И будет проклято имя того, кто предаст забвению великодушие народа российского.

Выпив ракии, принялись шумно вспоминать Петербург, товарищей, завели речь об ополчении: провозгласили тост за возрождение войска болгарского.

Капитан Николов увидел Узунова, направился к нему:

— Стоян, я привез вам поклон от тетушки Параскевы. — И склонившись, шепнул: — А особо от Светозары.

Стоян обрадовался:

— Вы серьезно, капитан?

— Настолько серьезно, что начинаю подозревать, уж не влюблена ли она в вас, поручик.

— Спасибо, капитан, не знаю, как Светозара, а мое сердце осталось в Систово.

Николов строго глянул на него:

— Хочу предупредить вас, поручик, Светозара не пустая девица, берегите ее честь.

— Капитан, я не считаю себя вертопрахом.

Райчо смягчил резкость:

— Я вижу в вас порядочного человека, поручик. Простите, а к Светозаре я отношусь как к дочери. — Райчо поднялся, сказал, обращаясь к товарищам: — Когда я покидал Систово, тетушка Параскева наделила меня прекрасным сыром, который варила сама. И, конечно, я привез изрядный бочоночек доброй сливовицы.

— Господа, налейте в свои стаканы ракии и выпьем за прославленного генерала Гурко. Рад, что мы снова в его отряде, — Стоян поднял чашу. — А сливовицу, капитан Николов, поберегите до вступления в Новое Тырново.

— До Нового Тырново! — зашумели остальные.

«Любезная матушка — Росица! От скверной, слякотной весны Санкт-Петербурга, как я вам сообщал, попал я в прекрасный уголок вашей чудесной родины. Воистину, если есть рай на земле, то он находится здесь. Так думал я в тот час, когда попал сюда впервые.

Цвели сады, и все в округе зеленело сочно и ярко. Тихо и ровно гудели пчелы, и сладко пахло медом. — Стоян снял мундир, вытер лоб, снова взялся за перо. — Совсем недавно с помощью ополченца, преданного дружинника, мне удалось побывать в вашем родном селе. Оно, дорогая матушка, все такое же маленькое и каменистое. По-прежнему молодые Девушки ходят с кувшинами к прозрачному и холодному роднику, а по вечерам поют песни, такие же красивые, как и они сами. Песни все больше печальные, думаю, оттого, что тяжело сложилась жизнь у этого трудолюбивого и доброго народа.

Я спрашивал, не помнит ли кто вас, матушка, но всюду встречал отрицательный ответ. И только одна на старух вспомнила юную Росицу, которую гвардейский офицер увез в Россию.

И когда я назвался внуком той Росицы и гвардейского офицера, радости не было предела. В тот вечер у меня перебывало в гостях все село и меня звали к себе. Я сердцем понял, что все они — мои родственники…

От Василька получил письмо, описывает свою поездку на Кубань, к казакам.

И еще о чем хочу известить вас, матушка Росица. За Дунаем, в Систове, городе, повстречал я юную, чистую, как светлый день, Светозару…

Любовь ли это, пока не утверждаю. Но, когда я думаю о Светозаре, у меня тепло и ласково делается на душе. Я слышу ее ласковый голос, звонкий, как ручей, вижу ясный взгляд и большие, черного бархата ресницы. Она улыбается добро, и мне хочется, чтобы у нее родилось обнадеживающее меня чувство.

Баталии наши проходят успешно, и генерал Гурко готов вести нас вперед…»

Поручик поставил точку в письме к бабушке, вложил в конверт, подписал адрес, подумав, что скажет она, узнав о Светозаре?

Удивления достойно то спокойствие, с каким встретили в ставке главнокомандующего неудачу под Плевной. Получив телеграмму от Криденера, начальник штаба Непокойчицкий потряс седой головой:

— Как отошли, так и воротятся.

А великий князь Николай Николаевич развел руками:

— Две тысячи, скажу вам, многовато, но в бою жертвы неизбежны. Постараемся к 30 августа овладеть Плевной, поднесем подарок ко дню рождения государю.

Прибыв, в Главную квартиру императора, Николай Николаевич был невозмутим и спокоен. Царь дожидался его в присутствии военного министра, канцлера, свитских генералов.

— Дорогой брат, — сказал великий князь, — я понимаю ваше огорчение, но на войне всякое бывает. Тем более под Плевной действовали наши малые силы. Теперь пошлем на Османа барона Криденера.

— Генерал-лейтенант упустил момент. Почему его не было там, когда солдаты Шильдер-Шульднера прорвались в город и почти овладели высотами? — вмешался в разговор Милютин. — Введи он в бой резервы, и над Плевной сегодня развевался бы наш флаг. Вообще как-то странно, что генералы упускают победы.

— Плевна будет взята, — резко ответил великий князь. — Штаб готовит новый план.

— Упускаем время. Дали возможность Осман-паше укрепиться. Надеюсь, ты исправишь положение? — спросил Александр у брата.

— Непременно, ваше величество. И в ближайшее время.

— Помилуйте, но нам не следует забывать политику и печать, — подал голос Горчаков. — По поводу нашей плевненской неудачи лорд Биконсфилд уже откупорил шампанское, а рейхсканцлер Бисмарк отправился стрелять дичь.

— Я несу ответственность за Россию и армию, следовательно, мне необходимо побывать среди солдат, — заметил император.

— Чуть позже, ваше величество, — великий князь даже привстал от неожиданности.

— Ты считаешь положение на фронте столь сложным и опасным?

— Нет. Но это будет сковывать деятельность ставки.

— Условимся, Ставка в Тырново, а Главную квартиру перенесем в Белу. И незамедлительно.

Великий князь рассмеялся:

— В Белу, в полевой госпиталь, перебралась и баронесса Юлия Вревская. Она служила в Яссах, в госпитале сестрой милосердия.

Император поднял брови:

— Жена покойного барона Ипполита Александровича? Грациозна и недурна. У нее какая-то связь с сочинителем Тургеневым. Мда-а, горький урок старикам — не надо жениться на юных созданиях, — император фыркнул.

Цинизм императора покоробил Милютина. Он глянул на Горчакова. Министр иностранных дел смотрел в окно.

Александр поднялся:

— Как бы ты меня ни убеждал, — император обратился к брату, — я должен побывать у солдат, своими глазами увидеть, как идет подготовка к взятию Плевны. — И уже ко всем присутствующим: — Прошу к столу.

Реплика Горчакова о лорде Биконсфилде, откупоривающем бутылку шаманского, и Бисмарке, отправившемся стрелять дичь, имела под собой основания.

Треволнения, доставленные победами русского оружия в русско-турецкой войне, вызвали всеобщее замешательство в Европе.

В палате лордов лорд Дерби, размахивая тяжелой тростью, брызгал слюной:

— Под угрозой мощь Британской империи. Штык русского солдата еще немного и упрется в Стамбул. Русские проникли в Туркестан, мы позволяем им прикоснуться к жемчужине Британской короны — Индии.

Лорд Биконсфилд совещался с королевой Викторией. Англия ограничилась военной демонстрацией и усилением активности британского посла в Стамбуле.

И вдруг, после разуверений в возможности сопротивления Порты, первая удача Осман-паши. А вслед за ним переходит в наступление армия Сулейман-паши.

Европейские газеты (а к войне были допущены тридцать корреспондентов от сорока пяти газет мира) запестрели бойкими статьями с театра военных действий. Прикомандированные к русской Ставке, корреспонденты (шпионы по совместительству) французским «Наполеоном» и английским виски развязывали языки высшим штабным офицерам. Военная тайна переставала быть тайной.

Посол Британии Лайард щедро информировал военный совет Порты о всех задуманных операциях штаба Дунайской армии.

По-иному воспринял плевненскую неудачу генерал Гурко. Получив это известие, он долго смотрел на карту Балкан, потом сказал своему начальнику штаба:

— К нашему огорчению, Дмитрий Степанович, предчувствия наши сбылись. Осман-паша преподнес великому князю и Главному штабу урок. Горько, что он обходится Дунайской армии немалыми жертвами. Боюсь, на этом наши неудачи не закончились. Помните, мы с вами уже вели об этом разговор?

Вошел генерал Раух, подсел к столу. Понял, о чем идет разговор:

— Неужели не предвидели?

— Да уж как сказать. — Гурко пригладил бороду: — Убежден, на этом наши неудачи под Плевной не закончились. Она задержит Дунайскую армию на северной стороне Забалканья.

— Ваше предложение, если бы вас, Иосиф Владимирович, спросили? — задал вопрос Раух.

— Только длительная осада Плевны. — Гурко повернулся к Нагловскому: — А помните, как намедни я вам, Дмитрий Степанович, излагал, в случае прибытия к нам подкрепления, свой план действий Передового отряда?

— Не забыл.

— Так вот, воистину говорят, человек предполагает, а Господь располагает. Однако нам помеха не Господь, а главнокомандующий со штабом. — Замолчал, склонился над картой.

Чуть погодя Раух снова спросил:

— Ваше мнение, Иосиф Владимирович?

— В данном случае, оно зависит от Главного штаба.

— Значит, будем дожидаться распоряжения…

А оно не заставило долго ждать, поступило к вечеру. Великий князь рекомендовал пехоте далее долины Тунджи не ходить, а кавалерии активизироваться…

Главная квартира императора в дни переезда напоминала кочующую орду. Разве что не гнали гурты скота и не скрипели кибитки.

Государев поезд растянулся на версту. Коляски императора и многочисленной свиты, усиленный конвой из казаков лейб-гвардии с Дона и Кубани, уланы и драгуны пылили по дорогам Румынии и Болгарии.

За государем следовали адъютанты в генеральских эполетах, первые чины двора, обер-гофмейстеры, обер-егермейстеры, вторые чины двора, гофмаршалы, гофмейстеры, камергеры, врачи и огромный штат лакеев и слуг. Катились экипажи военного министра и министра иностранных дел. Оторванные от своего аппарата, лишенные своевременной информации и возможности своевременно вмешиваться в дела министерств, они нередко просто присутствовали при Александре Николаевиче.

Обоз в триста телег, груженный всяким так необходимым для его величества и свиты скарбом, тянули тамбовские битюги. А чтобы не скрипели колеса, везли в обозе для смазки ступиц несколько бочонков дегтя.

А спросить у российского императора любопытства ради: что погнало его из петербургских дворцовых палат в столь далекий и лишенный комфорта вояж? Скажи государю, что ему надлежало бы из Санкт-Петербурга следить за военной кампанией, и царственная особа взглянула бы на такого советчика, как на безумца. Он — император и его присутствие на театре боевых действий, как он мыслил, положительно влияет на ход войны.

Никто не пытался разубедить в этом российского самодержца. А когда главнокомандующий при всей своей посредственности утверждал, что чувствует ответственность за безопасность царствующего брата, он, мягко говоря, лгал. Императору ничего не грозило ни в Румынии, ни в Болгарии. Его Главная квартира ближе чем на семьдесят верст к фронту не приближалась, разве что поездка под Плевну, и охранял ее крепкий караул…

И хотя стоит его имени собор в Плевне, но не только Александру возводил этот храм народ болгарский. Героев российских поминая, укладывали строители кирпич за кирпичом.

Александр Второй был император незаурядный, владеющий несколькими языками, достаточно хорошо знавший государственное право и финансы, он получил от своего папаши императора Николая Первого огромный, давший основательную течь корабль, именуемый Россией. Он нашел в себе силы и, окружив престол людьми недюжинного государственного ума, заботами и радетелями интересов российских, удержал корабль на плаву и занялся его капитальным ремонтом. В том ему опорой были Горчаков, Рейтерн, Милютин и иные сановники.

Российская действительность требовала реформ. Обнажившаяся в Крымскую войну экономическая и политическая отсталость ускорила процесс перехода России к буржуазному укладу жизни…

Но поднимался на борьбу рабочий люд, крестьяне пускали помещикам красного петуха, родилось тайное общество народников «Земля и воля», оно готовилось к террору. Заговоры и бомбы против императора и его сановников считались высшим проявлением революционности.

Весьма возможно, отправившись на Дунай, царь, сам не ведая того, задержал свою смерть.

На «царский валик», как называли солдаты высоту, с которой император наблюдал за боевыми действиями под Плевной, Александр Второй прибыл с многочисленной свитой. Между Тучинским оврагом и деревней Радищево с колясок пересели в седла, добрались до высоты. Государю поставили походный стульчик, подали подзорную трубу.

Он внимательно всматривался в плевненские укрепления, хмыкал, качал головой, наконец сказал, ни к кому не обращаясь:

— Фортеция знатная. — Обернулся к Милютину и главнокомандующему: — Дмитрий Алексеевич, странно, как Осман-паше удалось в столь короткий срок возвести этакие сооружения? Видели, две новые линии редутов, экий высоченный бруствер, траншеи, блиндажи, батареи, окопы?

— Ваше величество, Осман-Нури-паша — лучший из лучших турецких генералов. Я придерживаюсь правила: противника лучше переоценить, нежели недооценить.

— Что ты скажешь, брат? — царь перевел взгляд на великого князя Николая Николаевича.

Главнокомандующий предпочел отмолчаться. К высоте подкатил громоздкий фургон. Проворные лакеи накрыли здесь же царский столик на три куверта. За обеденным приготовлением следил ведавший царской кухней генерал.

Александр Второй от ухи с форелью отказался, но охотно пропустил стопку анисовой водки.

— За удачный штурм Плевны! Как, Дмитрий Алексеевич?

— Дай-то Бог, ваше величество.

— А, Николаша?

— Разнесем, — пробасил главнокомандующий и выпил вторую стопку.

Милютин укоризненно взглянул на великого князя:

— Поменьше бы потерь.

Царь усмехнулся:

— Богом определено, кому жить, кому раненым быть, а кому и на поле брани голову сложить.

— Согласен, — посмел вставить Милютин, — однако, не помедли мы ранее, сегодня не стояла бы Плевна на нашем пути.

— Вы имеете в виду нерасторопность генерала Криденера?

— Да, ваше величество.

Великий князь промолвил, насупясь:

— Генерал Криденер ответил за свои действия.

Александр Второй не стал продолжать разговор, принялся за пышущий жаром бифштекс. Ел не торопясь, отрезая малыми кусочками.

— В бифштексах англичане преуспели, — заметил он.

Великий князь сказал:

— Что до меня, то я предпочитало пожарские котлеты.

— Уж не для того ль ты, Николаша, в Бухарест наведывался, чтоб отведать сочных котлет? — царь хитро прищурился.

— Донесли, канальи, — расхохотался великий князь. — Был грех, встречал петербургских императорских театров прима-балерину Числову. Неравнодушен к балету.

— К балету ли? — царь поднялся, отрезал сухо. — Дальнейшие диспозиции за вами, главнокомандующий и за штабом Дунайской армии.

И сызнова плевненская неудача.

Второй штурм Плевны и армия, натолкнувшись на глубоко эшелонированную линию обороны противника, понеся большие потери, отходит. На совещании в главном штабе великий князь сказал:

— Будем готовиться к новому штурму. Подтянем резервы, усилим артиллерию. Готовьтесь, господа. Государь остался нами недоволен.

Пока Иосиф Владимирович Гурко разбирался в предыдущих советах главнокомандующего, из штаба армии новая телеграмма с приказом: на Адрианополь не выступать, ибо неудачная плевненская операция не позволяет главным силам выйти в Забалканье.

Одновременно штаб армии уведомил генерала Гурко о прибытии в Адрианополь всех войск Сулейман-паши…

Напившись острого кваса, что готовил ему денщик Василий, Гурко лег на жесткий топчан, укрылся шинелью. Мысли не покидали голову.

Осман-Нури-паша приковал Дунайскую армию к Плевне, и теперь Передовой отряд предстал один на один с армией Сулейман-паши. Остается не дать Сулейману прорваться через перевал и соединиться с Осман-пашой…

Размышлял генерал Гурко и не ведал, что султан Абдул-Хамид уже подписал фирман о назначении главнокомандующим всеми балканскими войсками Сулейман-пашу…

Иосиф Владимирович продолжал думать о том, что прежде чем закрыть пехотой и артиллерией Шипкинский перевал, не пустить через Балканы таборы Сулеймана, необходимо бросить в рейд Казанский и Астраханский полки. Они устроят диверсии на железной дороге и проведут разведку…

Накинув шинель, Иосиф Владимирович вышел. Звездное небо и свежо, а днем от жары изнываешь. Душисто пахло маслом казанлыкской розы и созревающими яблоками. Год урожайный удался, ветки гнутся. И виноград налился янтарным соком, много крестьяне надавят вина. Даст Бог, ныне не отберут турки его у крестьян, не увезут бочонки в туретчину…

А Стояну в эту ночь снилось, будто он в Петербурге, в комнате у бабушки. Графиня Росица грозит внуку пальцем и строго говорит: «Сердцем почувствуй, любовь ли это. Люби, как твой дед, граф Петр. Он взял меня в жены, презрев пересуды».

Бабушка что-то шептала, ласково гладила ему волосы. Руку бабушки сменила рука Светозары. Светозара, как наяву, стоит перед ним. Большими глазами она смотрит на него и спрашивает: «Что знаешь ты о моей любви? Готов ли взять меня в жены?»

«Готов! Готов! — хочет крикнуть Стоян и просыпается. — Бабушка, верно, получила мое письмо, — думает он. — Одобрит ли она меня или пришлет кучу назиданий?..»

Бабушка сказала: «презрев пересуды». Не избежать и мне злых языков, а если привезу Светозару в Петербург…

Что же, пусть позлословят, разве побоюсь я этого? Позлословят и примут, как принял свет графиню Росицу…

Из скупых сведений беженцев-болгар и данных разведки вырисовывалась картина, сложившаяся в Забалканье к 24 июля. У Филиппополя стояли семь таборов бежавшего с Шипки Халюсси-паши; двенадцать таборов и три эскадрона, полторы тысячи черкесов и четыре батареи Реуф-паши готовы принять удар у Новой Загоры. По железной дороге малыми эшелонами (больше не позволял турецкий транспорт) перебрасывались таборы Сулейман-паши.

Гурко связался с главнокомандующим, но вразумительного совета не получил. И тогда он предложил ударить по еще не совсем сосредоточившимся бригадам Сулеймана в районе Семенли-Карабунар.

Ответ не заставил себя ждать. Великий князь сообщил, что право командира Передового отряда действовать по своему усмотрению…

И тогда, посоветовавшись со своим штабом, Иосиф Владимирович принимает решение, удерживая Казанлык, начать наступление из Старой Загоры на Новую Загору, тем самым предупредить возможное соединение армий Сулейман-паши с Восточно-Дунайской армией и закрыть неприятелю путь через Балканы.

Вызвав генерала Краснова и предложив ему сесть, Гурко сказал:

— Даниил Васильевич, обстановка в целом по всему нашему фронту такова, что надеяться на переход главных сил Дунайской армии через Шипкинский перевал не приходится и причина в Плевне.

— Одна ошибка потянула за собой хвост, — заметил Краснов.

— Да уж куда хуже, Даниил Васильевич. Однако будем исходить из нашего плана.

— Что предлагаете, Иосиф Владимирович?

— Ваша задача, Даниил Васильевич, пройтись по начавшемуся скоплению таборов Сулейман-паши в районе Семенли-Карабунар, внести хотя бы малую дезорганизации в концентрацию войск противника и осуществить разведку боем.

И Гурко указал на карте маршрут рейда бригады.

— Добре, Иосиф Владимирович, пора моим казачкам размяться. Да и кони наши застоялись.

— Вот и хорошо, Даниил Васильевич, а основные силы Передового отряда тем временем начнут наступление из Старой Загоры на Новую Загору. С нами, генерал, держите постоянную связь. Помните, Сулейман-паша противник достойный.

В своем мнении о Сулейман-паше Гурко оказался прав. Это был военачальник серьезный, думающий. Едва оказавшись в роли главнокомандующего всеми балканскими войсками, он сразу же пытается навести порядок в таборах, вводит жесточайшую дисциплину. Сулейман-паша замыслил прорвать фронт русских и выйти к Сиотовской переправе, отрезав Дунайскую армию от России.

Генерал Гурко разгадал этот маневр и предпринял наступление к Новой Загоре. Сулейман-паша был в недоумении, он имел сведения о численности отряда Гурко и никак не предполагал, что этот генерал будет ему серьезной помехой. Сулейман-паша считал: на пути у него встанет корпус генерала Радецкого.

Неудачная попытка прорваться в районе Пиргоса-Мечки-Трестники, Сулейман-паша решает нанести новый удар, и для того его тридцатитысячный отряд устремился к городку Елене.

На военном совете Сулейман заявил:

— Я всажу свои таборы в стык восточного фронта, где стоит корпус генерала Радецкого. Я сам поведу войска и да поможет мне Аллах!

В обороне остались две дружины и сотня донских казаков. Залегли вперемежку, по виноградникам. Потревоженно гудела Старая Загора. Постреливали, выжидали.

Прокравшиеся в город башибузуки и жители-турки расправлялись с беженцами-болгарами.

Генерал Столетов наказал дружинникам держаться до подхода ополчения.

Ночью лихие головушки казаки совершили набег в тыл турецких позиций и рассказали: турок привалило тьма, расползлись саранчой.

То же подтвердил захваченный турецкий пехотный офицер. Ясно было: у Сулейман-паши не меньше двадцати таборов. Полторы тысячи болгарских воинов и казаков должны сдержать наступление пятнадцати тысяч османов. Если не сегодня, то завтра турки начнут атаку.

Асен, денщик поручика Узунова, принес кусок отварной солонины и ломоть пресного хлеба. Стоян пожевал нехотя, запил водой.

Обстановка сложилась трудная, силы были неравные. Сколько они продержатся? Одна надежда на подкрепление. Успели бы. Теперь события развивались в считанные часы…

Получив сведения, что Сулейман-паша уже сосредоточил силы у Новой Загоры, где таборы Реуф-паши составили правое крыло, в Чир-пане — левая колонна Халюсси-паши, а сам Сулейман у южного Карабунара, генерал Гурко разделил Передовой отряд на три колонны: первой, под командой принца Лейхтенбергского, Гурко поставил задачу овладеть Новой Загорой и нависнуть с фланга над армией Сулейман-паши; средней колонне генерала Цвецинского со стрелковой бригадой перейти из Казанлыка в Чайнакчий. При этой колонне и сам Гурко. Командиру левой колонны генералу Борейте велено через Оризари перейти в Лыджу.

Сняв все наличные силы из Старой Загоры и оставив в заслоне две дружины и сотню казаков, принц Лейхтенбергский двинулся в Новую Загору.

В пути, узнав от разъездов, что Реуф-паша взял направление на Арабаджикиой для соединения у Старой Загоры с Сулейман-пашой, принц, племянник императора Александра Николаевича, слабый умом, но с гвардейской выправкой, заметался. Отправив колонну на Новую Загору, с остальными дружинами болгарского ополчения и артиллерией он вернулся в Старую Загору.

Едва расположившись, принц Лейхтенбергский получает новые данные: его кавалерия завязала бой с табором Рауф-паши. Принц тут же отправился ей на поддержку. Однако, не войдя в соприкосновение с турецкими войсками и убедившись в превосходстве неприятеля, он немедленно приказывает отходить к Старой Загоре, одновременно сообщив генералу Гурко о своей невесть какой и откуда приключившейся болезни.

К счастью болгарских дружинников, оставшихся в обороне Старой Загоры, армия Сулейман-паши в тот день успела продвинуться только до Арабаджикиоя. Напрасно турецкий военачальник торопил, его задерживал войсковой обоз.

Опаздывал и Халюсси-паша. А Реуф-паше помешала конница первой колонны принца Лейхтенбергского.

Мечутся ополченцы подполковника Кесякова и капитана Попова, переходят из Старой Загоры в Новую и обратно, не успевают укрепиться с пятой и второй дружинами рядом, ждать Сулейман-пашу. А буквально по пятам за ними шли два табора…

А в Старой Загоре дружинники ждут, успеют ли подтянуться остальные дружины.

Увидел Стоян, как подошли первая и третья дружины, заняли оборону…

Собрал генерал Столетов командиров дружин. Вот они, полковники Депрерадович и Толстой, подполковники Калитин и Кесяков, капитан Попов, поручики Павлов и Узунов, сказал негромко:

— Нас три тысячи, турок в пять раз больше, но будем бить врага не числом, а умением.

Ответили одним выдохом:

— Будем!

— Когда станет невмоготу, не отступать станем, а отходить, поражая врага.

И генерал остановил взгляд на каждом. Задержался на красивом поручике Павлове. И не предвидел генерал Столетов, какая лютая смерть ожидает поручика. Уже в Казанлыке станет ему известно, как над раненым Павловым глумились турки. Они отрубили ему руки и ноги, подняли на штык тело…

— Расчехлить святыню нашу, знамя Самарское, чтоб всем было его видно для поднятия духа дружинников и на страх врагам, — сказал Столетов.

Едва офицеры возвратились в свои дружины, как турецкие батареи открыли яростный огонь. Снаряды перепахивали землю, дробили камень. Вдруг враз смолкли пушки. Минутную тишину взорвали вой и дикий визг. Турки двинулись в атаку. Табор за табором бежали османы. Заалело поле от фесок, впереди, размахивая саблями, бежали офицеры. Стоян поймал одного из них в прорезь взятой у Асена винтовки. Выстрела не услышал, ощутил толчок в плечо. Нелепо взмахнув руками, турок упал.

Запели трубы — и поднялись дружинники и казаки в штыковую. Не выдержали турки, покатились назад.

Едва дружинники залегли, как османы снова двинулись в атаку. Пальнули картечью с батареи казаков и болгар, но турки продолжали наседать. И снова ополченцы и казаки приняли их удар.

Столетов передал приказ: держать Новозагорскую дорогу, ожидая подхода по ней главных сил Передового отряда. Не знал генерал Столетов, что Гурко ввязался в бой с Реуф-пашой. Стояна вызвали к Столетову.

— Поручик, проберитесь на батареи, передайте поручикам Гофману и Константинову перенести огонь на турецкие резервы. Добрая мишень, сомкнуто ходят. Картечью их, картечью!

Подоспели драгуны-астраханцы.

Их полковник Белогуров с высоты седла, увидев, как трудно болгарам-дружинникам, скомандовал:

— В дело, драгуны!

Понимает Столетов: тяжело болгарам, впервые в бою, но держатся хорошо и хотя уже немалые у них потери, но не отступают. Не раз слышал генерал, как поднимались они в атаку с песней: «Напред, юнаци, на бой да вървим…»

А там, где держит оборону дружина Кесякова, слышится песня: «Шуми, Марица».

С визгом понеслась на позиции русских конница черкесов. Залп орудий остановил их после второго, черкесы повернули лошадей.

Но уже турки завязали бой у знамени. Закричали болгары:

— Знаменосец ранен!

Столетов поспешил на крик. Но его опередил подполковник Калитин, подхватил знамя. А вокруг вой и рев турок. И голос подполковника:

— Клятву, клятву блюдите, болгары! Напред, герои!

Добрый конь вынес Калитина из боя, но пуля догнала. Знамя перехватил унтер-офицер Тимофеев.

С батареи Стоян пробрался к ополченцам, поднял их в атаку:

— На нож, войники!

Ударили дружинники в штыки, отбили османов. В полдень Столетов вызвал полковников:

— Сколько еще продержимся?

— Сулейман-паша ввел новые резервы. Первая и третья дружины держатся с трудом. Надо резервы!

— Этого я вам не могу обещать.

— Таборы Весели-паши обходят с запада. Есть угроза перерезать нам пути отхода.

— Велите второй и пятой дружинам начать отход. Будем отступать на Казанлык через город. Улицы преграждайте баррикадами из повозок. Отражайте натиск турок. По выходе из Старой Загоры первой и третьей дружинам сосредоточиться у Дервентского ущелья, поддержать вторую и пятую дружины. Отправляйте раненых. Отход поэшелонно, перекатами. Обеспечьте возможность жителям-болгарам уйти из города. А дружинникам передайте: отступление наше — не бегство с поля боя, а отход вынужденный, когда на одного пять-шесть врагов навалились.

Впоследствии, когда на совещании своего штаба генерал Гурко анализировал проведенную операцию, он особо отметил стойкость болгарских воинов.

Под прикрытием драгун и ополченцев сплошным потоком уходили беженцы. Скрипели колеса фур, груженных домашним скарбом. Посылая проклятия османам, брели старики и подростки, тащили узлы и корзины, цепляясь за материнские подолы, плелись дети, усталые, голодные. Старухи гнали коров и коз. Горе и слезы сопровождали покинувших родные места.

Удерживая одной рукой повод, другой — дремавшего в седле мальчика лет пяти, Стоян с горечью смотрел на печальную картину. Иногда его взгляд встречался со взглядом бредущей в толпе болгарки, матери ребенка, которого он вез.

Ехавшие обочиной дороги драгуны брали детей на коней, ополченцы несли малышей на руках…

…Тонконогий арабский жеребец под кривым Селимом косит глазом, храпит и шарахается, наступая копытами на трупы на улицах Старой Загоры. Горят дома.

Селим плеткой огрел прянувшего коня, процедил зло:

— Шайтан!

Хмельные от крови, рысят за Селимом башибузуки, а навстречу другая шайка, с бубнами и литаврами. Звон меди, грохот барабанов, веселый смех.

Впереди встречной шайки гарцует башибузук. В вытянутой руке, как знамя, шест, увенчанный головой ребенка.

Башибузуки Селима радостно поприветствовали товарищей, разъехались.

Дикие вопли и крики висели над Старой Загорой… Путь шайке Селима перегородила опрокинутая телега. На ней зарезанные болгары.

Повернул Селим коня, объехал завал. За городом пустил коня вскачь. Следом раскинулись в беге кони его башибузуков. Гонит кривой Селим, торопится, не мог обоз с беженцами уйти далеко.

Дробный цокот копыт по каменистой земле, свирепые выкрики башибузуков. Скоро, скоро настигнут. И видится Селиму привычная картина: как, теряя узлы и корзины, врассыпную убегают болгары, а башибузуки секут их ятаганами, режут во славу Аллаха милостивого…

Рота ополченцев поручика Узунова прикрывала отход беженцев. Издали, по клубам пыли, догадались: преследуют башибузуки.

Велев дружинникам укрыться и подпустить шайку, Стоян зло подумал: «На легкую добычу настроились».

И подал команду:

— Стрелять залпом, подпустив шайку. Спешившихся в штыки!

Не ожидал кривой Селим такой встречи. Телеги совсем рядом. Дико завизжали башибузуки, подняли ятаганы…

Сухой, как треск валежника, залп выбросил из седел несколько башибузуков. Вздыбились кони, сбились всадники. Только теперь они увидели ополченцев. Выставив штыки, они бежали на башибузуков.

Поворотила шайка. Бросив убитых и раненых, понеслись к Старой Загоре. Опережая башибузуков, уносил быстроногий жеребец кривого Селима…

Передовой отряд, выполнив задачу, поставленную генералом Гурко, стягивался к Казанлыку. Иосиф Владимирович дал телеграмму главнокомандующему и вскорости из штаба Дунайской армии было получено предписание: отряду всеми наличными силами идти к Шипкинскому перевалу. Ознакомившись с телеграммой, Иосиф Владимирович долго думал: это был приговор отряду… И генерал Гурко тут же написал приказ по Передовому отряду, отметив его мужество и стойкость и в нем подчеркнул роль болгарских дружин в защите Старой Загоры.

В отряде и ополчении читали приказ генерала:

«Вы показали себя такими героями, что вся русская армия может гордиться вами и сказать, что она не ошиблась послать в ряды ваши лучших своих офицеров, в ядро будущей болгарской армии. Пройдут года, и эта будущая болгарская армия с гордостью скажет: «Мы потомки славных защитников Старой Загоры».

Собрав командиров отряда, Гурко доложил им о предписании главного штаба Дунайской армии. Распоряжение выслушали молча и хоть было обидно, такой путь прошли, в Забалканье города и села освобождали, казалось бы, дорогу на Адрианополь проложили… Но все понимали, когда Дунайская армия завязла под Плевной, никакого пополнения ждать не приходится. Отряд может надеяться только на собственные силы.

Какой дорогой поведет их генерал Гурко? К Шипке два пути, назад на Хайнкиейский перевал либо по тылам противника, врага, во много раз превышающего Передовой отряд в силе…

Оставив после совещания генералов Нагловского, Рауха и Шувалова, Гурко, прежде чем начать разговор, прошелся по комнате, потом остановился у карты. Подошли к карте остальные. Иосиф Владимирович потер лоб:

— Господа, мы поставлены перед фактом. Я немало размышлял, из чего исходит Сулейман-паша? Убежден, он знает, что нам предписано покинуть Забалканье, но как мы уйдем, Сулейман гадает. Скорее всего, он склонен думать, что Передовой отряд будет возвращаться проложенной дорогой, на Хайнкией, где нас подстерегают многочисленные таборы. Но, господа, мы изберем иной путь. Мы будем прокладывать дорогу к Шипке ту, в какую не очень верит Сулейман-паша. И мы пробьемся, одновременно нанося удары по противнику.

Главнокомандующий Дунайской армией великий князь Николай Николаевич не ожидал такого поворота событий. Удачно начатый Забалканский поход Передового отряда, суливший повторить урок прошлой русско-турецкой войны, набег генерала Дибича на Адрианополь, не увенчался успехом, вызвав неудовольствие императора.

Виновен ли в том генерал Гурко? Нет, он сделал все возможное для наступления в глубь Забалканья, но малочисленность Передового отряда не позволила развить наступление. Гурко нуждался в поддержке главных сил, а их приковала Плевна.

Военный министр Милютин, побывав под Плевной, пришел к заключению: первый и второй штурм проведены без должной разведки и в этом виновны и главнокомандующий, и главный штаб Дунайской армии.

Они исходили из ложного мнения, что само количественное превосходство русской армий на этом направлении — залог успеха.

Возвратившись в Главную квартиру, Милютин пригласил генерала Непокойчицкого:

— Артур Адамович, не считаете ли вы, что при сложившейся ситуации, дабы не положить российских солдат, правильно будет основательно подготовиться?

Непокойчицкий легко согласился, пообещав убедить в этом главнокомандующего.

Разговор, и довольно нелюбезный, между начальником штаба и великим князем случился на следующий день.

— Мне кажется, вы, Артур Адамович, заразились духом военного министра.

— Помилуйте, ваше высочество, вам прекрасно известно мое нелюбезное отношение к Дмитрию Алексеевичу, но в данном вопросе, считаю, он прав.

— Я обещал моему державному брату взять Плевну в, августе и не мешкая. А уж затем перебросить в Забалканье главные силы армии и мы покончим с войной в этом году. Вы же, Артур Адамович, вместе с военным министром хотите затянуть боевые действия.

— Ваше высочество, хорошо, если третий штурм будет успешным, а как постигнет неудача? Государь с нас спросит. Нет, лучше обложим Плевну и принудим Османа сложить оружие…

После отхода Передового отряда от Старой Загоры Главный штаб был озабочен Шипкинским перевалом, ну как Сулейман-паша прорвется к Плевне и соединится с Османом? Потому и была поставлена перед Гурко задача вывести отряд к Шипке…

— Артур Адамович, я главнокомандующий и позвольте мне решать, быть ли третьему штурму. В одном убежден, с имеющимися силами мы в состоянии одолеть и Сулейман-пашу, и Османа-Нури. И попрошу вас, генерал, подобных советов мне не давать.

Непокойчицкий поклоном головы дал понять, он извлек урок.

Передовой отряд шел к Шипке стремительно. Переход были длинными, а отдыхи короткими. Даже ночных привалов не делали. Надо было отрываться от преследования то Реуф-паши, то Халюсси-паши.

Встречавшиеся по пути таборы опрокидывали чаще всего штыковыми ударами. И тогда генерал Гурко бросался на неприятеля в первых рядах. Призывал:

— Вперед, братцы, вперед!

Нередко пускали наперед кавалерию. И снова Гурко в седле, с обнаженной саблей. Когда путь преграждали укрепления, на рысях выезжали пушки, вели беглый огонь и тут же шла в штыковую пехота.

За Передовым отрядом гнались и Реуф-паша, и Халюсси-паша, но Гурко ускользал, генерал знал: его могут настигнуть крупные соединения противника и тогда неизбежны огромные потери.

Отряд забыл про усталость. Сам Иосиф Владимирович дремал в седле.

Однажды и сон в седле увидел. И был он такой сладкий, потому как очутился в родительской усадьбе, детские годы… Всю ночь шел тихий, теплый дождь. Он монотонно барабанил по черепичной крыше, вдосталь напитал землю… В такую пору матушка говорила, грибной дождь.

И если он, Иосиф, отправлялся по грибы, то с ним шла и дворовая девка Катерина, мягкая, как пампушка. Она звала его барчонком…

Он, Иосиф, любил собирать грибы, ходить в лес, слушать перекличку птиц…

Пробудился Гурко; он в седле, и конь идет иноходью. Усмехнулся, сон, а будто наяву все было… Рядом денщик Василий рысит. Повернулся к нему Гурко, спросил:

— Ты, Василий, по грибы хаживал?

Денщик на генерала посмотрел удивленно:

— Ваш благородь, аль мужицкое дело грибное? То девкам в радость.

К исходу третьих суток подошли к перевалу с южной стороны. Путь перекрыли таборы Халюсси-паши.

И снова, как там, на Хайнкиейском перевале, первыми ударили солдаты дивизии генерала Шувалова, а по флангам, где стояли турецкие батареи, непрерывный, беглый огонь повели пушки отряда.

Сломили первые таборы и вслед за гренадерами двинулась 2-я Гвардейская кавалерийская дивизия и другие части Передового отряда. Прикрывал продвижение арьергард генерала Рауха.

В полночь Передовой отряд перешел Шипкинский перевал.