И я хотел было сказать, что всё, что я сегодня говорил, было не моими мыслями и словами, а неумелым пересказом того, что я услышал от Сырка. Упрощённый, лишённый деталей, обглоданный от того, что пока ещё вызывало во мне неприятие, но, тем не менее, пересказ чужих мыслей. Краска залила щёки, словно молодые карланы приняли их за стену для граффити. Захотелось сказать что-то своё, пусть простое, как говорит Смирнов, и глупое, как рассказы Йены, но личное, выстраданное внутри. И заглянув туда, куда романисты обычно помещают душу, я обнаружил там не пустое место, нет. К своему огромному стыду я ощутил себя палимпсестом, папирусом, который тщательно зачищают перед тем, как написать на нём что-то новое. Сколько раз добела скоблили меня? Сколько раз я менялся, но не из-за внутреннего переживания, а из-за чужого влияния? Хотелось верить в то, что открыл во мне Сырок, окажется моим реальным предназначением, тем, что я бы поставил равным истине.

- Браток? Ты такой бледный, как будто отжимался двадцать раз...

От холода я спрятал руки в карманы. Задубевшие пальцы нащупали забытый магнитный ключ, и поток собственных, никем не подсказанных мыслей затопил голову. От радости, что нужно делать, я тут же сказал Смирнову:

- Есть два дела: на одном котировочки заработаешь, а на другом головой рискуешь. Куда сам пойдёшь, а куда товарища пригласишь?

***

Когда в твоей руке литой чугунный кастет, то весь мир кажется одной большой стеклянной витриной. За ней королевство кривых зеркал, где отражаются уроды с кукольными личиками. Они слишком сыты и этого уже достаточно для приговора. Для них купить куртку за двести двадцать тысяч также легко, как для меня завязать шнурки на потёртых берцах. Но между вафельными лицами богачей и нами - чёрные кишки проходного двора, где лишь ветер читает газеты.

Тем не менее, между нами бездна.

А на Смирнове, не смотря на то, что солнце умерло ещё вчера, большие солнцезащитные очки. Он словно отлит из итальянских годов свинца и хочется спросить знаком ли он с Марио Тутти? Но Смирнов прячет лицо под козырьком кепки, и его травмат за поясом не очень настроен на разговор.

Я крепче сжимаю кастет. О, его сладостная тяжесть, от которой в кровь проникает чугун, так приятно бегущий по зелёным венам и выбивающий из глаз кричащие искорки. От этого чувства рассасывается морозная тьма. Она пьянит, как женщина, которую ты вот-вот будешь любить. А карман оттопыривает тот самый мешок, отобранный у наркоманов.

Не знаю, зачем он мне, но я чувствую, что он пригодится.

В дьявольском свете электричества, шумит глотка ада - это открылись, пожрав очередного грешника, ворота. Чувствую, что оттуда веет душком стяжательства. Сладкий привкус неизвестности отгоняет холод. Если бы это не выглядело подозрительным, я бы с удовольствием надел тёплый ватник, чтобы окончательно срастись с ролью лесного шиши. Тогда мы бы стояли здесь со Смирновым, как странный союз представителей двух разных, но похожих народов - русского разбойника и итальянского мафиози.

Фантазии рассеиваются, и я замечаю его. Смугленький гадёныш оставил машину глубоко во дворе, там, где кованые ворота сжали свой сфинктер. Вижу, как он улыбается в пустоту казённой американской улыбочкой. Ещё не знает, что на его пути в тени затаились два лихих человека. Идёт, чтобы оставить в элитном бутике пару чьих-то жизней. По крайней мере, он хочет спустить на одежду столько денег, сколько многие мечтают потратить на операцию для ребёнка. Нас не устраивает такая несправедливость, поэтому мы ждём, когда ею можно будет наполнить карманы.

Выскакиваем из ниоткуда. Я из грозных северных лесов, а Смирнов с сицилийского побережья. Сердце почти лопается, и из него вырастают розы. Мажор непонимающе смотрит на Смирнова, который устал быть нормальным и шикает:

- Бу!

Вместе с ударом обрушивается спокойствие. В руке горячая боль, но челюсть негодяя выворачивает, словно кто-то неведомый хочет забрать её в анатомический музей. Южанин бьётся головой о стену и мешком навоза сползает вниз. Учёные говорят, что слабовыраженный челюстной аппарат способствовал эволюции человека. Что же, выбив ему зубы, как шаром кегли, я далеко продвинул негодяя в иерархии видов!

- Цок-цок-цок!

Будто я ударил по игральному автомату и сорвал звонко пролившийся куш.

- Бульк-млямк!

Да, очень странные, редко встречаемые звуки.

Сумка почти плывёт по воздуху в подставленный мешок. Её бывший хозяин пытается прилепить податливую пластилиновую челюсть обратно. Белые кашемировые гетры стали красными, и я уверен, что сейчас холуй стиля молится лишь о том, чтобы этот цвет стал модным в следующем сезоне. По правде сказать, теперь его разодранный рот, выдувающий милые розовые пузыри, смотрится намного приятней. В нём появилось что-то от человека. Мне даже стыдно. Видимо, это осознает и сама жертва, и молча кладёт в мой мешок ещё и свой телефон. Я чувствую, что эта серая мешковина обладает особой магией. Какие-то русские чудеса. А пока мажор созерцает то, как в искусственном озере из ладоней, плавают кусочки криво сколотого рафинада - его собственные зубы.

Арка теперь снова лишь бетонный склеп, где сидит представитель золотой молодёжи, которого в жизни, наверняка, даже ни разу не били. Он явно пошёл не в своего абрека-отца, который наверняка заработал капиталы наркотиками и грабежом. Смирнов, чтобы приободрить ограбленного мажора, говорит:

- Ну, ты зла не держи-то, браток. Лишь потеряв всё, мы обретаем свободу.

***

Она уже давно освободилась от захватчиков.

Но враг посильнее вражеских мечей пришёл на Землю. Он опутал её силками и сжал в стоглавых объятиях. Крепостное право нарастало и опухало, как вонючий гнойник. Люди под его судебным гнётом превращались в бесправных рабов - красные буквы, которым так удивлялась Земля, оказались намного сильнее вольного ветерка и плёса воды. Новые законы душили народ, заставляя его оставаться на месте, пребывать по перенаселённым посадам и деревням, тогда как кругом было полно свободной земли ещё только ждущей внимательного хозяина.

Земля нашла выход в постоянном переделе. Совместное использование её плодов предполагало и общий совместный труд, союз всех трудолюбцев в подобие семьи. Только так на крохотных участках она могла прокормить растущую армию земледельцев. Для поддержания общины Земля подсказала ритуал - постоянный передел наделов для их уравнивания. И по весне, когда белила снегов слезали с чёрных полей, по ним шли с межой угрюмые бородатые люди. Они ссорились из-за каждого лишнего аршина, и дело часто доходило до кровопролития или голода.

Люди бежали от них, пытаясь спастись от закрепощения. Ушкуйники ходили в смелые грабительские походы, и русские скоро стали приращивать Сибирь. Крестьяне уходили от своих хозяев, а когда закон убил и Юрьев День, то они с особой силой ринулись на юг. Там шумел вольный Дом, и вскоре казачьи струги, наполненные вчерашними землепашцами, плавали жечь мусульманские берега. Гонимые старообрядцы забирались в самые глухие уголки тайги, где Земля недоверчиво мылась в холодных горных реках. Она, выглядывая из вечной мерзлоты, увидела и тундру с совсем уж дикими, непонятными ей народами. Видела она и пустыни и то, как в речных зарослях крадутся полосатые тигры. А уже позже она несла дозор на крутых Камчатских скалах, которые точил сине-зелёный океан.

А ещё люди с непонятным остервенением стремились завоевать непокорный город, усевшийся на проливах. Они убеждали себя, что это даст им торговые прибыли и воинскую славу, но она-то знала, давно выучив сакральную географию, что русских просто магнитом тянуло к центру Земли, к священному граду Константинополю. Подступы к нему давно заросли русскими телами, которые спали и ждали момента, когда смогут сбросить с минаретов блестящие полумесяцы.

Охотники, авантюристы, каторжники, беглецы, калики - это были первопроходцы, шедшие на все стороны света в поисках лучшей доли. Под их поступью рушились ханства, склоняли голову народы и даже непокорный океанский пролив позволил колонизатором окончить свой поход на чужом континенте. Русские рвались за пределы страны, а по ночам, зажигая костры на чужбине, они подолгу смотрели на небо, уверенные, что когда-нибудь заберутся и на него.

Земля радовалась, что среди её народа оказалось так много знаменитых землепроходцев. Но за их вольными плечами, раздвигающими границы Руси, пока ещё плыл тяжёлый закабаленный стон.

***

Я возвращался домой под вечер, когда темень уже напилась и пьяной синявкой валялась под ногами. Целый день я занимался глупостями. Взяв волшебный мешок, чьи необычные свойства я открыл вместе со Смирновым, я отправился калядовать вместе с Йеной.

Это стало неприятной помаркой.

Вместо того, чтобы наполнить мешок подарками от колядующих... ну, ладно - просто дарами, Йена подлетал к пролетарским гопникам или чёрным, метелил их, прыгал на спине и голове, а я даже не успевал прочитать ни одной колядки. Лишь в третий и последний раз мне удалось заболтать с каким-то недоноском, явным наркоманом, который никак не мог сообразить, зачем он должен мне что-то отдавать. И тогда, глядя на то, как мнётся более прямолинейный Йена, в мозгу что-то переклинило и на возражение: "Да этот айфон мне кореша наканителили, я выгоды не вижу вам его отдавать" я с пафосом процитировал Достоевского:

- А что если так случится, что человеческая выгода иной раз не только может, но даже и должна именно в том состоять, чтоб в ином случае себе худого пожелать, а не выгодного?

После чего мы избили говноеда. Такая уж, видно, выгода у него на роду написана. Не знаю, почему я так поступил. Что-то подсказывало мне, что мой организм сопротивляется вирусу, который я недавно подхватил. Рассказы о скифах, народниках, русском бессознательном входили в диссонанс с белыми шнурками и бомбером, отчего меня порой разрывало на части.

- Соглашайся же! Чего ты мнёшься, как девочка?

Около дома пульсировало какое-то движение и я, закинув мешок с добычей в машину, подошёл поближе.

- Пойдём к нам, мальчик. Коньячок, вино, Нинке позвоним... всё будет!

Мальчик оказался бородатым Сырком, который с полуулыбкой отмахивался от расплывшихся, обвалившихся куда-то вниз дамочек.

- Некогда мне девоньки, некогда! Дела зовут.

Они бесцеремонно хватали его за рукав свитера и тянули наверх:

- Не стесняйся, мальчик. Цена вопроса трёха. Что тебе три сотни? А мы тебе удовольствие.

Завидев меня, дамочки, подобрав недопитые бутылки, зашипели, как потревоженные змейки, и поползи в свой тёплый притон. Я знал, что его завсегдатаи в пьяном угаре уже обещали расправиться со мной. Сырок задумчиво проводил уличных дам взглядом, как всегда закрытым от всяких эмоций.

- Ты чего это тут делаешь? - недоверчиво спросил я.

Он беззаботно ответил:

- Да вот, решил прийти посмотреть, как ты живёшь. А дома у тебя никого и нет.

- А откуда ты...

- У Луки спросил. Ему по должности надо всех знать. Он приглашает всех нас на демонстрацию.

Меня больше озадачило то, куда могла деться Алёна. Подумалось, что её могли вызвать на допрос из-за нападения возле магазина. А может она просто нашла кого поинтересней?

- Прогуляемся? - предлагает пасечник, - побеседуем?

Теплее купаться в проруби, чем разговаривать с Сырком, но всё же я соглашаюсь. Мы идём по окраине города. Здесь он распустил ремень и его зловонное брюхо, больше не спёртое кожаной лентой, расплескалось в бесконечных рядах бараков со сплюснутыми носами. Зато они утопали в летней зелени. К ночи она побита морозом, остывает до тёмно-зелёного, почти чёрного цвета, отчего засовываешь руки в карманы и выше поднимаешь воротник. Сырок так вообще закутался в шерстяной свитер, который ему наверняка связала какая-нибудь безответно влюблённая девушка.

- А у тебя есть дама? - неожиданно спрашивает Сырок, - ну... бабец, тётка? Чикса? Или бикса? Такая, на двух ногах...

- Не-а, - зачем-то вру я, будто от этого он начнёт меня больше уважать, - нет у меня девушки.

- Отлично! - хмыкает его борода, - то, что надо!

Это он говорит больше с собой, чем для меня. Я его не интересую, хотя в ходе прогулки наши руки один раз неловко коснулись друг друга. Я хочу нанести ответный укол и говорю:

- Знаешь, а мне вот стало ясно кто ты. Долго не мог сообразить. Хотел всё тебя понять. Ты ведь такой необычный, загадочный. Наверное, поэтому всё время рядом с тобой хочется находиться. Так вот, я понял. Ты не народник, не нацист, не либерал. Ты... евразиец.

Сырок смотрит на меня светлыми глазами:

- Ну ты с козырей зашёл!

- Что ты на это скажешь?

- Глупости несусветные.

- Почему?

Он вздыхает:

- Сам великий бородач, Дугин, однажды был в Сербии, где вдруг вместе с журналистами встретил отряд народного ополчения. Он ехал к Богом забытой горе, которая не имела никакой стратегической ценности, но уже была занята боснийцами и хорватами. И Дугин спросил у сербов, зачем же вы едете на ту гору, если она не представляет никакой практической выгоды. И сербы ответили ему, что эта гора не хочет в Хорватию. Эта гора хочет в Сербию, сказали ополченцы, поэтому они сейчас поедут к её подножию и все там умрут. Да, это бессмысленно. Да, бесполезно. Но они не могут поступить иначе, потому что их зовёт собственная земля.

Больше всего в этой захватывающей истории, я хочу быть на борту бронетранспортёров, везущих отважных людей зачем-то погибать за родные скалы.

- Так вот, - продолжает рассказчик, - Дугину нужно было попросить разрешения умереть вместе с сербами за ту безымянную высоту. Это было бы круто. Тогда бы я, возможно, был евразийцем, а Дугин русским аятоллой Хомейни. Но Дугин обычный болтун, человек без длинной воли, если по его любимому Гумилёву. И Белый дом профессор не защищал, решив отсидеться в квартире, ну нет... никакой, - Сырок снова замялся, как будто запутался в словах, - не евразиец, давай дальше отгадывай!