Клод Кендрик, владелец «Кендрик Гэлэри», вернувшийся после августовских каникул, восседал за своим письменным столом, строя радужные планы предстоящего сезона. Жара и духота, превратившие Парадиз-Сити в совершенно вымерший город, наконец остались позади. Надвигался сентябрь, а вместе с ним оживлялась и деятельность, связанная с большим наплывом богатых туристов. Будучи заметной личностью в городе, Кендрик был высок ростом, очень располневшим и чем-то напоминающим дельфина. Единственно, чего ему не хватало для еще большего сходства с последним, было отсутствие добродушия, которым так отличаются эти друзья человека, ибо временами его можно было сравнить с прожорливой акулой. Всегда изысканно одетый, Кендрик, однако, был лыс, как круглое яйцо, и носил какой-то несуразный парик оранжевого цвета, который почему-то при движении сдвигался набок. Если он встречал знакомую клиентку на улице, то обычно приподнимал парик свой, как будто это была обычная шляпа.

Несмотря на внешнюю неповоротливость, кажущуюся пассивность и эксцентризм, в мире искусства он считался большим знатоком по антиквариату, ювелирным изделиям и современной живописи. Его галерея изящных искусств, которая одновременно была местом аукционов и частных распродаж, пользовалась большим вниманием и авторитетом у коллекционеров во всем мире. Но почти никто не знал и не догадывался даже, что Кендрик был крупнейшим в Штатах скупщиком краденого и поддерживал постоянную связь со всеми ворами искусства в мире, не брезгуя самыми грязными сделками.

Многие клиенты Кендрика имели частные галереи, составленные не без помощи последнего, с ними-то Клод и обделывал прежде всего свои прибыльные дела.

Проведя август в плавании на яхте в веселой мужской компании без женщин, Кендрик, отдохнувший и загоревший, вновь обдумывал комбинации удачных сделок, и его порочный мозг сверлила всегдашняя мысль: на чем бы вновь заработать.

Тихо открылась дверь, и в роскошный кабинет, увешанный картинами и уставленный различными предметами античности, вошел старший продавец Луи де Марго, худощавый, длинноволосый мужчина, которому можно было дать возраст от 25 до 45, с близко поставленными глазами и вытянутым ртом. Все в нем напоминало настороженную подозрительную крысу.

— Приятная неожиданность, патрон! Никогда не догадаетесь! Эд Хэддон пожаловал.

Лицо Кендрика напряглось, а глаза сузились.

— Он что, здесь?

— Да, ждет в приемной!

Кендрик отложил в сторону золотой карандаш, которым что-то бесцельно чертил на бумаге, лицо его вытянулось и застыло в хищной улыбке.

Эд Хэддон был королем среди воров искусства мира, блестящим организатором многих громких краж на протяжении последних двадцати лет. Он умел так заметать свои следы, что ни одна полиция в мире не подозревала о его деятельности. Ведя жизнь удачного бизнесмена, отошедшего от дел, он редко сидел на одном месте, предпочитая разъезжать на «гастроли» от форта Лодердейл до юга Франции, наведываясь то в Лондон, то в Брюссель или Париж. Это был мозговой трест, который планировал и руководил группой специально подобранных «экспертов», выполнявших для него всю черновую работу. Он редко работал на Кендрика, но когда работал, доходы Клода резко возрастали.

— Чего же ты ждешь, тупица? — накинулся он на стоявшего в дверях Луи. — Пусть войдет.

Кендрик вышел из-за письменного стола, чтобы встретить гостя в дверях.

— Эд, дорогой! Какой приятный сюрприз! Входи, входи! Прекрасно выглядишь!

Эд Хэддон, стоя в дверях, разглядывал Кендрика, затем наконец пожал протянутую руку.

— Ты тоже молодец. Только этот твой дурацкий парик, никогда к нему не привыкну, — сказал он, входя в кабинет.

— Что поделаешь, марка фирмы, дорогой мальчик. Без него меня перестанут узнавать. Садись, может, бокал шампанского?

Хэддона можно было принять за конгрессмена или даже госсекретаря.

Выглядел он импозантно: высокий, плотно сбитый, с копной волос стального цвета, с красивым цветущим лицом и серыми жесткими глазами, в которых цвела улыбка, позволившая бы ему собрать большое количество голосов, надумай он баллотироваться в конгресс, но за этим фасадом скрывался отточенный, как бритва, мозг и беспощадный коварный интеллект.

— Лучше виски, — сказал он, доставая из кармана красивый портсигар и извлекая из него сигару, — Настоящая гаванна. Возьми, если хочешь.

— Сейчас нет, — ответил Клод, разливая напитки. — Рад видеть тебя вновь после такого перерыва.

— А у тебя красиво. Новая картина, чувствуется уверенная кисть, — заметил Эд, показывая на полотно, висевшее над письменным столом Кендрика. — Моне, а? Конечно подделка.

— Тсс, только мы с тобой, дружище, знаем об этом. Подцепил одну рыбку, набитую деньгами.

Хэддон рассмеялся.

— Ты имеешь в виду Моне? Тешишь себя пустяками, старина!

— Конечно, дорогой. — Клод налил себе сухого мартини и сел за стол. — Не часто ты навещаешь наш мирный городок, Эд.

— И теперь ненадолго. — Хэддон закинул ногу на ногу. — Как дела, Клод?

— Да пока неважно. Начало сезона. Но, думаю, скоро что-нибудь наклюнется. Город оживает, ожидаем наплыва важных гостей.

— А сейчас… вообще ничего? — спросил Хэддон, пронизывая Клода своими серыми глазами.

— По-настоящему ничего. — Клод покачал головой. — Я бы не отказался, если бы что-нибудь подвернулось.

Хэддон вновь закурил, долго рассматривал струйку выходящего дыма, наконец он произнес:

— Есть дело, да вот пытаюсь решить: с тобой ли его обделать или с Эйбом Салисманом.

Клод напрягся. Эйб Салисман был большим бельмом у него на глазу, так как, без сомнения, был крупнейшим махинатором с краденым в Нью-Йорке. Много раз он оставлял Кендрика с носом и срывал куши, которые Кендрик считал своими. Эти двое ненавидели друг друга, как мангуста змею.

— Послушай, дорогой, — сказал он. — Не может быть, что ты передашь это дело такой паскуде, как Эйб. Ты знаешь, что у меня всегда получишь больше. Разве я тебя когда-нибудь надувал?

— Ладно, ты бы этого и не сумел. Фрик быстрый и немалый — шесть миллионов, — продолжал Хэддон, попыхивая сигарой. — Моя доля три. Первое предложение тебе.

— Все зависит от товара, — уклончиво ответил Клод, включая свою дельфинью улыбку. — Спасибо, что пришел ко мне первому. Ну, выкладывай.

— Выставка сокровищ Эрмитажа.

— Что? — Проснувшийся было жадный огонек тут же начал увядать в глазах Кендрика. — Прекрасная выставка… У меня уже есть каталог. — Он выдвинул ящик письменного стола и извлек объемистую брошюру в глянцевой обложке. — Да, великолепные предметы старины. Знак доброй воли русских. Вполне в духе разрядки. Советское правительство знакомит Соединенные Штаты с великолепными образчиками своей сокровищницы. — Он стал перелистывать отлично выполненное и богато иллюстрированное издание, иногда поглядывая на Эда, который не переставал улыбаться. — Но, увы, не для тебя, не для Эйба и не для меня. — При этом он вздохнул и отложил каталог в сторону.

— Ну, закончил трепотню? — спросил Хэддон.

Клод снял свой парик, оглядел его и снова нахлобучил на свою голову.

— Не обижайся, друг, это просто мысли. Я часто размышляю вслух.

— Ты лучше взгляни на 54 страницу, — сказал Хэддон.

Клод вновь начал перелистывать каталог своими жирными пальцами.

— Да, очень красивая вещь. Но это ни о чем не говорит. «Икона, дата создания неизвестна, предположительно самая ранняя из существующих русских икон. Известна как наиболее ценимая и любимая Екатериной II. Сделана из дерева, масло, изображает какого-то неизвестного русского святого, сохранность отличная, размер 8x10 дюймов», — закончил чтение Клод Кендрик.

— На аукционе ее можно продать за двадцать миллионов долларов, — спокойно заметил Хэддон.

— Я с тобой согласен, но, по-видимому, русские не собираются ее продавать, дорогой.

Хэддон резко наклонился вперед, глаза превратились в две маленькие ледышки.

— А ты бы сумел продать ее, Клод?

Кендрик почувствовал, то, несмотря на прохладу, создаваемую хорошо работающим кондиционером, ворот рубашки у него неожиданно взмок. Он достал шелковый носовой платок и вытер вспотевшую шею.

— Все можно продать… но эта икона доставит массу хлопот.

— Не твоя печаль. Можешь получить ее за три миллиона, — сказал Хэддон.

Кендрик допил свой мартини, но его потянуло на новую порцию.

— Налить еще, Эд? Над этим нужно поразмыслить.

Он вернулся к бару и приготовил еще две порции напитков, при этом мозг его не переставал работать.

— Видишь ли, остается мало времени, — сказал Хэддон, беря бокал. — Выставка закрывается через две недели. Решай, или я предложу Эйбу.

— Не торопись. Давай взглянем на вещи трезво. В прошлом году, будучи в Вашингтоне, я был в Музее изящных искусств и обратил внимание на систему безопасности. Очень внушительна. А теперь из того, что пишут, я понял, что меры предосторожности еще более ужесточены в связи с выставкой русских и практически шансы украсть равны нулю.

Хэддон согласно кивнул.

— Ты прав. Все это я продумал. Скажу тебе даже больше. Увеличено не только количество охранников в музее, к этому подключили даже Фэдов и ребят из ЦРУ — копами так и кишит. Всех тщательно проверяют, не дают даже пронести ручную сумочку, люди проходят через специальный пункт с электронным экраном. Проделана неплохая работа.

Клод повел жирными плечами.

— Ну вот, видишь.

— Да, только я люблю самые невероятные кражи, Клод. Меня никогда не останавливают трудности, и я всегда добивался своего. И теперь я тебе говорю: если ты сможешь продать икону и положить три миллиона на мой счет в швейцарском банке, считай, что икона твоя.

Кендрик подумал о различных грандиозных кражах, которые организовал Хэддон. Он вспомнил о большой пятифутовой китайской вазе эпохи Мина в Китае, которая исчезла из Британского Музея. Это было шедевром и планирования и исполнения, но он колебался. Здесь все по-другому: ко всем трудностям примешивался политический аспект.

— Допустим, икону удастся украсть, Эд, — сказал он осторожно. — Разразится международный скандал… Это как взрыв. Жарко будет, как в аду.

— Тебя пора хоронить, старина Клод. Либо ты берешь икону, или мне придется поговорить с Эйбом.

Кендрик продолжал колебаться, затем мысль о трех миллионах дохода все-таки перевесила меру опасности.

— Дай мне три дня, Эд. Надо переговорить с несколькими клиентами.

— Разумно. Я остановился в «Спениш Бейн». Дай знать не позже чем через три дня — это вечером в пятницу. Если найдешь подходящего клиента, поучишь икону в следующий вторник.

Кендрик снова вытер вспотевшие лицо и шею.

— Вдохни в меня немного уверенности, Эд. Скажи, как ты собираешься это провернуть.

Хэддон встал и направился к двери.

— Не сейчас… позже. Сначала найди клиента, а потом мы об этом поговорим. — Он пристально посмотрел на Кендрика и добавил: — Она у меня будет… можешь не сомневаться, — и он вышел.

Кендрик сидел в раздумье, затем выдвинул один из ящиков стола и достал переплетенную в кожу книжицу, в которой хранил имена и адреса самых богатых своих клиентов. У каждого из них были свои личные картинные галереи.

Беззвучно, как всегда, вошел де Марнэ.

— Что ему было нужно, патрон?

Кендрик отмахнулся от него, как от мухи.

— Не мешай, и пусть никто не входит. Мне нужно хорошенько подумать.

Луи имел пятнадцать процентов от законных сделок Кендрика и готов был ждать — до тех пор, пока не понадобится его помощь.

Клод просидел более часа, размышляя, кому предложить икону. Нужен был человек, интересующийся русским искусством, готовый собрать нужные деньги — три миллиона за короткое время. Отбрасывая одно имя за другим по разным причинам, он наконец добрался до буквы Р. Герман Радниц! Конечно. Как он не подумал о нем раньше! Как-то один из журналистов «Фигаро» написал о Раднице буквально следующее: «Радниц — это символ большого бизнеса. Хотите ли вы построить плотину в Гонконге или начать новые нефтеразработки в Венесуэле. Возможно, вам нужно поставить электрическое оборудование в Китай. Прежде чем вы начнете строить новые планы, вы должны проконсультироваться с Радницем, потому что никто лучше него не разбирается в вопросах финансового обеспечения той или иной задачи. Радниц — это все: пароходы, нефть, строительные проекты, гражданская авиация. У него тесные связи со многими правительствами. Президент США называет его по имени. Он, очевидно, самый богатый человек в мире, помимо принцев Саудовской Аравии. У него также тесные связи с Советским правительством».

— Да, конечно, Радниц, — подумал Кендрик, но все же еще нужно было все тщательно взвесить. Подумав еще немного, он позвонил в отель «Бельведер», где, как он знал, остановился Радниц. Переговорив с секретарем Густавом Хольцем, он получил разрешение прийти в десять часов следующего дня.

В течение августа в Парадиз-Сити практически не было краж, за исключением нескольких угнанных автомобилей. Кроме того, несколько старых дам сообщили полиции о пропаже нескольких собак. Случай весьма редкий в этом городе… но виной, а может быть, и счастьем тому, был изнуряющий август, когда все жулики тоже делали себе перерыв, считая, что и они имеют право на отдых.

Итак, в этом прожаренном, душном и пропотевшем городе у полиции было совсем мало работы. Шеф полиции Фред Террел отдыхал, оставив за себя в управлении сержанта Бейглера. Джо Бейглер сидел в кабинете шефа, потягивая кофе и дымя трубкой. Будучи от природы человеком действия, он очень любил большие, запутанные расследования. Особой слабостью его были дела, связанные с кражами драгоценностей или других подобных вещей, но все грабители, как назло, куда-то исчезли, и проявление их деятельности не ожидалось до середины сентября, то есть до времени появления крупных богачей и реактивных самолетов.

В оперативной комнате, положив ноги на стол, развалился в кресле детектив первого класса Том Лепски, высокий, темноволосый и худощавый мужчина, просматривая свежие комиксы.

За другим столом восседал детектив второго класса Макс Якоби, четырьмя годами моложе Тома Лепски, смуглый и сильный. Он отстукивал на старой пишущей машинке рапорт об украденном автомобиле. Оживление в оперативном помещении можно было сравнить с городским моргом, куда уже шесть недель не доставили ни одного трупа.

Якоби выдернул свой рапорт из пишущей машинки и откинулся на спинку кресла.

— Вот и все, — сказал он. — Что еще надо сделать?

— Все, — процедил Лепски. — Можешь идти домой. Незачем нам обоим здесь болтаться.

— Моя смена заканчивается в 22.00. Иди ты домой, Том.

Лепски криво усмехнулся.

— Ну уж нет, дудки. Я не выжил из ума. Если я сейчас приду домой, Кэррол заставит меня подстригать газон в саду, а кому, черт возьми, это нужно в такую жару.

Якоби понимающе покачал головой и улыбнулся.

— Причина серьезная. Жара просто убивает. Давно пора поставить кондиционер.

— Скажи об этом шефу, а не мне. Ты сможешь убедить его. Ничего — скоро станет прохладней.

— Как твой отпуск, Том? На следующей неделе, да? Куда поедете?

Лепски издал смех, от которого шарахнулась бы и гиена.

— Я? Никуда не поеду. Остаюсь дома. Буду сидеть в саду и читать книги.

— Книги? — усмехнулся Якоби. — Я и не знал, что ты читаешь книги.

— Вообще-то не читаю. Но ведь нужно же сменить обстановку. Хочу посмотреть, не пропустил ли я каких-нибудь картинок за это время.

Якоби подумал несколько минут, нахмурив брови.

— А как же Кэррол? — спросил он наконец.

— С ней, конечно, будут некоторые осложнения, но я надеюсь, что все утрясется, — сказал он неуверенно, — Ты ведь знаешь, что Кэррол сумасбродна очень. Вечно носится с какими-то несбыточными идеями. Вот теперь она штудирует проспекты для туристов. Хочет, чтобы мы поехали в Калифорнию. Представляешь? Ты знаешь, сколько эти жулики из бюро путешествий дерут за поездку в Калифорнию? За три недели три тысячи долларов. С ума сойти. Кроме того, кому нужно путешествовать со всякой шантрапой в их вшивом автобусе? Во всяком случае не мне.

Якоби заметил:

— Однако так можно познакомиться со страной, в которой живешь. Мне это не кажется таким противным. Кэррол, безусловно, получила бы удовольствие от такого путешествия. Она не прочь поболтать.

Лепски выдавил из себя звук и поправил косо лежавшую на столе папку.

— Послушай, Макс. Я ведь еще не рассчитался со старыми платежами. Придется все объяснить Кэррол. Она поднимет крик на весь дом, но ей придётся смириться с фактами. Пусть себе сидит на лужайке, как и я, и читает книжки.

Якоби был общим другом этой семьи и поэтому с сомнением покачал головой.

— Не думаю, что Кэррол согласится.

Лепски зло возразил:

— Раз нет денег — нет и путешествий. Еще нужно платить за прибор для сушки волос, который она, черт знает за чем, купила. Просрочен платеж за автомашину Будем делать то, что делают тысячи других людей… останемся дома.

Лепски встал и направился в комнату шефа, где Бейглер дремал за письменным столом Террела. Разбуженный шумом, сержант проснулся и кисло улыбнулся Лепски:

— Чертовски ненавижу этот месяц. Ты счастливец, хоть идешь в отпуск.

Лепски стал расхаживать по комнате.

— Как только я уеду, ручаюсь, начнется какая-нибудь заварушка. Послушай, да я никуда не уеду, и, если тебе понадоблюсь, сообщи.

— Никуда не едешь? А как же Кэррол?

— Нет денег, нет поездок, — твердо ответил Лепски.

Они с Кэррол часто спорили и даже немного ссорились, но, по правде говоря, ничто бы в мире не смогло их разлучить. К несчастью для него, верх почти всегда оставался за женой, и он прекрасно это знал. Но на этот раз, убеждал он себя, ей придется согласиться с его доводами и уступить.

— Ты ведь большой спорщик, Том. Так вот, я ставлю десять против одного, что ты уедешь.

Лепски начал горячиться:

— Может, поставишь сто против одного?

Бейглер только покачал головой.

— Хочешь содрать с меня сотню? Знаю я тебя, шельму.

Зазвонил телефон. Чарли Тернер, второй сержант, сообщил, что у одной богатой старушки пропала кошка. Наконец в 18.30 Лепски отправился домой. Стало прохладнее, и он счел необходимым решительно поговорить с Кэррол, даже если для этого потребуется подстричь этот проклятый газон. Итак, сначала газон, затем ужин и в заключение этот неприятный разговор с Кэррол о невозможности путешествия.

Подъезжая к своему уютному бунгало, Лепски скрипом тормозов любил привлекать внимание соседей к своей персоне. Те, как обычно, работали на своих участках, и, услышав знакомый скрежет, стали глазеть на известного детектива, выходящего из машины.

Помахав им дружелюбно рукой, он открыл свою калитку. Но теперь настала его очередь широко раскрыть глаза: дорожки были тщательно выметены, а газон, кем-то подстриженный, сверкал свежей зеленью. Еще утром, когда он уходил, трава была на два дюйма выше. Теперь же он выглядел, как бильярдный стол. Он бы так никогда не сделал. Неужели Кэррол? Удивленный, он зашагал по дорожке, открыл дверь, и тут его нос почувствовал чудесный аромат приготовляемой на кухне пищи. Хотя Кэррол и любила готовить, но это у нее не получалось. Войдя осторожно в холл и заглянув в гостиную, он испытал еще один шок: на одном из маленьких столиков в центре комнаты красовалась ваза, благоухавшая букетом дивных роз. Обычно Кэррол срезала розы, когда они начинали вянуть, но те в вазе… Такие мог подарить только пижон, желавший затащить женщину в кровать. От неожиданной мысли Лепски даже вздрогнул. А может быть, какой-нибудь юбилей или день рождения? Лепски никогда этого не помнил. Если бы не Макс Якоби, который все время напоминал ему о дне рождения Кэррол, он бы частенько об этом забывал. Но это было не то. День рождения Кэррол был в мае… Тогда что же?

На кухне загромыхали чашками и тарелками, а затем послышался смех.

Лепски двинулся к кухне и уставился на свою хорошенькую жену, танцующую между плитой и холодильником.

— Алло, детка, — сказал он хриплым голосом, — а вот и я пришел.

Увидев его, Кэррол отбросила в сторону шумовку и кинулась к нему, обвив руками его шею, наградив его таким страстным поцелуем, какого уже не было с тех пор, как прошел медовый месяц.

Том тоже не остался безразличным. Порывисто обняв жену, он чувственно прижал ее к себе. Кэррол решительно отстранила его.

— Не сейчас, позже. Лучше помоги мне, — и она провальсировала к холодильнику, достав из него бутылку шампанского. — Открой, обед будет через минуту.

— Но, детка, — пролепетал растерянно Том.

— Открой! — Она повернулась к плите и перевернула на сковороде два огромных бифштекса, обильно сдобренных жареным луком и похрустывающим картофелем.

— Ну и ну. — Лепски открутил фиксирующую проволоку, и пробка с шипением и силой вырвалась из бутылки, пронесясь по кухне.

Кэррол быстро подставила два бокала, которые незамедлительно были наполнены.

— За нас, — драматически воскликнула она, принимая у него один бокал. — Пей и садись, — продолжала она, опорожнив свой бокал.

Лепски мысленно начал делать подсчет: шампанское, вино, розы… она растратила все домашние деньги. Кэррол достала две тарелки и наполнила их едой.

— Я налью еще вина. — Страхи и сомнения отступили перед голодом. Такого бифштекса Лепски никогда раньше не ел.

— Чудесно, — воскликнул он, едва раскрывая рот. Затем те же сомнения просверлили его снова. Ведь такой кусок мяса стоил уйму денег.

— Ты не ошибся, — угадала его мысли жена. — Я купила его у Эддиса.

У Тома от ужаса отвалилась челюсть и холодок прошил его спину: Эддис владел самым дорогим мясным магазином в городе.

— У Эддиса?

— Именно. Блеск.

— Да… Я смотрю, ты постригла газон, милая. Выглядит красиво. Я бы мог сделать это сам.

— Я попросила Джека. Мне не хотелось, чтобы ты ковырялся с ним в такую жару.

— Джек, этот маленький пройдоха из соседнего дома? Это он сделал?

— За пять долларов он готов убить родного отца.

— За пять долларов?! Ты дала этому кретину пять долларов?

— Он запросил десять, но я уговорила его.

Лепски вопросительно посмотрел на жену.

— Послушай, малышка! Может, я забыл о чьем-то дне рождения? Ты тратишь деньги как сумашедшая. У нас нет столько денег.

— Я знаю, что у тебя нет, но у меня появились.

Глаза Тома превратились в щелки.

— Это с каких же пор?

— С сегодняшнего утра. Придется раскрыть тебе один секрет. Помнишь мистера Бена Исакса, одного из моих клиентов, когда я работала в «Америкэн Экспресс»?

— Конечно. Это тот старый олух, который хлопал тебя по заднице всякий раз, когда входил в офис?

— Лепски, не хами. Мистер Исакс никогда не позволял себе такого.

— Возможно, но на уме это у него всегда было… Это одно и то же.

— Послушай, Лепски. Мистер Исакс был приятным старым джентльменом с золотым сердцем.

— Ты хочешь сказать, что он сыграл в ящик?

— Боже мой, какие словечки. Он умер и упомянул меня в своем завещании. Что ты на это скажешь?

Он положил на стол нож и вилку.

— Сколько же?

— Это совсем неважно. Но разве он не был добр? Кто такое сделает? В конце концов, я всего лишь добросовестно работала.

— Сколько? — прорычал Том голосом копа.

— Не кричи так, Лепски. — Кэррол возобновила еду.

— Сколько? — вновь зарычал он.

Кэррол вздохнула, но глаза ее смеялись.

— Ну, хорошо, если уж тебе так хочется знать: тридцать тысяч долларов.

— Тридцать тысяч? — взвыл Лепски, вскакивая из-за стола.

— Разве это не чудесно? Пожалуйста, сядь и заканчивай еду. Веди себя прилично, ты ведь не мальчишка, а теперь к тому же и состоятельный джентльмен.

Лепски уселся за стол, но аппетит пропал. Тридцать тысяч… Огромное состояние. Он подумал о своих долгах. И подумать только… Этот старый хлыщ Бен Исакс оставил им такие деньги. В глазах у него появилась хитрая искорка.

— Послушай, детка. Мы, ведь супруги, а значит, партнеры. Мы все делим пополам, значит, и эти деньги тоже.

— Ничего подобного. — Она управилась со своим бифштексом и откинулась назад. — Послушай меня. Мы уже пять лет женаты, и каждый раз, когда приходит время отпуска, ты начинаешь ворчать о расходах. Убеждаешь меня с карандашом в руках, что мы не можем и чего не можем… и получается, что мы никогда ничего не можем. Хватит, мне это надоело. Теперь я решила провести отпуск по-настоящему. Лепски! Я сама все устрою и буду тратить СВОИ деньги. Если захочу шампанского на завтрак, буду пить шампанское, захочу крабов — куплю крабов. Я поеду в Европу, в Париж, в Монте-Карло, поеду в Швейцарию смотреть Альпы, буду останавливаться в лучших отелях и есть в лучших ресторанах: и все это оплатил мистер Бен Исакс, благослови Бог его добрую душу.

Лепски, вытаращив глаза, окаменел.

— Постой, постой, погоди минуту…

— Замолчи. Я приглашаю тебя с собой. Ты будешь моим гостем. Итак, мажешь либо принять мое предложение, либо остаться дома. Я поеду в любом случае.

— Но, радость моя, не теряй здравого смысла. У нас столько долгов. Мы просадим все деньги.

— Лепски! Долги у тебя. У меня нет никаких долгов. Так ты едешь или нет? Если едешь, то знай, что мы вылетаем в Париж в следующий четверг. Так что же?

Но больше ей уговаривать мужа не пришлось. Он, конечно же, был «за». Встав и обойдя стол, он крепко обнял и поцеловал жену.

— Разве это не чудесно, Том? Мы хоть наговоримся с тобой вдосталь. У нас здесь для этого так мало времени. Я куплю фотоаппарат. Ты представляешь, как разинутся рты наших соседей, когда я покажу им фотографии.

Лепски просиял. Ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем произвести впечатление на соседей.

— Значит, Париж? Монте-Карло? Швейцария? Бог ты мой! Представляю себе завтра физиономию Макса, когда он об этом услышит.

— Да, дорогой, но у меня куча дел. Сначала я поговорю с Мирандой. Попробую склонить ее к путешествию. Мы с ней вместе работали в компании, и она очень толковая. Затем надо будет заняться туалетом. У меня нет ничего приличного.

Лепски снова заканючил:

— Но, детка, только ничего из ряда вон выходящего. Мы ведь скромные люди. Не нужно слишком больших расходов.

— Замолчи, Лепски, и слушай меня. Тебе я тоже собираюсь многое купить. С твоим гардеробом можно ходить только к старьевщику. Если ты хочешь выглядеть как биндюжник, я с тобой не поеду.

— Ты называешь меня биндюжником? А чем же я плохо выгляжу? Вполне нормально. Себе как хочешь, а мне ничего не надо.

Кэррол покачала головой и вздохнула.

— Помолчи! Ты поедешь и будешь выглядеть как преуспевающий красивый муж, а не как поганый коп.

Глаза Легюки заострились.

— Ах, красивый?

— Да, в высшей степени красивый… и если хочешь… немного сексуальный, Том.

Лепски с шумом выпустил воздух из груди.

— Значит, я занюханный коп, некрасивый и несексуальный… Ну, да ладно, пусть будет по-твоему… истратим немного денег. — Затем помолчав и принюхавшись, он воскликнул: — У тебя что-то пригорело?

Кэррол сдавленно вскрикнула и рванулась к плите.

— Мой яблочный пирог!

Взрыв отчаяния, к которому Лепски давно привык, заставил его схватить со стола салфетку и разразиться громким смехом.