- Наверное, это и не человек, - равнодушно говорю я, - иначе бы он так не умер.

- Как же не человек! - шутит Сырок, - гляди, у него есть ручки и ножки. В наше время этого достаточно, чтобы тебя сочли человеком.

Всё также пылало солнце, Лотреамон зевнул и пошёл куда-то по своим кошачьим делам, труп ещё пах жизнью, но убийца уже командовал его судьбой:

- Несём его на задний двор. Там землица помягче, тебе будет очень хорошо копать. Мяконько. И не один соглядатай не увидит.

Тело опало в огороде Сырка, как осенние листья. Странно, думается мне, ведь его организм ещё пьяный, но уже немножко мёртвый. В остальном происходящее мне безразлично и я с профессиональным интересом оглядываю мощные кабачковые кучи, ровные ряды клубники, кусты жимолости и смородины. После, положив в рот кусочек мяты, достаю нож и опускаюсь на колени.

- Ты это чего, - спрашивает Сырок, - помолиться решил?

- Нет, просто надо аккуратно срезать дёрн, чтобы потом не было видно, что здесь копали.

- А... ну смотри, дело твоё. Мало ли что. Лишняя работа. Ты копай, пока схожу за инструментами.

- Тебя, кстати, не смущает, что тело будет лежать во дворе? Не хочешь вывезти его в лес и закопать в глуши?

Сырок кивает головой:

- Это будет логично, поэтому так мы поступать не будем.

Не понимаю первую часть его замечания и всаживаю нож по горло в траву. Меня тут же бьёт ток, как будто я ударил живое существо. Я тупо смотрю на воткнутый в почву нож, и мне кажется, что вот-вот из этой колотой раны пойдёт чёрная земляная кровь. Делать нечего и, преодолевая непонятно откуда взявшийся страх, я начинаю кромсать землю. Нож идёт туго и сочно, будто я режу слегка подмороженный торт. Первый кусок земли, напоминающий крестьянский лапоть или огромную зелёную бровь лешего, остаётся в стороне. Вскоре там вырастает целая аккуратная стопка. Из неё торчат маленькие корни, и, если посмотреть под углом, то кажется, что они тянутся ко мне. Как и труп, чьи ручки оказались предательски близко. Я осторожно снимал с земли скальп, и из обнажённого черепа тянулся курящий дымок - это пылинки водили хоровод в солнечном свете. Чувствую себя как на бойне, и пот на ладонях смешивается с землей. Что-то проникает в вены и бежит сначала по предплечью, затем перекидывается на бицепсы и вот уже на шее, в ярёмной вене гудят иные, чужие мысли. Как будто что-то приказывает мне освежевать землю, и я трясущимися руками вытираю бусину испарины, украсившую лоб.

- Да ты куда столько срезал! В нём роста от силы метр шестьдесят, а ты сколько сделал! Зачем такую ямищу?

Я поднимаюсь с колен и вижу, что профиль, который явственно обозначился в почве, вместил бы два таких тела.

- Да ты, похоже, бледен, - улыбается Сырок, - а со стороны кажешься таким бывалым молодым человеком.

Хочется сказать ему, что со мной только что кто-то пытался заговорить. Вспомнилось позабытое ощущение перчаток, сжимающих руки. Что он ответит на это? Скажет, что я поехал. И это будет справедливо. Чёрт, я ведь никогда не замечал за собой таких слабостей!

- Сейчас углубим.

Лопата с яростным хрустом воткнулась в землю, что-то там перерубив. Будто лопнул какой-то нерв, связывающий меня с всё расширяющейся ямой. Каждый штык втыкается в грудь земли, и я вырываю оттуда сочные, тёмные клочья мяса. Стальная ладонь лопаты всё глубже вгрызается в сырое нутро. Оттуда доносится призыв лечь и отдохнуть, словно это поют земляные сирены. Могила кажется такой большой, что походит на братскую. Будто неведомый богатырский конь ударил по лугу, выворотив оттуда скопыть величиной с полпечи.

- Пожалуй, хватит, - как можно непринуждённей замечаю я, - влезет. И дождём не вымоет.

Мне не хочется говорить, что ещё чуть-чуть, и я сам лягу в могилу, и начну себя закапывать. По крайней мере, именно эти мысли что-то неведомое упорно нашептывает на ухо.

- Ну, вот и славненько!

Списываю временное помутнение на эмоциональный шок от убийства, и вернувшийся разум снова скептичен:

- Давай, бросай его в яму, раз так хочешь.

Сырок вытаращился на меня:

- Зачем это класть его в яму? Ты что, дурной? Ведь совершенно ясно, что здесь его хоронить нельзя.

- Дык ведь ты сказал, чтобы я выкопал ямищу.

Пчеловод совершенно серьёзно спрашивает:

- А зачем ты вообще повиновался? У тебя что, своей головы на плечах нет?

Тут же берёт позабытая злость за то, что я попал под его влияние. Сырок вообще обладает каким-то редким даром воздействия. Всё, что не скажет, мною впитывается как губка, после чего он просто берёт меня своими мозолистыми руками и выжимает при любом удобном случае.

- Ээ-э-э... так ты не будешь его хоронить?

- Просто надо было выкопать компостную яму, - смеётся бородач, - а тут такой прекрасный повод. Ну не мог устоять. Ты уж, пожалуйста, не обижайся. Ведь самую неприятную часть уговора всё-таки выполнял не ты.

Устало опираюсь на лопату:

- Тогда куда мы денем труп?

Сырок выкатил на задний двор железную бочку и сказал:

- В этом деле нам может помочь один старый знакомый по имени Тимофей.

Всё, что я хочу, чтобы от тряски в салоне не перевернулась бочка. Её страстно, точно любовник, обнимает Сырок. В бочке маринуется порубленный на части человек.

Да, это точно был человек, ведь когда Сырок лениво надрезал ему сонную артерию, из неё брызнуло ярко-красным. Мясник спокойно держал мужчину над краем вырытой мной могилы, а фонтан крови постепенно затих в бессмысленной попытке её наполнить. Сырок приладил мертвеца так, чтобы он не упал в яму, и тот, словно зарезанное по галахическим законам животное, ещё долго истекал кровью. Сначала она лилась с жадным чавканьем, требуя, чтобы пальцы срочно пережали разорванную артерию, потом заурчала тонким ручейком и наконец стала течь редко, как из капельницы. Казалось, яма с наслаждением выпивала склонившийся над ней труп, стараясь вылакать из него побольше красненькой водички.

Затем Сырок убедившись, что кровь слита, попросил меня забросать слоем земли чёрную жижу, пахнущую железом, а потом заранее приготовленным силосом. Пока я послушно выполнял распоряжение, он, расстелив плёнку, положил руку обескровленного трупа на колоду и взмахнул топором.

Через час в костре горела заляпанная кровью одежда, плёнка и берёзовая колода с топором.

- Ну вот, опять новое топорище строгать, - расстроено произнёс Сырок и мягко отогнал Лотреамона, - уйди, миленький.

Кот тёрся чёрным боком о железную бочку и мяукал, точно требуя себе порцию гигантских мясных консервов. Не сказать, что меня так уж поразило увиденное, но уж как-то всё выглядело сюрреалистично. Гораздо логичнее было бы отвезти труп к реке и, привязав к нему камни, просто похоронить на дне. Или закопать в лесу и забыть о его существовании, но магия содеянного имела странный аромат. Он не пах индивидуализмом, рассудком, философией, но в тоже время источал столь натуральный, как будто знакомый запах, что им хотелось бесконечно упиваться. Я не мог найти его причину, но сердце не стрекотало, как кузнечик, а билось величаво и ровно, точно перекачивало не кровь, а волжские воды. Разум мутила не расчленёнка, а таинственный ритуал. И под этими сочетаниями "не" и "а" во мне падали построенные кем-то барьеры, размывались чужие навязанные мнения и я, старательно объезжая очередной ухаб, совершенно спокойно думал всего лишь о том, как бы не расплескать труп, тогда как раньше был бы просто в панике.

Сырок показывает, где остановить фургон:

- Вот тут у зарослей.

- Тимофей живёт у реки?

- Что-то вроде того, - уклончиво ответил парень.

Я остановил фургон возле глухого местечка, где местная речушка делала лихой поворот, и её менее везучее русло упиралось в тупик. Там, поросший клёнами, образовался тёмный затон, где жирная тина и металлическая арматура отпугивала желающих порыбачить и покупаться. Всё было настолько нелогично, что во мне снова стало пробуждаться недоверие. Я подумал о том, а не хочет ли Сырок убить и меня, да так и оставить навечно в этом безвестном местечке?

- И когда должен твой Тимофей приехать? Ты ведь ему не звонил.

Сырок отмахнулся:

- А в тебе силён тряский дух. Крепко засел. Тимофей сам знает, когда нужно прийти.

Бочка с трудом продиралась сквозь плотные кусты. Пару раз, зацепившись за корни, она чуть не перевернулась, что снова меня напугало. Впрочем, отсутствие мусора говорило о том, что даже русские люди ещё не добрались до этого неприятного дикого места. Наконец, мы выцарапались на узенькую полоску берега, где пахло застоялой водой.

- Ну и где? - я вспомнил, что ничто так не губит твою судьбу, как глупый соратник, - может ты ээ-э-э.... сумасшедший? Ну, безумный? Ёбнутый? Так, самую малость? После того, что ты сделал, всякий поедет. Тю-тю?

Ожидая ответа, я держал руку поближе к ножу. Но Сырок никак не реагировал на обвинения, а лишь напряжённо всматривался в воду, намочившую красные перья заката. Он распушил шёрстку облаков, и они падали на наши усталые плечи каплями расплавленного сургуча.

Озеро как будто пришло в движение, и Сырок удовлетворённо потянулся к бочке.

- Ээ-э-й, ты чего?

Меня чуть не вырвало, когда Сырок запустил руку в бочку, куда я старался лишний раз не заглядывать, достал оттуда шмат мяса и бросил его в затон. Там здорово бултыхнуло, волны наполнили салатовые паруса ряски, и она на всех парах устремилась к берегу.

- Поехавший...

Но там, где плавала бледная кисть, затон неожиданно вспучился и из его глубины вынырнул настолько большой водный зверь, словно он сожрал самого Гоббса. Он проглотил кусок мяса и вновь нырнул в глубину, оставив нас на несколько секунд любоваться длинной спинкой.

У Сырка на глазах навернулись слёзы, и он с чувством сказал:

- Это сом Тимофей!

А я уже лихорадочно засовывал руку в бочку и, тоже достав оттуда кусок побольше, кинул его в затон. Сом долго не выплывал наружу, и я начал переживать, что ему не понравилась прикормка, когда рыбина, наконец, не вынырнула совсем рядом, буквально в паре метров от бережка. Я успел разглядеть мощные усища, плоскую матовую морду с умными тёмными глазами. Пасть Тимоши открылась, я с содроганьем понял, что туда легко пролезло бы моё бедро, и сом снова с наслаждением заглотнул наживку.

- Сколько в нём примерно? - спросил я благоговейно.

- Ну, метра-то четыре определённо будет. И килограмм четыреста веса. Они же падальщики и чем дольше живут, тем больше становятся. Подкармливаю его иногда...

Я снова дышал тем неизвестным ароматом, который, я готов был поспорить, не смог бы уловить сам Жан Батист Гренуй. Его не могли заглушить ни вонь потрохов из бочки, ни сахариновая влажность затона. Каким-то поражающим образом он позволял не замечать всей мерзости, что мы творили, а заставлял умилённо радоваться, когда сом затягивал в себя очередную порцию человеческого рагу.

Мы ещё долго швыряли Тимофею мясо, и вид гигантского сома мгновенно выбивал из памяти всякое упоминание о причине столь роскошной трапезы. Сом заглатывал в себя кусок за куском и, нежась в закатных лучах, показывал нам покатые бока.

- Его нужно было назвать Лёва, - со слезами на глазах говорю я, - это ему больше подходит.

- Почему Лёва? Ты намекаешь, что он таки кошерного происхождения?

Мне польстило, что столь начитанный друг не смог разгадать тонкий намёк:

- Лёва сокращённое от Левиафан, а это ведь прямо как у Гоббса.

Сырок, параллельно воде, как гальку, отправил в полёт отрубленный палец:

- Да ну, заумь какая-то. И вообще европейцы в случае чего скармливают трупы свиньям, а мы, русские, сомам. Правда, чтобы свинья начала есть человека нужно, чтобы она прилично так оголодала, а вот сом всегда готов чем-нибудь перекусить. Особенно когда мясцо чуть протухнет! Сом даже кости переварить может, поэтому будем ласково, но уважительно называть его Тимофеем. Как Ермака.

Зайдя по пояс в воду, мы опростали бочку с остатками мяса и спешно выбежали обратно, чтобы нас не коснулась дурная мутно-красная волна. Потом промыли грязный сосуд и, погрузив его в фургон, искупались в речке, где тело приятно охлаждало течение. Слышно было, как в затоне плещется что-то громадное, и этот сладкий шум заставлял забыть все ужасы дня. Но, когда мы уже в сумерках ехали обратно, тот пьянящий аромат всё-таки покинул меня, оставив вместо себя привычные сомнения:

- А если что-нибудь останется? Косточки на дне.

- Да и пусть останется, кто искать-то будет? Тимофей всё как пылесосом подчистит.

- А если Тиму поймают рыбаки, вскроют, а там в желудке найдут...

Сырок приободрил меня:

- Мы ведь с ним так и познакомились. Рыбачил тогда на реке и леску как назло самую толстую взял, чтобы не порвалась... в общем, чуть не утоп, когда Тимофей в воду сбросил. Долго мы с ним боролись и он победил. Уважаю его.

Как позже оказалось, это было единственное живое существо, которое уважал Сырок.

- Надо чтобы дождь пошёл, - успокоено заключаю я, - тогда даже следы от шин и обуви смоет.

Сырок зловеще обещает:

- Кровушка-матушка всё помнит и знает. Помнишь, как у Майринка? "Магия крови - это не пустой звук". Мы с тобой теперь повязаны верёвочкой, и она уже начала виться.

- Ты сумасшедший? - удовлетворённо спрашиваю я.

Действительно, это бы ответило сразу на все вопросы.

- Нет, - отвечает Сырок, - а дождик обязательно пойдёт, поэтому тебе лучше остаться здесь на ночь.

***

Дождь пошёл вечером. Фазенда в страхе тряслась под плотным, почти толстым ливнем. Гром ломал пальцами грецкие орехи, и дом дрожал как заяц. Пасечник чиркнул спичкой о коробок и ноздрей коснулся вкусный запах горящего дерева.

- Вот ты и застрял здесь, прямо как в каком-нибудь детективе. Не читал Агату Кристи?

Лампочка над головой качалась как метроном.

- Зато тут есть самовар.

На брюхе чайной машины расползлась зелёненькая проплешина, которая вкупе с водруженным на его верхушку сапогом напоминала пойманного и прирученного домового.