- А ты поседел что ли?

Я неуверенно тронул рукой короткую чёлку. На самоварном боку расплывчатым пятном отражалось белое пятнышко. Точно по волосам провели кисточкой с краской. Когда я рассматривал в отражении поседевший клок волос, Сырок захохотал, как низко пролетевший самолёт:

- Смотри, зарублю, ты ведь не знаешь, где оказался!

- Да ты, вроде, добрый.

- Ну ты с козырей зашёл!

На окно налипает молния, и её свет делает хохот Сырка дьявольским. Понимаю, что он просто отшучивается на все мои вопросы, чтобы я не мешал ему с интересом смотреть телевизор, где уже который день показывали выпотрошенную инкассаторскую машину. Налётчикам не повезло: вместо денег им совершенно неожиданно достались золотые слитки.

- Было похищено сто двадцать шесть килограммов золота высокой пробы. По горячим следам найти преступников не удалось...

Интересно, он сам верит в то, что говорит? Диктор, а не Сырок.

- Зачем ты смотришь эту шарманку?

Сырок отвечает:

- Наверное, потому что нравится её смотреть.

- Но ведь она отупляет.

- Ты думаешь, что я тупее какого-нибудь мальчугана, у которого в статусе стоит: "Зомбоящик - это зло!"?

- Нет...

- Ну, вот и ладушки-оладушки.

Помолчали, и Сырок продолжил:

- Телевизор смотрю, трубку курю, то есть грешен, ой как грешен! Это же смерти подобно курить. Ты можешь не делать дела, как твои националисты говорят, но не курить обязан! А ты лучше ешь мои козули.

Он хохочет, разбрызгивая чай из блюдечка, и душистые капли повисли на его бороде, как жемчужная роса. Он пододвигает ко мне блюдо с выпеченными из муки фигурками животных: свинки, козы, овечки. Мне становится немного обидно, и я ехидно спрашиваю:

- Ты так прицепился к националистам, видно, эта тема тебя волнует. Да и какие же ты дела делаешь? Радикально фыркаешь на чай?

Сырые глаза неподвижны, и Лотреамон особенно громко мяукнул. По небу ножкой шаркнула молния, проводка, вскрикнув, не выдержала напряжения, и во тьме, куда погрузился дом, Сырок шепчет:

- Рублю на части доверчивых простаков.

В голове разом рушатся все механизмы, защищавшие рассудок от помрачения, и в нём всплывает сытый и довольный сом Тимофей, который, раззявив огромную пасть, проглатывает меня.

Я лёг спать на веранде. Дождь разбил голову о мокрые стекла, и казалось, что на крыше скелеты танцевали сумасшедший пиратский танец. Поначалу я вслушивался в ритмичный макабр, а потом не заметил, как заснул.

Сон был недолог, и, ощутив какое-то внутренне беспокойство, я попытался подняться, но не смог этого сделать. На грудь давили чьи-то массивные и влажные кулаки. Сердце тут же скакнуло к гландам, а черепное давление чуть не взорвало голову. Судорожный вдох и ноздри тут же забила земля.

Перхая влажной крошкой, я осознал, что меня похоронили заживо.

Не помня себя, я начал извиваться, как уж, пока не смог высвободить руки. Я тут же начал рыть мокрый грунт. Он поддавался, и всё больше воды просачивалось сверху. Вместе с ней падали травы и корешки. Лёгким не хватало воздуха, а тот, что был, оказался отравлен гниением. Наконец я разрыхлил землю так, что сумел сесть и вскоре, размыкая влажные тиски, выбрался наружу.

Белозубо сияли звёзды, трава приятно жгла босые ноги, и я не понимал, где нахожусь и что со мной сделали. Деревья гнулись от ветра так, что походили на гигантские луки. Оглянувшись, я увидел разрытую могилу, из которой выбрался. Кто закапал меня туда? Страх тут же сделал своим рабом, и я побежал сквозь лес. Листва била по телу, и крупный филин, разочарованный, что я не умер, ухал над головой.

Лес расступился на перекрёстке, который я не помнил. Я волчком покрутился на нём, и, выхаркивая из лёгких слизистую грязь, побрёл по произвольно выбранной дороге. Зловеще зашумело гречишное море, и я увидел спящую пасеку. Улья в лунном свете напоминали склепы для самых маленьких. Перешагнув через железную цепь, служившей импровизированной оградой, я побрёл к дому. Луна сшила мне белый саван, а ветер набросил его на плечи, и зубы, как мельничьи жернова, дробили холод. С каждым шагом дыхание всё больше напоминало рык, а внутри закипала злость. Я поднёс руки к начинавшим воспаляться глазам и, сквозь матово-красную, вурдалачью пелену отчётливо увидел, что под пожелтевшие ногти забилась мёрзлая почва.

За что он так поступил со мной? Что я сделал этому человеку? Убить! Рвать, кусать, ра-а-азрывать!

Несколько раз я, крадучись, обходил фазенду, из которой словно выгребли всё живое. Я нюхал стены, царапал ногтями краску, мучительно искал вход, чтобы отомстить, и, наконец, кровожадно проверил дверную ручку. Ответ - лязганье запора. Тогда я приблизился к окну и осторожно заглянул внутрь. От дыхания на стекло примерзали песчинки. Столик, самовар, диван... а на нём - я. Почему-то сразу стало понятно, что это моё настоящее тело, но кто тогда стоит за окном? Меня охватил неведомый ужас, и тогда "я" на диване, как будто почувствовав чужака, открыло глаза и посмотрело мне прямо в лицо.

Когда я проснулся, то на миг показалось, что я видел чьё-то перекошенное лицо в окне. Может это была наша жертва? Нет, он же был отдан реке... Я мысленно поблагодарил Сырка, что он не стал хоронить труп, а то в таких жутких декорациях тот мог бы реально воскреснуть.

Кошмар ещё лизал похолодевшее сердце, и я долго лежал, слушая тишину. Затем встал и посмотрел на улицу. Дождь уже кончил, и везде блестела его светлая молока. Земля перепревала, и от неё даже через стекло, просачивался... но... что...? На чистом оконном забрале чётко просматривались следы чьего-то дыхания. Овальный запотевший кружок и рядом - жирные отпечатки пальцев. Будто какой-то сумасшедший прилепился к окну, и долго дышал на него, жадно рассматривая меня.

Ночь прорезал свет фар, и настойчивый гудок клаксона рассказал о том, что это человеческих рук дело. Я тут же нащупал нож. Неужто пропавшего человека хватились так рано... или, и я вспоминаю неясный сон, он выцарапался из могилы?

Но ведь её у него не было!

Дверь в комнату приоткрылась, оттуда выметнулась черная тень, припавшая к стеклу. Вслед за Лошей вышел заспанный Сырок.

- Это менты? - спрашиваю я.

Он осторожно смотрит в окно, а потом облегченно говорит:

- А ты похоже мазохист. И тряский дух в тебе ой как силён. Не просоленный ты ещё человек, сухонький.

Было видно, что за приглушённым бормотанием пасечник скрывает волнение. Он пропадал во дворе с десять минут и вернулся, но уже не с пустыми руками. Через окно я успел разглядеть собеседника Сырка, ужасно напоминавшего того интеллигентного аристократа на собрании. А пока Сырок с видимой натугой относил какие-то пакеты в дальнюю комнату. От помощи он отказался, и я ещё минут десять наблюдал, как грузчик перетаскивает плотные холщёвые сумки. Видно, что там лежит что-то тяжелое, похожее на совесть. Очень хочется посмотреть, но вместо ответа - шум уезжающего автомобиля и молчание Сырка. Наконец, закончив свои тёмные контрабандистские делишки, пасечник весело сказал:

- Покойны ночи.

***

Она слышала плач.

Люди плакали отсюда и до венгров, и до поляков, и до чехов, от чехов до ятвягов, от ятвягов до литовцев и до немцев, от немцев до корелы, от корелы до Устюга, где живут тоймичи поганые, и за Дышащим морем, от моря до болгар, от болгар до буртасов, от буртасов до черемисов, от черемисов до мордвы... Все леса, земли, болота, всё то, куда однажды поставил ногу упрямый русский человек, оглашал великий плач.

То на Землю поднялась великая мощь, с которой не могла тягаться Земля. Из бесконечной степи, о размерах которой можно было лишь догадываться, вдруг вырвался огромный азиатский зверь. Сначала от его клыков в страхе побежали прежние враги русских, умоляя осёдлых земледельцев защитить от напасти. Смеялись самоуверенные воины ужасу бывших противников, пока не захлестнула Русь смуглая орда. В одну ночь степь ожила, а из-под каждый травинки в бескрайнем море вырос воин. Их глаза следили за солнцем, желая узнать то, куда оно по вечерам садится. Не сдержали орду приграничные крепости, не смогли одолеть храбрые дружины, и очень скоро потекли на восток вереницы пленников, ложившихся в далёкую и чужую для них почву.

Земля только успела примириться с новой верой, которая включила её в свой псалтырь, называя матерью и кормилицей. Она видела, как старые верования слились с новой религией, оказавшейся всего лишь тонкой плёночкой-амальгамой, заволокшей народное око. И если Земля ненароком заглядывала в него, то видела в голубом зрачке не смирение и аскезу, а знакомую ей несгибаемую волю пахаря-воина. Но теперь Землю погоняли орды чужаков, которым, казалось, не было конца. Они разбивали рать за ратью, засыпавших вечным сном, и в ожесточённой войне погибло так много людей, что на русской Земле почти не осталось бодрствующих.

Живые и мёртвые молили то её, то нового Бога спасти от опасности, но, поджав губы, молчали небеса, и тогда Земля решила показать свою силу. Она была молода, наливалась соками и только-только входила в зрелость и не знала что именно нужно делать. Она металась от сгоревшего поселения к поселению, пыталась трясти почву под вражескими ордами, но те лишь радовались тому, как громко гудит от копыт их коней новая покорённая страна. Однажды Землю привлёк плач, стелившийся по глади светлого озера. То плакали женщины маленького русского городка, со всех сторон обложенного монголами. Мужчины хмурясь, ходили по невысокой деревянной стене, и в их глазах было видно, что завтра утром они готовы умереть.

А вражеский лагерь шумел - там резко дудели трубы, били в барабаны и привезённые из дальних земель желтолицые рабыни танцевали и пели неведомые песни. Запах жаренной конины терзал осаждённых, и только старый седой конюх, который лучше бы умер, чем зарезал любимых лошадок, успокаивал испуганных коней. Захватчики торжествовали и от их разгульного веселья плакали на руках кормилиц грудные младенцы. Мираточащие иконы строго смотрели на молящихся у их ликов людей. Не смотря на горькие просьбы молчал Бог, предпочтя умереть за живых всего один раз.

Земля поняла, что обязана спасти этих людей.

Она собралась с силами, напрягла плечи и место, где стоял город, обречённый на сожжение и поругание, вдруг расступилось. Дрогнули стены и дома. Заржали испуганные кони. Смолкли музыка и танцы. Бежавшие в страхе завоеватели видели, как не покорившаяся крепость медленно уходила под землю и как над шпилями её гордых церквей смыкались воды подступившего озера. Наутро обозлённых монголов встретил только загадочный плёс воды.

А Земля с тех пор оберегала спасённый ею потайной город, который стал открываться лишь людям чистым сердцем и помыслами.

***

Уже на улице явственно запахло Другим. Лужу грязи у подъезда я обошел по широкой дуге. На лестнице к привычной влажности примешалась тревога. Дверь была на удивление закрытой, словно за ней пряталась тайна. От этого родилась злость, и букет чувств распустился достаточно, чтобы было не стыдно вручить его любимой.

Алёна открыла с безучастным лицом:

- Привет.

Что, даже не спросит, где я пропадал почти два дня?

- Я борщ сварила. Он в холодильнике.

Её правда не интересует, что я бледен, как снег?

- Давай проходи, чего встал-то.

Замечаю в углу большой и скомканный презерватив. Он грязный и холщёвый. С трудом понимаю, что это принесённый мной в дом мешок. Перевожу взгляд на Алёну. Тоненькие пальчики эротично играются с тугими волосами, и я почти что зверею. Вот-вот ударю, если она не спросит, где я был.

- Ешь.

Когда я хлебаю соленый борщ, то в крови что-то теплеет. Возможно, это извечный женский инстинкт. Может, ей меня жалко. Ведь она считает меня овощем, который не способен понять смысл кармы, что продаётся в газетном киоске за сорок пять рублей.

- Глупенький ты у меня.

Она своей тонкой птичьей лапкой, в которой сокрыта сладкая голубиная косточка, гладит меня по волосам. Я вижу, как в борщ падает сухая земляная крошка. Наверное, девушка думает, что это перхоть, а я осторожно опускаю ложку в тарелку.

Суп стал намного вкусней.

В магазин привезли новые шмотки. Пришла одна дама снова. Она всегда к нам ходит в магазин, когда новую коллекцию дерьма выставляют. Но ничего не покупает, зато смотрит, спрашивает, всегда приценивается и морщит нос. Думаю, она бедная, но просто хочет поднять свой статус. Что скажешь?

Мне было на это наплевать. Честное слово, я бы ничуть не жалел, если на башку этой тётке свалился бы кирпич или сам Господь Бог. Пусть бы он как следует отпиздил её посохом за тягу к мамоне. По-моему такая гипотетическая возможность была бы самым интересным моментом во всей этой истории.

- Знаешь, - вспоминаю я пасечные разговоры, - а ведь люди - это топливо какой-то идеи. Кто-то идёт в солдаты и сгорает в бою, а кто-то отдаёт себя творчеству и после его пепел изучают в школах. Кто-то посягает на государство, и если успешно, то его называют героем, а если нет, то бунтовщиком. Существует иерархия жертвенности, в которой каждый может занять своё место.

На зубах скрипит песок. В нём должно быть немного золота. Это так завораживает, что я не вдумываюсь в её ответ.

- Ну ведь это так мелочно! Люди не понимают, что нужно выйти из круга войн, революций, борьбы. Когда ты стоишь вне круга, то тебя не трогают эти проблемы, понимаешь? А мир обожает нагружать сам себя. Вот как ты. Все твои проблемы в тебе.

- Тебе надо познакомиться с одним человеком, - говорю я опустевшей тарелке, - он мигом бы тебя переубедил.

Я не хочу с ней разговаривать. Я хочу любить её. Листья фикуса стыдливо отвернулись, словно постеснялись что-то сказать. Простынь в комнате мятая, изжеванная телом. Или телами? Кажется, что она ещё влажная и вспотевшая, и Алёна гладит её рукой, точно незаметно пытается скрыть следы преступления. Возможно, в то время, когда я умилённо рассматривал Тимофея, здесь копошилось животное о двух спинах, и его ангельские лопатки обязательно смотрели в потолок.