Но больше не хотелось ничего говорить. Всё было и так понятным. И даже слова для описания этих ощущений выбирались мной самые простые, обречённые на банальность.

- Не буду дальше пытаться.

- Как хочешь! Хозяин барин. Поговорка такая.

Когда сквозь тёмные аллеи проглянул месяц и облил нас серебром, то мы с Сырком стали похожи на людей лунного света. Было странно идти куда-то ночью вот так, без цели, тем более идти не с девушкой, но мужчиной. На мгновение я с отвращением вспомнил дневные колядования, с помощью которых я как будто хотел вернуться в молодость. Создать те самые "новые смыслы", про которые когда-то говорил Сырок. Такие глупые и нелепые. Стало даже чуточку противно.

Непонятно почему я спрашивао:

- Ты настолько всех презираешь?

И я почему-то уверен, что он поймёт мои мысли, будто наши сердца уже начали биться в унисон. Действительно, всё происходит именно так.

- А почему нужно любить эту банду говноедов? Плевать на них! Пусть дальше учат на распев бредни Авдеева. Традиционалисты? Что это вообще? В споре между Эволой и современностью вверх взяла советская бомба, переломившая последнему кшатрию хребет. Знаешь, как смешно выглядит вся эта никчёмная нынешняя молодёжь, подписанная на цитатники традиционалистов?

- Но надо же кого-то любить, верить в кого-то.

- Не, ты не понял, дружочек. Это всё ведь отличные, замечательные люди. Просто те, кто по ним угарает - тупые козлы. Да и вообще, чего ты привязался со своими вопросами. Своей головы что ли нет? Кого верить... кого любить. Бе-бе-бе. Полное говно! Давай лучше о пирожках, о котах на печках, огурцах солёных, коржиках, а все эти революционеры пусть идут куда подальше! В каталажку! В яму с карачуном!

- И всё-таки, - не унимаюсь я, - кого надо котировать? Нельзя в современном мире без поплавка, без маяка - утонешь или налетишь на скалы. Как бороться с системой?

Культурист пожимает плечами, как будто ответ очевиден:

- Чего ты заладил, а? Вообще выкинь из головы всю эту Систему. Надоели! Легко говорить про то, система - это главный враг. Легко выбрать себе в противники если не бога, то титана, а вот поди поборись с тем, кого реально можешь победить! С самим собой, например, или хотя бы с полковником МВД. В сражении с Системой и граффити на стене - это бой. Но от сражения с собой так легко не отделаешься.

- Когда-то говорил прямо противоположное.

Он пропустил замечание мимо ушей и продолжает:

- А что до героев... Нормальным людям - нормальные герои, а сумасшедшим - чёрное солнце, Гардарика, вот это вот всё. Европа съедает, а нам высирает. Как же достали эти огрызки с европейского стола. Фу! Какая же это мерзость - считать себя европейцем лишь от того, что целуешь западный ботинок. Вот, помню, у Розанова есть замечательная фраза. Мол, западник лучше всех издаст "Войну и мир", но никогда не сможет написать ничего подобного.

- Что мне до этой чуши? - я и сам не заметил, как мне легко далось освобождение от неё, - ты лучше не про отрицательное, а положительное скажи. Кто наши герои-то? Каляев, Белый, Спиридонова? Бальмонт и Разумник? Савинков и Коршунов?

- Да! - он зажмурился, как кот, - кого хотим... те наши! Всё, что интересное - наше! Звёзды? Тоже можно в карман. Как космисты! Хотя на самом деле можно кого угодно любить и читать. Чем плох, например, монархист Жозеф де Местр или наш героический Туркул? Ничем же! Можно одновременно любить и народников, и белогвардейцев. Главное - не обмазываться. А вот сумасшедшие левые, сумасшедшие правые, они все обмазываются! И ладно бы они что-то из себя представляли: левые сражались с государством, а правые его охраняли. Но ведь все одинаково жрут говно! Только кто-то на анархосквоте, а кто-то из банки с протеинами. Вот что печалит. Почти не осталось ныне интересных людей. Ты даже посмотри на то, как они одеваются. Какие-то парки, кроссовки, модные кофточки. Дерьмо! Почему не быть имперскими франтами? Или где шарм недоноска Радека? Такой маленький стручок, а ходил под ручку с самой красавицей Ларисой Рейснер! Это та, что окрутила Гумилёва и....

Сырок всегда рассуждал как-то без злобы и намёка на спор. Он мог и ругаться, брюзжать, а потом вдруг сразу переменить свою точку зрения. Ему действительно было глубоко наплевать на господ реконструкторов. Они не вызывали в нём кислую усмешку, из которой можно было бы сварить наваристые щи.

- Ясно, спасибо за разъяснения.

Мы остановились у плешивого обрыва, где ветер копался в куче мусора. Гигантский бегемот светился в темноте красными, жёлтыми, малиновыми огнями. Он курил трубки теплоэлектростанций, и они чадили, как дьявольские домны. Почему они работают летом, подумалось мне, но я тут же ощутил холод, занозой впившийся в поджелудочную. Лишь от Сырка исходило мощное дикарское тепло, и я сам не заметил, как стал к нему ближе.

Стало приятней, и я вперил взор в горизонт, которому город сломал позвоночник. На его реснице можно было разглядеть взбухшую башню, будто ракету, вот-вот стартующую в космос. Всё мерцало, зажигалось и тухло, испаряло пот, зловоние и страх, который поднимался в небо, завёрнутое в туалетную бумагу, и превращался в тяжёлые навозные тучи, не пропускавшие свет.

- И всё-таки фиалка победит машину, - нервным шепотком сообщает Сырок, - .... но глядя на этот ужас, снова вспоминается Розанов: "Боже: вся земля - великая могила".

Перед взором предстал постоянно распадающийся поток жизни. Если выдержать самый гадкий момент, самое подлое мгновение, поборов искушение назидательно его записать, то можно с ужасом увидеть, как современность, казалось бы, почти разложившаяся на плесень, вдруг начинает заново высекать себя из гнили. Это процесс бесконечный, загнутый в восьмёрку, как итальянская макаронина - нет ему конца, нет начала. Он вечен, и тем отвратителен. Мне стало ясно, что конца света, конечно же, не будет - мы перманентно существуем в нём, как жили в нём наши предки, и будут жить наши дети.

- А может это мы, русские, победим машину?

- Отчего такие надежды? - он явно скептичен, - народ-богоносец теперь стал народом-рогоносцем. Вместо мыслей о том, как обустроить Вселенную насущные думы о том, как победить хачей.

- Не знаю, просто... как-то не по душе нам всё это. Не хотим так жить. Архаичны мы, древним временам принадлежим.

Ему явно по душе эта мысль и философ пускается в рассуждения:

- Действительно, основной русский фольклорный материал был собран лишь в середине девятнадцатого века. Надо же - скоро уже первая мировая, а у нас сохранилась куча древнейших практик и ритуалов. О чём это говорит? Да о том, что мы гораздо архаичнее остальных европейских народов. Например, мы очень любим блины. Но что такое блин? Да это же самое простое, самое архаичное мучное изделие. Ещё древние собиратели мололи дикое зерно, смешивали его с водой и выливали на горячие камни. Не зря в наше время во всем мире блины прочно и надежно ассоциируются именно с русскими.

- И у нас зафиксированы лишь земляные, хтонические культы. Нет никаких доподлинных упоминаний солярных, солнечных ритуалов...

- Это ты верно заметил! Но, опять же, не то, чтобы хтоническое... Вот в европейской традиции есть Тифон, голем. Создание земли! Страшный, разрушительный персонаж. Можно ли что-то подобное представить у нас? Вряд ли! У нас земля защитница, которая порождает Микулу Селяниновича. Ну, разве у нас земля - это что-то чуждое человеку, злобное, опасное, хтоническое? Нет, для русских земля - это праздник, туда и лечь незазорно.

Я могу лишь согласиться:

- Ну ты с козырей зашёл!

И тут Сырок делает то, чего я точно не ожидал. Он протягивает ко мне свою толстую медвежью лапищу и приобнимает меня за плечи. Как друга, который только что спас товарища из беды. Как будто мы вот-вот вылезем из окопа и побежим в самоубийственную штыковую атаку... даже пальцы, похожие на оторванные клавиши пианино, впиваются в плечо. Нет, он не шутит! Не лукавит! Он правда обнимает меня, чуть ли не впервые сочтя за равного! От резкой фамильярности становится неприятно, как будто мы не равнозначные существа, а это вот он, титан и небожитель, вдруг сошёл до простого смертного. Поэтому я немного резко говорю:

- Никогда больше так не делай.

Он послушно убирает руку:

- Хорошо, не буду.

Ночь налилась в полную силу и разорвала дряблую небесную плоть. Звёзды засверкали колко и бело, как сколотая эмаль. Город, неспособный тягаться с твердью, завыл клаксонами и сиренами. Здания встали на уши, будто объелись виагры. Бетон справлял какой-то праздник - хмельной и сытный, после которого поутру лениво перекатывается по полу бутылка водки. В темень взвились пышные салюты, разукрасившие её похабными цветами, но нам было и без того хорошо.

Ночной свет по-прежнему отбрасывал от нас лунные тени.

***

Они везде.

Рукава клетчатых рубашек закатаны по локоть, отчего фотографы напоминают немецких солдат. Цифровые приблуды моргают фасеточными глазами, кричат, как кукушонок, выпавший из гнезда, и, кажется, будто все они сбежали из сумасшедшего дома. Если вдруг начнётся столкновение с полицией, то некому будет драться - все будут снимать происходящее и выкладывать в интернет. А потом этих полосатых радикалов будут судить по их же съемкам.

Впереди с белым венчиком на сердце идёт Сырок.

Христа больше нет, вместо него катится лево-правая масса. Демонстранты вооружились флагами, на которых стыдно даже топтаться. Ощущения революции, как выстрела Авроры - просто не было. Зато левый фланг шествия зачитывался Маригеллой. Правый почитал, но не читал Конкутелли. Но даже если помножить их революционные старания, то выходила пустота. Ведь нет никакого смысла умножать на ноль.

Это знает Сырок. Поэтому он с открытым лицом идёт впереди. Он - единица. Почти все, кто идут за ним - нули. Но я не могу понять, почему в итоге не получается миллион.

В центре колонны идёт Лука.

Измождённый, как первые христианские мученики. Хрипло кричит в микрофон, и колонна подхватывает его севший, как в тюрьму, голос. Он всё-таки сколотил радикальную оппозицию в цельный гроб. Теперь они все вместе, а не по отдельности представляли из себя ничего. Демонстранты похожи на белую муку, и она со всех сторон обсыпает вожака. Так и шли они - впереди голодный молодой волчок, покусанный и безродный, а в центре, там, где собрались самые сильные самцы и самые красивые суки, мудро ступал матёрый волк с евангелической кличкой Лука. Он похож на тесто, и вот-вот готов взойти от крика. Лука уже охрип, и из мегафона, белого, как его волосы, поднимается пар.

Думается, он похож на тесто, но где дрожжи? Кто взорвёт это шествие? Стаи радикалов закрывают лица медицинскими масками. Хочется спросить эти татуированные сотни: почему, если вас так много, месяцами молчат сводки новостей? Моё побородевшее лицо открыто ветру.

В колонне марширует и Йена, Родионова, Смирнов - все они тоже закрывают лица. И даже Шмайссер, как будто в него вставили обойму пирожков, ведёт за собой королевскую свиту. Они на ходу стряпают прямую трансляцию в интернете.

Сбоку, за оцеплением из карликов и дебилов, размашисто шагали опера и офицерики. Они одеты в штатское, в руках встречается казённая видеокамера. Они с достоинством интеллектуальной гориллы несут свою мужиковатость. Опера щерят мощные белые резцы, словно готовы укусить меня за яйца. Офицеры от полиции неряшливы, растрёпанны, их лица в бесконечных попойках поплыли куда-то вбок и вниз, будто к подбородкам прицеплены свинцовые грузила. Под носом у них намазано жёлто-серым пушком, и они, периодически показывая гниловатые зубы, сплёвывают на асфальт мокрыми сгустками свою полицейскую лимфу. Лишь опера крались розовые и весёлые, как лежащее на прилавке мясо.

Я выхожу из колонны, оказываюсь рядом с журналистами и смотрю, как одержимое шествие уходит вдаль по оцепленному проспекту.

А вокруг айфоны хвастаются людьми. Они держат их в чопорных пальцах, не знающих, что такое сбитые казанки. Малиновые девочки ведут репортаж, который тут же транслируется в скайп-конференцию. У них на рубашечках красные гвоздички или чёрные венки. На первые я смотрю с жалостью, а на оливу с сожалением. Мальчики меряют пульс твиттеру и впутывают митинг в социальные сети. Кажется, что это собрались не разгневанные граждане и радикалы, а журналисты на свой междусобойчик.

Их миллионы, тьмы и тьмы, и тьмы...

Пронесенная сквозь рамки отвёртка говорит мне, что жить в этом мире больше нельзя. Он мне абсолютно чужд. Здесь не осталось человеческого, здесь не эмоции или кровь, а одни смайлы. Мне противны слишком здоровые люди. В их цвете лица всё ненастоящее.

Это не жизнь. Это суффикс.

Это не революция. Это салочки.

Это не политические убеждения. Это ветрянка.

- Эй, ты чего? - это неожиданно подошедший Сырок хлопает по плечу, - почему не в колонне с говноедами? Огось, а бородёнка-то у тебя всё ещё реденькая, - заметил он и закончил на камаринский распев, - неширокая, недлинная!

Из-за его шутки я улыбаюсь, и вижу, как его борода тоже шевелится в улыбке. На мгновение, кажется, что мы понимаем друг друга. Нам абсолютно неприятно происходящее. Оно отчуждает у нас время и труд не меньше, чем капитализм. Нам ведь нет никакого дела до озабоченных революцией девочек, до радикалов-ножевиков, до больных сталинизмом старцев, до разгневанных горожан, клерков, музыкантов, поэтов, писателей.

Нам нет до вас никакого дела, слышите, вы, бляди из твиттера?

Хочу высказать эти мысли Сырку, но он совершенно искренне говорит:

- Как же тут хорошо!

***

Мы свернулись в углу знакомого всем места. Тут пахнет гарью, и если бы не Сырок, который присоединился к нам, то угол явно бы остался тупым. Парень был одет с претензией на лондонского денди. Подкованные левшой ботинки, выцветшие джинсы, клетчатая рубашка лесоруба, пережатая подтяжками и даже здесь, в помещении, на голове у него красовалась серая шерстяная шапочка, как у матросов в порту.