От грома, бахнувшего почти за стеклом, со стены упала картина. Рама её раскололась и холст, как акварельное приведение, холодно пролетел над полом. Я поднял и посмотрел на него. Мертвеца на картине как не бывало, и лишь тёмно-зелёные тона помогали различить всё тот же луг с вырытой могилкой, да краюху сизого леса на горизонте. Казалось, что тело, которое раньше стояло на лугу, просто вышло из расколотой рамы и куда-то пошло по своим делам. Будет теперь мёртвый шатун ходить-бродить по Руси, скрести себе грудь жёлтыми ногтями, заглядывать в окна и мычать, хрипеть, пытаясь что-то важное донести до шарахающегося по сторонам народа.

А может - всё это сон, который украла у меня ночь. Дождь перестал только к утру. Я знаю, что русским неведом сон. Ночами мы забываемся кратким рваным безумием, в котором грезится пожар, бунт, грибы, разбой, бороды, запечные мурлыки, судьбы, миры и что-то невыразимое, понятное только нам. Но что значат такие сны? Мне кажется, что откуда-то снизу, пробиваясь сквозь фундамент, до меня доходит тихий шёпот.

За те несколько часов, что подарил отдых за кухонным столом, я почему-то встал ободрённый и посвежевший. Решение, которое мы приняли вчера, казалось теперь таким ясным и доступным, что всё остальное просто вспыхнуло и растворилось.

Я зашёл в комнату, где спал друг. Его мощное тело вытянулось на кровати и на вспучившейся, как корни древнего дуба, груди лежит упавшая веточка Алёниной руки. Сырок не спит и его глаза, серебряные в этот рассветный час, бездумно смотрят в потолок. Он поворачивает голову и без эмоций говорит:

- Привет.

От звука его голоса просыпается Алёна. Вижу, как под одеяло медленно втягивается обнаженное бедро цвета испуганной нимфы. Глаза-кратеры полны ужаса. Страх душит её изнутри, и я вижу, как он высунул свои пальцы из её приоткрывшегося рта. Настоящий Деймос, который в эту ночь был спутником воинственного и обнажённого Марса.

- Нам пора, - говорю я другу, - поднимайся.

За окном встаёт закат, посмеивающийся красным смехом. Он зловеще хочет удушить меня, когда я выхожу в коридор. Но во мне нет ненависти или ревности. Впервые за всю свою жизнь я почувствовал такую любовь к миру, что готов был оценить свою жизнь в слезинку ребёнка.

Лотреамон внимательно смотрел, как одевается хозяин. Сырок иногда зевал, отчего его борода делала потягушечки. Возможно, кот что-то чувствовал, и, когда Сырок погладил его, прежде чем выйти, тот зашипел и ударил его лапой. На пальце выступила кровь, и ранний, почему-то красный восход немедленно разлил её по всей ладони.

- Всё-то ты понимаешь, - пробормотал Сырок и, не оборачиваясь, шагнул за порог.

Я хотел было пойти за ним, но по рукаву как будто хлестнули листья. Её пальцы вцепились в одежду, а глаза Алёны невозможно переплыть. Сбитая с полёта пташка. Малиновая девочка, что тает под огнём собственного сердца. Она чувствует себя виноватой, но не может понять, что я ни в чём её не виню.

- Не уходи... - шелестит она, - не уходи, пожалуйста. Я очень тебя прошу.

С легкой тающей улыбкой на устах говорю:

- Не бойся, мы ещё вернёмся.

Она в отчаяние почти до кости прожимает мне руку:

- Правда?

- Конечно.

Она чувствует, что я не вру и, поднимаясь на цыпочки, легонько, как покойника, целует в лоб. От её губ пахнет лёгким ароматом тлена, как будто она давно умерла для меня. С этим запахом на устах я покидаю подвал. На лестнице - шум, доносящийся с верхних этажей. Притон в эту ночь гудел, как дьявольский улей. Там кричали женщины-ведьмы и гоготали гнилые наркоманы, похожие на опустившихся сатиров. Их веселил гром и молнии, ведь под них было так весело совокупляться. И теперь, когда я покидал дом, они ещё завывали, не растеряв под утро похотливого веселья. Но чувствовалось, что гнилая квартира шумела насильно, как выбивавшаяся из сил лошадь. Её вот-вот должны были пристрелить, и быть может потому так громко визжали путаны и хрюкали их пьяные ухажёры.

В этот момент мне стало их даже жалко.

У подъезда дождь полностью вымыл яму с грязью, и на её дне плотно лежал старый слой асфальта. Всё настолько свежо, что машина легко трогается с места.

- Знаешь, я совсем не злюсь из-за того, что ты был с Алёной.

Сырок как всегда флегматично сидит по правую руку, но теперь удивлённо смотрит на меня:

- Ты это о чём?

- Да когда я к вам зашёл, вы спали вместе.

Он внимательно... слишком внимательно для того, чтобы сказанное оставалось правдоподобным, смотрит на меня. Затем начинает хлопать себя по карманам и бормочет:

- Ну да, ну да, ты же горазд видеть мёртвых, как мы убедились...

- Ты о чём там бормочешь?

- Помнишь, мы поспорили о том, кто навечно останется прав? Так вот, похоже, твоя подруга выиграла наше состязание. Уловил?

На память ничего не приходит, и я недоумённо спрашиваю:

- А вы о чём-то спорили?

Машина вырулила на безлюдную магистраль, на которую, казалось, падала тень чёрного небоскрёба. Утро ещё было пустынно, словно Бог только приступал к творению. Небо ясное, будто оно уже всё поняло и решило до конца дней оставаться синим-синим. Влажный ветерок залетал в машину, и язычки светофора высунулись от удовольствия, заливая невысохшие лужицы красным мистическим светом.

- Погода сегодня будет хорошая, - говорю я, - ты как думаешь?

Сырок флегматичен:

- Теперь погода всегда будет хорошая.

Я посмотрел в окно, где съёжившись, стояли виселицы фонарей. Даже если бы на них качались повешенные депутаты, Сырок бы не обратил на них внимания. Почему так? Вдруг я посмотрю направо, а там не будет его? Вдруг я всё это выдумал. Просто помутилось сознание и вместо сосредоточенного бородатого лица с глазами-драгоценностями, я увижу пустоту.

То есть себя.

Помимо моей воли голова медленно поворачивается направо, и любопытство заставляет взглянуть на сидение. Сырок задумчиво набивает трубочку и, заметив мой взгляд, невозмутимо спрашивает:

- Надеюсь, ты не против, если здесь повоняет дымком?

Он с удовольствием впускает дым в мощную грудную клетку, наслаждается им, как женщиной, и мирно, по-бюргерски, выпускает сизое облачко в приоткрытое окошко. Кажется, что парень находится на баке китобойного судна и всматривается в синие льды, где скользит его жертва. Восходящее солнце у подножья разросшейся башни, выглядит как холоп, пришедший заплатить оброк.

Сырок хмуро смотрит на неё и дым из трубочки чернеет, начинает горчить.

- Слушай, - спрашиваю я, - вот хочу кое-чем с тобой поделиться. Ты это... не подумай что я поехавший какой.

Сырок скупо отвечает:

- Для своего положения ты слишком часто говоришь "Я".

- А ты что, не говоришь?

- Никогда не говорю этого слова.

И только тут я понял, что за всё время нашего знакомства Сырок действительно никогда не сказал про себя в первом лице. Его эго напоминало обезжиренной глазированный сырок, и из-за этого каламбура я ухмыльнулся в бородку.

- Чего смеёшься?

- Просто думал, ты ненастоящий. Думал, что тебя и нет вовсе. Дунья... кажимость.

- Ну ты с козырей зашёл! - облачко дыма приятное и душистое, точно оно сбежало из стихотворений Тютчева, - это всё от того, что твой знакомый никогда не произносит заклинание, которое пробуждает богохульную матрицу индивидуализма.

- Это ты про слово "Я" так витиевато?

- Что-то вроде того, ведь скоро сказке конец, а кто слушал молодец. Поговорка такая.

Дым заполз мне в лёгкие, свернулся пушистым котиком вокруг альвеол, и внутри стало так легко, будто я превратился в воздушный шарик. Когда мы проезжали площадь, на нас оборотил голову всадник. Я видел, как он нахмурился, сорвался с гранитного постамента и с грохотом поскакал за нами. Конь его раздувал ноздри, оттуда валил пар, и вычищенные ночным дождём копыта высекали искры из асфальта. Сырок лениво посмотрел в зеркало заднего вида, убрал одну руку в карман, а затем продолжил докуривать трубку.

- А вот ты всё время поговорки употребляешь, - начинаю я как-то неловко, - но ты не прав. Разница между поговоркой и пословицей большая. Вот про сказку - это пословица, а не поговорка...

Сырок даже не скосил глаза и, не вынимая трубку изо рта, произнёс:

- Бе-бе-бе!

Но всё это было лишь предисловием к моей главной мысли:

- Знаешь, кажется, я слышу о чём говорит земля. Она... будто вселяет в меня безумие. Будто делает меня русским. Вот тогда в лесу или на раскопках, я словно в другой мир переносился, видел кости, черепа. Видел русских людей. Они все стонут под землёй. Никто из них не умер. Они... они просто временно мёртвые. И мне кажется, что их можно освободить.

Теперь Сырок поворачивает ко мне голову. Светлые зеленые глаза блестят радостным огнём. Рыжеватая борода изгибается, и его брови пляшут, как пьяные медведи. Он счастливо говорит:

- Наконец-то ты признался в этом.

Я, улыбаясь до ушей, хлопаю его свободной рукой по плечу:

- Спасибо! Ты тоже знаешь об этом? Тоже это видел?

Он хохочет белозубой акульей улыбкой:

- Конечно нет, ведь это видят только такие сумасшедшие, как ты.

Тень от разросшейся башни стала морозить фургон, но сердце больше похолодело от презрения Сырка.

- Так значит, ты не веришь мне?

- Абсолютно верю. Верю всему и всем, как заповедовали прадеды.

- Но...

- Помело! Ха-ха, минималистический юмор никогда не надоедает!

- Интересная интеллектуальная беседа у нас получается. Один сумасшедший, а другой нормальный.

- Гормональный! - и он снова гогочет.

Я помаленьку закипаю:

- Так значит, ты и медного всадника не видел, который за нами скакал?

Сырок недоверчиво смотрит назад:

- Это ты так патрульную машину называешь?

И я как-то запоздало смотрю на его револьвер, который он на всякий случай взвёл. Теперь понимаю, почему он курил одной рукой, просто боялся отнять другую от оружия. Полицейская машина, не обращая на нас внимания, завернула в какой-то офисный уголок.

- А ведь ты, похоже, был прав.

Друг с упорством выбивает трубку, и встречный поток сыпит из неё чёрным табачным снегом.

- В чём я был прав?

- В том, что сырки начинают и выигрывают!

Мы миновали мост, под которым плавали, кружась, калиновые листочки. В приоткрытое окно вдруг ударил ветер, набежавший непонятно откуда, и попытался сорвать куртку с моих плеч. Закрыв окно, я отрубил ему воздушные пальцы, и в салоне слегка запахло озоном от прошедшей ночью грозы. Со своей стороны Сырок закончил выстукивать трубочку о стекло и её, судорожно раскуривая, быстро выкурил сквозняк. Он подхватил деревяшку из расслабленных пальцев парня и уронил её на мокрый асфальт.

- А вообще тебе повезло, - говорит Сырок и его глаза, как и мои, даже не обратили внимания на пропажу трубки, - ты всё-таки веришь.

- Откуда ты знаешь, во что я верю?

- Это же очевидно.

- А мне вот не очевидно.

Фургон разгоняется, как скифская колесница, ведь какой русский не любит быстрой езды? Финишный участок свободен настолько, что я до упора выжимаю педаль газа.

- Ну не тяни, скажи, во что я верю.

Сырок снова хохочет:

- А ты сообразительный. Действительно, специально тяну время.

- Я сейчас тебя застрелю, если не скажешь.

- Ну, стреляй.

Машину начинает потряхивать, и она ходит ходуном, как неумелая марионетка. Я бы точно дотянулся до револьвера и приставил его к бороде Сырка, если бы не боялся потерять управление.

- Только после того, как ты скажешь, во что я верю

Машина с рёвом приближается к парковке, редко усеянной автомобилями.

- Ну, быстрее! - кричу я, - говори!

- Да что ты раскудахтался?

- А...

Сырок сквозь рёв говорит:

- Ты веришь в Воскрешение.

Но я хочу узнать совсем не это:

- А ты? Во что ты веришь?

- А я?

Он закусывает губу, словно пробует незнакомое слово на вкус, жует его и проглатывает. Одна-единственная буква алфавита приносит ему несколько бесконечных секунд страданий. Фраза даётся ему нелегко, и Сырок с горечью говорит:

- А я? А я - не верю. Не верю ни во что.

С души спадает груз, мучающий меня с первых минут нашего знакомства. Небо становится таким же чистым, как моё сердце. И мысли, стаи пугливых голубей, взлетают с карниза небоскрёба, к которому мы стремительно приближаемся.

Напоследок я всё-таки успеваю спросить его:

- Как тебя зовут? Меня...

Сырок впервые за наше знакомство по-настоящему разозлён:

- Заткнись! Замолкни! Не хочу знать как тебя зовут! Наврал я тебе про веру! Понял?

И за мгновение до конца, ошарашив и сбив с толку меня и случайного прохожего, провожавшего взглядом несущийся автомобиль, Сырок непонятно кому и зачем успевает выкрикнуть:

- Всё позволено! Верьте всему и всем! Дух живёт где хочет!

Рассудок выпрыгнул из тела, и показалось, что рядом со мной никого не было.

Разогнавшийся до смертельной скорости фургон вылетел с дороги и снёс забор, расплющивший ему кабину. Пропахав охраняемый двор, машину занесло набок, и она врезалась в основание небоскрёба, как шар, брошенный в кегли. Автомобиль пропорол глянцевый пластик и разбил стекла, выкорчевал с корнем стальные турникеты и застрял на пустой проходной, где, погодя секунду, взорвался.

Чёрный небоскрёб тряхнуло до самой вершины, и из его раненого подбрюшья полыхнуло огнём. Вылетевшие стёкла впустили внутрь башни, похожей на поставленный вертикально рыбий скелет, воздух, и в строение разгорелся сильный пожар. Он перекидывался с этажа на этаж, падал вниз кусками горящего пластика, ломал уцелевшие стёкла, вылизывал внутренности красным языком, и скоро здание напоминало церковную свечку из чёрного воска.

Её поставили за упокой мёртвого народа.

А пока город оживал звуками сирен, на него сверху капал горячий сургуч. Он прижигал кровоточащие язвы, не давал приблизиться к зданию, которое начинало медленно, но неотвратимо рушится. К полудню огромный небоскрёб, выросший вопреки всем законам, начал оседать, разламываться пламенем и рушиться, оставляя после себя чёрный остов. И когда он окончательно сложился, подняв облако ядовитой пыли и гари, то весь пластмассовый мир, следивший за крушением небоскрёба, что-то отчётливо услышал.