Почему людям, её милым детям, давали лишь один шанс на спасение? Почему людей сковали страхом первородного греха, ведь в земном прахе из которого они были сотворены не находилось место преступлению? К чему им был привит страх смерти, если после кончины люди попадали вовсе не в ад, а в заботливые девичьи руки? Они никогда не отвешивали пощечин, не занимались пытками, а лишь закрывали усопшим веки. Разве громкие и радостные песни были противны новому Богу? Разве ему не нравилась жизнь во всей её полноте с радостью и горем, рождением и смертью?

Земля не могла получить нужных ответов, и продолжила смиренно хранить своих детей, хотя теперь уже почти никто из них не взмывал пеплом в небеса, чтобы взойти по весне первой зелёной травкой.

***

Полдень, сорвав с травы росистое одеяло, обнажил гудящую пасеку. Пчелы рисовали в воздухе восьмерки и круги, переговаривались своей подвижною азбукой, и мохнатый гудящий хаос, представляющийся совершенной бессмыслицей, складывался в органично продуманную черно-желтую мозаику.

Я съехал с позабытой богом и чёртом дороги. Лишь вдалеке на ней дрожала едва различимая точка. Сладко потягиваясь, я зашагал к фигуре в защитной одежде. Та, ловко орудуя дымарем, усыпляла насекомых клубами дыма. Пасечник снимал крышки с приземистых ульев, осторожно вытаскивал оттуда заполненные шестиугольными сотами планки и вставлял в деревянные домики новые, пустые прямоугольники.

- Приветствую, - говорю я, - а ты здорово здесь устроился.

Сырок тащит полные соты в сторону покосившегося домика. Он неказист, плотно врос в землю, но по массивной кирпичной трубе видно, что в нём можно пережить зиму. Когда пасечник сел на крыльцо и снял маску, то я задумался, что больше блестит от пота - его борода или разбойничий взор?

- В городе живут одни говноеды.

- Но ведь и я там живу.

- То-то и оно.

Он вовсе не хочет обидеть или посмотреть, из чего я сделан. Похоже, так устроен этот загадочный человек, который уже гладил большого кота, чёрного настолько, что он скорей всего был сделан из квадрата Малевича.

- Знакомься, - роль свахи берёт на себя Сырок, - это кот по имени Лотреамон.

- Ты назвал кота Лотреамоном?

- Ты говоришь так, как будто знаешь кто это такой.

Конечно, я знал мистического писателя, создавшего одно из самых страшных богохульных произведений французской литературы, о чём я лениво потягиваясь, и сообщил Сырку. Зверь, что украл для глаз волчьи изумруды, зашипел, и котовладелец заявил:

- Совсем забыл сказать, Лоша очень не любит дешёвых понтов.

Пасечник стал гнать из медогонки чистый и тёмный гречишный мед. За работой мы почти не говорили, только вокруг постоянно тёрся и мяукал Лотреамон. А чай из поспевшего самовара стал настоящим подарком для только что полученного сладкого лакомства.

- К слову, а как ты меня нашёл в инете? - решил я склеить разговор, - ведь я не оставлял своих контактов.

- Это проще чем думаешь. Вы же все там как на ладони. Читаете одни и те же сообщества, пишете одни и те же вещи, мыслите шаблонно и предсказуемо. Отличаетесь только аватарами. Найти тебя не составило никакого труда даже дремучему пасечнику.

И дачник глухо, как сова, смеётся.

- Но ведь, как оказалось, и ты бываешь в сети, - ответил я въедливо.

- И что?

- Чем ты лучше нас-то?

Вместе с Сырком хохочет Лотреамон. Он разлёгся на диване и позволил моим пальцам чесать его тугое мохнатое брюшко. Кот слушает ответ медовара:

- Так ведь сижу там для того, чтобы посмеиваться над такими людьми, как ты. Знаешь, они в интернете все серьёзные, как будто реально занимаются чем-то важным. В тематических сообществах идут целые войны. Выносятся приговоры, печатаются манифесты. Как такое можно пропустить? Никак! Это ведь очень весело. Самые смешные и нелепые, конечно, русские националисты.

Он говорил как-то странно, хотя я не мог понять в чём это заключалось.

- Ну да... порой там творится настоящий ад. Но ведь интернет позволяет мобилизовать протест на реальную акцию. Например, хачи недавно снова убили женщину и с помощью интернета мы быстро организовали народный сход, который перерос в погромы.

- И что? - вопрос также неожидан, как и то, что после обеда Сырок закурил трубку, - эти твои погромы полная чушь. А девушку, конечно, жаль. Хотя в чём-то ей можно позавидовать. Раз - и квас. Это нам с тобой не повезло, мы - живые.

Неужто, проскальзывает страшно разочаровывающая мысль, что Сырок придерживается крайне левых взглядов, а то и просто толерантный либеральный слизняк?

- Тебя, получается, плевать на национальный вопрос?

- Нет, не плевать.

- Так ты кто? Правый, левый? Никак не могу понять.

- Да как же ты надоел! Почему всегда нужно быть левым, правым или чем-то посредине? Почему просто нельзя быть русским? Без клише, без догм. Русские тем и хороши, что они везде. За кого хочешь за того и болеешь.

"Неужели анархист?", подумалось мне, а Сырок продолжил:

- У русских только глубинное национальное чувство может быть по-настоящему революционно. Ведь мы так долго были его лишены. Мы должны вспомнить что-то первобытное, наше внутреннее, тёмное. И те люди, которые это чувство с таким трудом обрели, зачем-то тратят его на какую-то чушь вроде войны с несуществующими коммунистами, мигрантами, гомосексуалистами. Всё это глупое, пустое, неинтересное! Долой, всё в мусорную корзину!

Трубка у него ещё короче, чем моё терпение. Пока я собираюсь с достойным ответом, душистые клубы дыма плывут вверх в жарком летнем воздухе, чтобы стать там счастливыми облаками. Сырок, не дожидаясь отповеди, мечтательно говорит:

- Об этом писали многие люди, которых ты уважаешь. Не надо вообще обращать никакого внимания на чёрных. Один мент стоит больше, чем сотня мигрантов. Один чиновник больше, чем сотня ментов. Один министр так и вовсе бесценен. Легко убить бесправного раба, но куда труднее его хозяина. Ты же не из таких?

Как по мне - в том, чтобы угнести оккупанта было очень много полезного, поэтому я говорю:

- Но ведь этим никто не занимается! Все хотят совершить нечто большое и громадное, пусть даже только в своих мечтах, а сейчас не хватает как раз таких маленьких добрых дел. Быть может, благодаря моим действиям, чёрные изнасиловали чуть-чуть меньше женщин, зарезали чуть меньше парней, чем могли бы, ограбили чуть меньше старушек...

Сырок напряженно смотрит куда-то вдаль, но, тем не менее, отвечает:

- Да ты, получается, санитар города!

- А ты, получается, толераст.

Сырок откладывает газету, вызвавшую наш спор, и тяжело вздыхает:

- Понимаешь, критика общества сегодня связана не с поиском истины, не с битвой за правду, а с этическим осуждением системы из-за того, например, что налоговая ставка слишком высока или молодым матерям не хватает детских садов. Но ведь это полное дерьмо! Говно! Чушь! Люди обленились и скурвились, раз их интересуют такие вещи. Когда нацию начинает волновать цена на петрушку, то её пора пускать в расход. Но ты националист, западник, тебя интересуют выборы в парламент и легальный бизнес, а нормальные люди хотят скифский ветер и костёр Стеньки Разина в Жигулях. Знаешь, кто это сказал?

- Нет, не знаю, - я чувствовал, что мне ещё много раз суждено так ответить, - но ты говоришь так, как будто национализм это что-то плохое. Это ведь революционная, традиционная сила. Вот если по Эволе...

Спорщик почти докурил трубку:

- Что? Я слышу имя традиционалиста Юлиуса Эволы? А ну слезай с коня! - его борода смеётся, - национализм свойственен простонародью, поклоняющемуся культу Матери-Земли. Национализм - путь черни, писал Эвола. Низкая теллурическая идея, противоположная вертикальной нордической Традиции. В общем - полная чушь, но раз тебе нравится, то почему ей не соответствуешь?

Он говорит складно, как сладкоголосый мурза. У него какой-то врожденный дар ориентирования в идеологическом шторме. Да и сам Сырок похож на бывалого морского волка со своей дымящей трубкой, мощной грудью, почти рвущей рубашку, бородой и глазами... своими февральскими глазами, зачем-то напряженно смотрящими в окно.

- Ты не подумай, что кто-то хочет тебя обидеть, - продолжает Сырок, - но просто националисты будут ещё двадцать лет бессмысленно маршировать с флагами и придумывать окаянных злодеев, мучающих русский народ. То царизм, то большевизм, то советизм, то олигархия. Это ведь кучка обиженных людей, которым в детстве не дали соски.

- И в чём тогда выход? - пытаюсь я подобрать оскорбление позабористей.

Сырок пожимает плечами:

- Да ведь известно в чём. Сдохнуть, как камикадзе, чтобы выйти за грань. Освободиться от человека. Воспарить духом ввысь. Стать вихрем... ну или просто убить какого-нибудь козла. Ведь русский человек, прежде всего русский, а потом уже человек. Необходимо начать производить новые смыслы, глубоко национальные в своей сути, но которые не будут равняться на германский или американские образцы. Вот что нужно! Но кто этим занимается? Никто! Поэтому лучше, конечно, сдохнуть. Да притом как можно скорей.

- Зачем, - потеряно спрашиваю я, - думаешь это что-нибудь изменит?

- Ну ты с козырей зашёл! - фыркает он, - как будто Спектакль что-то может победить. Нет, нужно сдохнуть для того, чтобы показать напоследок всей этой мерзости, что в мире ещё остались люди, для которых идея ценней жизни. Прошло время великих социальных проектов, теперь можно бороться только за свою честь.

Лотреамон перебежал на колени к хозяину, и Сырок умиротворённо бормочет:

- Не обижайся на ворчуна, если что. Думаешь, одни только разговоры могу вести? Думаешь, не знаю что такое твой русский национализм? Знаю, да ещё как! Много лет в нём варился, славно им обмазался, потому и не хочу его больше есть. Оскомина на языке. Думаешь, на твоём собеседнике нет азиатской крови?

Раздраженно огрызаюсь:

- Думаю, она есть в тебе.

Он оценил колкость и кашлянул:

- Нет, она сейчас в другом месте.

- Где?

- Да вот же, смотри.

Я увидел, что около ульев шатается какая-то тёмная фигура, кажется, нелепо отбивающаяся от воздуха. Она пошатнулась, ноги заплелись, незнакомец рухнул на улей, и оттуда брызнуло чёрное жужжащее облачко.

Моё злорадство всё ещё слишком велико:

- Одно непрошеное тело рушит все твои хитрые теории.

Когда мы подбежали к ульям, то разгром уже затмил собой последствия хрустальной ночи. Смуглый буян успел порушить несколько ульев и теперь пчёлы, яростно жужжа, жалили пришельца. В руке у него алюминиевый Ягуар. Из чёрно-красной баночки вонючий яд капал на русский пейзаж.

Сырок внешне спокоен, но через бороду пробивается угроза:

- Не ходил бы ты, дружок, на чужую пасеку.

Чужак всё-таки заметил нас и замахал руками. Из банки вылетела прозрачная бледно-розовая струя. Пьянь материлась то ли на нас, то ли на пчёл, которые ставили дебоширу вакцину от глупости. Сырок подождал, когда человек уковыляет от разъяренного роя, который вот-вот начнёт жалить и нас, а потом поставил погромщику подножку.

- Но надо же атаковать Систему, а не её раба, - даю я волю сарказму, - не иначе это в тебе завертелась ржавая боническая матрица! Как же так, ведь ты должен производить новые смыслы, а не мордовать мигрантов!

Среднеазиата магнитом притянуло к жаркой землице, словно он был сделан из свинца. Он слабо шевелился и чёрная, вонючая тень уже начинала медленно расползаться по сторонам и травы, которых она касалась, казалось, желтели и увядали, будто это было ипритовое облако.

- Напоминаю, что удельный вес этого среднеазиата равен примерно одной сотой полицейского.

Вместо ответа Сырок бросил мне штыковую лопату. Я машинально поймал, и он невинно спросил:

- Ты что выбираешь: копать или убивать?

Видимо мои шутки действительно его задели. Видимо, он хотел, чтобы я заткнулся или удивился. Вздрогнул, уточнил, переспросил, нервно пошутил или ещё проявил бог весть какую реакцию терпилы, но мне такие приключения не в новинку, поэтому предлагаю:

- Давай на камень, ножницы, бумагу?

Идея приводит Сырка в то, что издали можно назвать восторгом. Через полминуты моя бумага оказывается разрезанной его ножницами. На всякий случай я ещё раз оглядываюсь, но вокруг никого. Вдалеке шумит гречишное поле, а дорога, что вьётся вдоль него, вымерла на несколько километров, и даже на небе нельзя было найти ни одного облака. Разве что солнце печёт так жарко, будто приняло нас за блины. Да ещё под ногами стонет пьяница, и я спрашиваю:

- Как думаешь, откуда он?

Сырок отвечает:

- Логос говорит о том, что там за речкой богачи возводят коттеджи и он, видимо, строитель. Но более реальный мифос утверждает, что он пророс из ядовитой споры, которую занёс на пасеку далёкий южный ветерок.

Чёрный в порыве злобы бросил пустую банку, но Сырок тут же её подобрал. Чтобы не было улик, догадался я. Язык пришельца распух от укуса пчелы и чужак выдавливал из себя шипящие змеиные звуки:

- Шш-ш... пш...

Будто он был проткнутой шиной.

Сырок присел возле пьяницы, сжимая в руках обломок красной глины. Он ласково погладил кирпичом чёрный, лоснящийся затылок. Мигрант, готовый вот-вот заснуть что-то зафыркал. Важно поднимая лапы, на пасеку пришёл Лотреамон. Он церемониально сел, обвив себя хвостом, и немигающее уставился на нас. От невозмутимости кота, которые всегда лучше людей чуют смерть, стало не по себе. Как будто для животного этот спектакль был не в новинку. Сырок между тем очень ласково сказал:

- Вот, бывает, пробьёшь кому-нибудь черепушку и видишь, что из неё никакой дух не отлетает к заоблачным далям, где семикрылые серафимы на лютнях тренькают. Значит, не было у говноеда души, поизъелась.

- А если пробить младенцу, - по-арцыбашевски спрашиваю я, - думаешь, вылетит?

- Да, вылетит. Но на сей раз из тебя.

А затем кинжальный размах, и кирпич притаджился чуть пониже затылка, где шейные позвонки сходятся с головой. Косточки хрустнули, шея ушла вниз, а голова панически вскинулась, и убиенный стал напоминать тупой угол из какой-нибудь математической задачи. Он дёрнулся, но не так, чтобы убежать или сопротивляться, а словно из тела, которое испытывало жгучую ледяную боль, попыталась выпрыгнуть душа. На нитке слюны повесился умирающий стон, обращённый не к нам, а как будто к самому себе, точно жертва хотела в одиночестве вспомнить маму. Стало противно, потому что не так должен умирать человек, а бороться, ругаться, кричать, царапаться, размахивать руками, пытаясь отогнать смерть, но не вот так... постанывая, как раненная корова.