- А ещё, знаешь, они ведь ездят на таких дорогих машинах. Они стоят как весь этот дом. Ставят их в смежном дворе, который перед нашим магазином. Это ведь самое важное - продефилировать от элитной повозки к магазину у всех на глазах.

Она уже говорит "наш магазин", не замечая, как этот капиталистический эвфемизм уродует её речь. Всякое желание пропадает, и вулкан внизу живота больше не хочет извергаться. Лучше я займусь в ванне онанизмом вместе с кафелем, чем притронусь к той, кто пытает меня нелюбовью. От неё и пахнет как-то обычно, по-человечески, что выглядит совсем убого по сравнению с тем одуряющим запахом, что вскружил голову на природе. Я устало сажусь на кровати, а Алёна задумчиво водит рукой по простыне, а другой по клавиатуре. Щелчки приходящих сообщений напоминают грохот счётных бусинок. Я хочу послать на хрен такую арифметику.

Взгляд спотыкается на магнитном ключе, оставленном девушкой на тумбочке. Незаметно, точно президент Чехии, кладу его в карман. Сердце от задуманного плана начинает биться быстрее, и кровь приливает к нужным органам.

Властным объятием я отвлекаю Алёну от компьютера.

***

Мы сидим в клубе. Как в хорошем вестерне у меня всего трое знакомых. Я знаю их только по интернет-кличкам, которые вымышлены так же, как и большинство подвигов Йены. Мы прозвали его так, потому что однажды он ограбил японского профессора.

- Прыгнул я на него, значится, а япошка присел и метнул в меня зонтиком, как копьём. Причём чуть не проткнул им насквозь. Ну, я, конечно, вспомнил хардкор старой школы и начал его метелить, но он стал закрываться, стойки принимать, а потом стал метко хлестать меня портфелем по голове.

Все обычно заинтересованно спрашивали:

- Ну и что дальше-то было?

Йена по обыкновению мялся и говорил:

- Я понял, что он вот-вот меня замочит, вырвал портфель и убежал.

В нём оказался русско-японский разговорник и куча валюты страны восходящего солнца, после чего к парню намертво приклеилась острая кличка Йена. Сам он маленький, яркий, жилистый, постоянно что-то напевает. Рукава его футболки - это татуировки, яркие настолько, что кажется, их по самые плечи проглотил Кетцалькоатль. Йене нравилось вариться в уличной субкультуре.

- Идём мы, значится, как-то раз мобом в... - так начиналось большинство его историй, которые, как настоящее вино, с возрастом становились лишь краше, но неизменно продолжали нести в себе зерно истины, - вот так мы и отобрали у того лупоглазого велосипед. Эх... хотел бы я настоящим делом заниматься.

За столом фыркает Смирнов:

- Скажешь тоже!

Он может так грамотно говорить одними лишь цитатами из зелёного фильма, что в силах переспорить доктора философии. Если Смирнов встанет на цыпочки, то будет выше двух метров и посмотрит на Бога сверху вниз. Он почти не рассказывает о себе, что красноречиво говорит за него. Большой прямой нос в недавней драке украсился сломанной горбинкой, а серые печальные глаза на загорелом задумчивом лице словно говорили о том, что парень прибыл к нам прямиком с площади Сан-Бабило.

- Нет, нет, ты не прав, - продолжает Смирнов, - нет! Кто же тебе мешает заниматься делами? Разве я? А может наша дама?

Родионова действительно дама. Она высокая и стройная, как ножка циркуля, но вовсе не плоская, поэтому на неё засматриваются парни. Мне кажется, что не является исключением и Смирнов. А ещё она кушает шоколад, и её острые зубки игриво ломают твёрдую плитку. Родионова величественно поводит белокурой головой с вздёрнутым гимназическим носиком, и нас троих пронзают её голубые глаза. У неё есть фонд помощи узникам, попавшим за решётку. А ещё она из той женской породы, которая любит оружие больше мужчин. Родионова обожает запечатлевать свои обнажённые колени рядом с ножами, винтовками, пистолетами. Она регулярно выкладывает их в сети, но как и всякому фотоохотнику на оружие, оно нужно ей лишь для подобных сессий.

- Я вообще вне этого, - потерянно, как будто вобрав в себя дорожку кокаина, говорит девушка - вне ваших правых и левых. Вне политики. Я просто помогаю людям. А ты никак не наиграешься ещё, Йенчик?

Юркий паренёк улыбается, долго ищет подходящую шутку, а потом серьёзно говорит:

- А я бы ещё поиграл....

Я угадываю то, что воскликнет Смирнов:

- Скажешь тоже!

Их троих объединяет то, что они все когда-то в прошлом кого-то знали, что-то делали, кем-то были. Каждый мог похвастаться знакомством с именем, которое нет-нет да осуждающе упомянут в передаче "Честный детектив". Мне не так повезло с биографией, разве что мучительно, до тошноты хочется рассказать им о Сырке.

- Сегодня играть будут? - это я наконец подаю голос.

Йена тут же пускается в длинное перечисление всех тех котировочек, которыми известна банда, настраивающая аппаратуру на сцене. Но я давно уже понял, что все они мечтают ровно об одном - стать дворовыми фюрерами.

Я решаюсь пошутить:

- По-моему у них очень хорошие стихи для дам.

- Это почему? - настороженно спрашивает Родионова.

- Они отбивают аппетит.

Но Йена спешит разъяснить мне положение дел:

- А ты не слышал про мистерию священной белой крови? Скажи спасибо, а... нет, блин, спасибо это же хрюсовское словечко. Поблагодари, что меня здесь знают, и нас пустили сюда раньше остальных.

- Ради чего?

- Чтобы...

- Да говноедство ведь это всё, - и мои слова явно не нравятся друзьям, - одно стихотворение Есенина весит больше, чем все их песни.

Они реагируют бурно, почти оскорбляют, что подтверждает то, что я близко с ними сошёлся. Первым лукаво начинает Смирнов:

- Серёжка Есенин, конечно, ничего, но Отто Скорцени интересней!

- Есенин писал о какой-то ерунде, - это уже Йена, - о берёзках, полях, куполах. Шансон и матерщина. А здесь шторм чистого севера.

Солист как раз начал рычать в микрофон, точно хотел его напугать и съесть, и мне не оставалось ничего другого, как пожать плечами под мантры любимого Родионовой индуизма:

- Есенька под бабами стелился, и алкаш был подзаборный, а эти люди хотя бы не пьют.

Я миролюбиво соглашаюсь. Рассказывать им или нет? Поймёт, наверное, один лишь Смирнов, но он так прочно засел в этом болоте, что его не вытянул бы оттуда за волосы сам Мюнхгаузен. И всё-таки я пытаюсь повернуть разговор в другую сторону:

- Недавно познакомился с одним человеком. Он мне тоже рассказывал про Есенина. О его скифстве... это было такое направление в русской революционной мысли, которое утверждало, что революция должна оживить Россию, та поднимется и завьюжит, закружит весь мир. Есенин называл русских последними арийцами, которые хоть и чешут, нимало не стесняясь, свои седалищные щеки, но не живут так трупно, как европейцы...

Меня расстреливают градом вопросов:

- Это ты Октябрьский револт имеешь в виду? Как европейцы? Получается, русские не европейцы по-твоему? Да ведь Блок писал, что скифы - это узкоглазые, значит, по-твоему, мы Азия?

И даже Смирнов не поддерживает меня:

- Это ты братишка дал маху, известное дело, что революцию делала одна лишь нерусь. Ты что, хочешь лечь под семитского барина?

Я вообще не хочу ложиться ни под какого барина, но Смирнов всегда превращался в берсерка, если в ком-то чувствовал левый душок. Со старыми знакомыми всегда хорошо и знаешь чего ожидать. Через возникшую отстранённость я протягиваю руку дружбы:

- Ладно, я просто хотел поговорить о чём-то кроме правого движения.

Смирнов лучезарно смеётся:

- Всё, что не правое - это левое!

Музыканты почти закончили настройку аппаратуры. Они ходили с настолько важным видом и настолько не соответствовали тому идеалу, который воспевали в своих песнях, что сразу вспомнилась шутка Сырка: "Онанизм не способен сделать тебя мужчиной так же, как зарезанный таджик сверхчеловеком". Я хочу её озвучить, но меня снова вряд ли бы поняли, поэтому остаётся улыбаться в усы, которые я начал отращивать. Йена, всегда всё замечающий первым, спрашивает:

- Чего скалишься?

- Судя по остбалтским ликам этих эйнхериев из хрущёвок, они сейчас будут петь про викингов.

Смирнов учит уму-разуму:

- Если человек правый, значит он нордид.

А Родионова обозлено говорит:

- У тебя менструация что ли?

- Нет.

- ПМС?

Хочется, чтобы она жевала мой ботинок.

- Нет.

- Ха-ха-ха, ты классный.

А потом она с оттенком покровительства рассказывает мне про Кришну, Радху, энергетических сущностей, неоргаников, которые пьют из эмоционально неустойчивых людей жизненные соки. Говорит мне про то, что необходимо обрести гармонию, встать на путь воина и посылать свои запросы во Вселенную, которая суть живоё существо и всегда ответит нуждающемуся. Думается, что она отлично сошлась бы с Алёной и девушки быстро бы распилили меня эзотерической двуручной пилой.

- Да понял я, понял, чего завелась? - утомлённый, как вечернее солнце, я прощаюсь с друзьями, - Бывайте, шторм чистой ненависти сегодня обойдётся без меня.

Когда я, продравшись сквозь толпу, вышел из заведения, меня догнал Смирнов. Он вечно поступал как-то вдруг, почему-то и отчего-то, поэтому я быстро отключил свой логос, чтобы быть на его волне. Какое-то время мы идём молча, точно на кладбище. Смирнов, как это и положено племени Смирновых, внезапно спрашивает:

- А ты, браток, чего хочешь?

Бесполезно препираться, поэтому я пожимаю плечами:

- Не знаю, чего хочу.

- Тогда зачем ты обижаешь тех, кто понял, что хочет от жизни? Ну и что... Что!? Ч-то, - парень повторил связку с разной, присущей только Смирнову, интонацией, - в этом плохого? Нравится кому-то петь о своей божественной миссии, так пусть поют. А я послушаю. Мне нравится слушать. Понимаешь, нравится?

В городе очень холодно, и мостовая дрожит под ногами. Широкое горло свитера не даёт заиндеветь коротенькой бородке. Словно у меня из подбородка пробились паучьи лапки. Внутренности морозит от лаконичного мрамора дворцов, но особенно от той мерзкой огромной башни, которая, кажется, пожирает лучи солнца, спешащие к земле.

Смирнов всё не унимается:

- Ну как же, ты столько умных книжек прочитал, но тебе это даже во вред пошло. Не можешь теперь сказать, чего хочешь.

- А ты что, не читал что ли?

- Но я ведь простой читатель и слушатель, а по тебе сразу видно, что ты писатель!

- Скажешь тоже! - копирую я Смирнова, но всё-таки горжусь собой, - знаешь, хотя я вот вспомнил, чего хочу. Это я вычитал, - и спутник непроизвольно улыбается, - да хватит ржать!

- Всё-всё, браток, всё, слушаю!

- Так вот, как-то раз в студёный восемнадцатый год в Петрограде возвращались домой Блок и Иванов-Разумник. Поэта-то ты знаешь, а Иванов-Разумник это тот самый идеолог скифства о котором я говорил. А вьюга на Невском стояла страшная, да к тому же двери домов заколочены, фонари не светят, окна ресторанов разбиты и в них ветер гудит. Блок кое-как продирается через слой снега и мусора, улицы ведь никто не убирает, а потом вдруг останавливается, внимательно смотрит на разбитые дома и ...

Смирнов аж тоже остановился:

- Ну... ну?

Я заканчиваю:

- И говорит: "А всё-таки здорово, что не играет сейчас здесь какой-нибудь румынский оркестр".

- И-и?

- Что и? Всё.

- Ты, браток, получается, хочешь, чтобы румынский оркестр в России никогда не играл?

- Да нет, как же ты не понимаешь, - я начинаю злиться, - видимо ты слишком правый. Оркестр - это просто метафора, которая означает всю низость ушедшей системы... а я не хочу, чтобы сейчас в России играл блатной шансон. Чтобы изменилось всё, понимаешь - всё!

Надо сказать, что улица, по которой мы шли, очень напоминала Невский проспект восемнадцатого года за исключением того, что сейчас стояло лето. Впрочем, холод был собачий, и Смирнов подышал на ладони, прежде чем ответить:

- На вашу "смерть буржуям" мы ответим "бей жидов"!

Я засмеялся над его простодушием, и детина обиделся, шмыгнул слегка простуженным носом, засунул большие негнущиеся руки в карманы старых джинсов и заговорил:

- Ты думаешь, что я глупый правый, который всю жизнь говноедов, как ты говоришь, гасить будет? Нет, господин, нет! Я ведь, как и ты, Савинкова читал, Володю Набокова! Лучше тебя, браток, знаю, что мигранты это не выход, а приятный бонус. Система главный враг, так-то. Но систему ломают изнутри, а все действия по демонтажу снаружи - это для себя, для души. Ты понимаешь, браток?

Напряжение как-то сразу спало, и я понял, что обижаться на таких людей как Смирнов нет смысла. Возможно это последние святые, которые ещё остались на Руси, бродят по ней и своим простодушием, граничащим с откровением, поддерживают жизнь в русском народе.

- Со мной выяснили, а ты-то чего ждёшь?

Смирнов ответил абсолютно серьёзно:

- Ищу такую, как Хасис.

При упоминании этого светлого образа вокруг даже ненадолго потеплело, и блаженный огонь разлился по телу. Здорово, когда на свете есть люди настолько сильные, что к ним не испытываешь даже малейшей зависти или злобы.

- Ну да, с ней не страшно.

Смирнов тут же замахал руками:

- Нет, нет! Нет. С ней тоже страшно, но боишься уже не за себя.

- Пожалуй...

- А ещё, - и Смирнов теперь явно кажется единственно-положительным персонажем, - чтобы у тебя была такая как Хасис, надо самому быть кем-то вроде Тихонова.

Он как всегда прав, и я вынужден перед ним извиниться:

- Прощу прощения, что-то на меня накатило сегодня.

Стало намного легче.

- Тебе-то можно! Ты-то умный шибко, про Иванова-Разумника двигаешь, про скифство, про румынский оркестр...

Я застыл, как выкопанный. Смирнов мигом завертелся юлой, и я увидел в его руке дешёвую китайскую выкидуху. Подумалось, что Родионова ни за что не сфотографировалась бы с таким ножичком, и сразу стало понятно, кто носит нож для показухи, а кто для дела.

- Браток, случилось чего-то?