- Человек связан с землёй, если там лежит его предок.

Сырок глухо тянет, пристально разглядывая окроплённый кровью хлеб:

- И что, вприсядку теперь пуститься от счастья? Обо всём этом ещё немецкие романтики начала девятнадцатого века писали...

Скепсис был подобен сифилису, и мой нос сморщился от грубости товарища. Я отвинтил горло захваченной собой фляжки и омыл кровоточащую рану. На землю брызнул светло-малиновый водопад, и я засмотрелся, как ночная вода запутывала рыжие вихри костра. Рана начала затягиваться и вскоре на ладони не осталось даже шрама, чему я ничуть не удивился. Но зато вскоре поток иссяк, и фляжка в руке странно опустела. Я как следует потряс её, но оттуда вылетели лишь редкие капли, похожие на слёзы.

Живая кода закончилась.

Неожиданно совсем рядом появляется Алёна, а я и не знал, что мы захватили её с собой. Она сидит на том самом бугорке и в её графитовых руках гитара. Она берёт первый аккорд, и луна прыгает мне в ладони. Второй, и я почти слепну от костра. Третий, и я полностью очищаюсь.

Ласточки, цветочки, птички, тополя,

Над моею крышкой - черная земля,

Над моею вербой - звезд круговорот,

Надо мною в небе - яростный восход!

Песня, перепрыгивая через костёр, катится с холма. Она путается в кустарнике, и на розовых цветах шиповника расцветает лёгкий поцелуй. Слова оставляют своё отражение в воде, и она рябит от удовольствия. Сырок тоже слушает песню. Слушает и мрачная татуировка на его груди. На наших телах блестит влага. Пространство становится ближе. Звёзды, запахи, ветер, и всё то, из чего сотворены русские, входит в меня, и я понимаю, что из груди рвётся крик, крепкий, как смерть.

Я смотрю вдаль. Туда, куда путешествует солнце. Там, где живёт моя душа. Я пою. И мне начинает подпевать сама земля.

Из кургана, прямо из того самого бугорка, поднимаются серебряные фигуры. Они седлают коней, позвякивающих медной сбруей, и с гиканьем несутся вниз. Лавина расширяется, и вижу в ней блеск акинаков. Конницу возглавляет безголовая девушка в сверкающих доспехах. У луки седла приторочена отрезанная голова со знакомыми малахитовыми очами. Она улыбается мне и ловко подхватывает мою опустевшую фляжку. Из неё снова бьёт ключом живительная влага, и всадница делает из посуды глубокий глоток. В эту ночь скифы то ли кровью, то ли вином поминают свою прародительницу, змееногую богиню земли. Всадники будут опьянены скачкой и ветром до самого рассвета. А пока кавалькада на степных кобылицах срывается с крутого обрыва и скачет к озеру, где, разбрызгивая жидкий металл, растворяется в ночи.

И будет эта дикая скифская охота длиться вечно, каждую ночь, покуда в небе сверкает маяк луны. Вечно, пока не залезет на этот курган человек, по своей близорукости принявший его за холм. Срежет он могильник под самый корешок ножом экскаватора, и сделают вид, что не заметил, как торчат из суглинка серые кости. Построит человек элитные дачные посёлки с газом и водопроводом. И по вечерам счастливые люди будут смотреть, как показывает телевизор научно-популярный фильм о сгинувших куда-то наших предках-скифах.

***

- Здоровеньки.

Виртуальный язык Сырка так не похож на его реальную речь:

- Кстати приобрел чё смог уже. и выздоровел. тобишь больше не осталось отмазок)) щас вот почти все оставшиеся книги раздаю. Хочешь, приезжай и бери.

Мне нравилось, что он никогда не забывал упомянуть несправедливо обиженную "ё". Как-то раз я спросил: "Почему ты всегда пишешь слова с этой буквой?", и Сырок ответил:

- Потому что только в кириллице есть буква такой формы. На латыни почти всегда точки над "е" ставятся, чтобы гласная не читалась как диграф, то есть не в связке с другими буквами, а сама по себе. А у нас "ё" - это самостоятельная часть бытия, чья воля даже может спасти русского человека от смерти: обнадёживающее слово "передохнём" без спасительной "ё" обращается в безысходное "передохнем". И когда используешь "ё", то чувствуешь себя закоренелым шовинистом, который унижает другие языки, поэтому нужно всегда с нескрываемым презрением к алфавитам-унтерменшам писать: ёлка, позёмка, свёкор!

Да, как же это было давно и весело.

Посмотрев ещё несколько смешных фотографий, я с полным равнодушием понял то, о чём говорит Сырок. Это не вырвало мне глаза, я лишь перешёл на страницу Шмайссера. У него как всегда всё было хорошо, он жил и был счастлив. И даже семейное положение у него было заполнено какой-то красивой блондинкой. Возможно, скоро можно было ожидать рождения детей. Ведь не играло никакой роли, что остатки Шмайссера уже переваривала почва. Важно, что у него были тысячи подписчиков, которые оживили его своей энергией, и он, рожденный в виртуальной реторте, бродил по интернету, как голем в виде тысяч картинок, рисунков, аватаров, демотиваторов, эдвайзов.

Господи, ну и названия придумали для всей это постмодернистской дряни. Шабаш нечисти! Паноптикум! Дерьмовенькие господа заседатели! Примерно так бы отреагировал Сырок, но в ответ на картинки он отправляет всего один румяный колобок:

-

Он похож на отрубленную голову монарха. Она открывает смеющийся рот и что-то говорит. Я уже догадался, о чём идёт речь. Эзопов язык расшифрован, и иероглифы выжгли мозговые извилины: я не хочу об этом думать. Меня больше волнует, что там творится на анкете Смирнова. Он недавно написал мне:

- Но раз уж такое, дело, считай, я всерьёз тогда с вами поспорил. И не потому что хочу окончить жизнь поскорее. Нет, я ведь ещё не всё себе доказал, наверное. а потому что не верю вам с ним. Не верю, вот и всё. А своим сидящим друзьям верю. А теперь посмотрим )). И проиграть не стыдно.

На аватаре Смирнов целуется с Родионовой, и им поставил скромное сердечко Йена. Его недавно арестовали за кражу книжек из магазина и начали шить уголовное дело. Подаренный мешок куда-то исчез, видимо, найдя нового владельца. А ведь если бы воришка им воспользовался, то его котировочки не покатились бы вниз.

Зато теперь Родионова собирает ему деньги на адвоката.

А за неё и Смирнова я был искренне рад. Надеюсь, Смирнов, как и хотел, нашёл Хасис, а не набор для чистки своего пистолета. То, что я не узнаю конца этой истории, то, что она так и останется не развязанным узелком, лишь придавало сюжетной веточке особый шарм. Ведь кто первым потянет за любовный бантик, тот и окажется навечно прав.

Я не просто верю, а знаю это.

А Лука, не смотря на свои игры в политику, будет жить долго и счастливо. Я уверен в этом. Если революционер к сорока годам не заработал смерть или пожизненное, то он успеет увидеть своих внуков. И обязательно купит им апельсины, с которыми я когда-то уже видел Луку. Недавно я снова повстречал его на улице, и тот отнёсся ко мне как-то слишком тепло, будто был моим вернувшимся из небытия отцом:

- А мы с тобой толком никогда и не общались. Заходи как-нибудь ко мне на чай, поболтаем. Есть много интересных дел, не всё же тебе болтаться, как... - и Лука по-доброму шутит, - поплавок в проруби.

Конечно, я пообещал, что приду в гости и даже сделал в памяти зарубку - не забыть купить его дочери, милой Лизонке, плитку шоколада, и Лука улыбнулся так широко, что глубокие морщины на его лбу сложились в форме распятия.

Нет, это не было ложью. Я искренне верил, что в будущем ещё обязательно встречусь с Лукой.

Когда я просматривал жизнь виртуальных знакомых, то, как будто чуть-чуть заглянул в грядущее. Я увидел, что как-то вдруг и в одно-единственное утро, на фотографиях у них вырастет живот. Друзья, когда-то прожигавшие ночь горящими глазами, обуглятся и закопаются в золу кредитов: кто-то, отдохнув в Турции, купит новую машину, кто-то отдаст себя в ипотечное рабство. Девушки, чьи звонкие голоса щелкали стихи великих поэтов-самоубийц, слегка расплывутся, как смазанный снимок, вырвут из себя пару кричащих младенцев и повесят на окна, которые раньше призывали разбить или расписать шипастыми цветами, глупые кружевные занавески.

Или - ещё хуже: они будут подтянуты, здоровы, а на щёчках - розовый цвет, как на детских утренниках, и на заднице ни одного прыща. Они будут беречь своё тело, как будто оно не подвержено тлению и сделано не из глины, но из пластика и железа. Они не будут жить в настоящем, а вечно переносить себя в будущее, где их ждут настоящие подвиги. И от того, что они станут постоянными обладателями жизни, застывшей в наивысшей своей точке, от того, что они явятся окаменевшими суверенами момента, которым надо обязательно.... ОБЯЗАТЕЛЬНО пожертвовать, чтобы всё бытиё заимело хоть какой-то смысл, они так никогда и не решатся на подлинный, всё определяющий поступок. Не пожертвуют и пядью своей плоти. Не отдадут ногу капкану. И даже позднюю седину, эту благородную отметину мудрости, спрячут под водостойкой краской. Так и сойдут в могилу подтянутыми стройными стариками, половые органы которых до неприличия долго функционировали.

- Это хуже всего, - как сказал бы Смирнов.

Я наконец-то хочу написать вменяемый ответ Сырку, но его профиль уже удалён. Он мёртв, как груда битых пикселей. Будто и не было его никогда. А может и правда я его всего лишь выдумал? Так бывает в модных западных книжках, читатели которых помешаны на примитивном психоанализе.

- Успокойся, милый, - шепчет Алёна что-то лиственное, и прохладные руки утирают воспалённый лоб, - обними меня, приласкай.

Мысль, которая давно уже родилась во мне, теперь укрепилась и разрослась до полной уверенности. От этой нелепости, от того, что я воспринимал такую важную весть в плену иллюзии, от того, что быть может уже поздно, становится крайне мерзко.

Вдоль дороги уже сжали поля, и редкие клочки пшеницы были заплетены в бородатенькие косички, точно колхозники просили у природы в следующем году большой урожай.

Не доехав до пасеки, я выключил фары, ведь сегодня ночью было очень светло. Низкий дом Сырка ссутулился и порос рыжей щетиной. Разгорающееся пламя выбило окошко на горбатом чердаке, и высунувшийся оттуда длинный красный язык лизнул лоно ночи. Она застонала и в доме лопнула какая-то балка, выстрелив на тёмное лицо снопом жарких белых искорок.

Сырок стоял в отдалении и гладил Лотреамона. Кот с почти человеческим безразличием смотрел на пожар, и в его огромных зеленых глазах хватался за голову огонь.

- Ты чуть-чуть не успел, - флегматично заявил Сырок, - случилась какая-то оказия и всё сгорело.

- Сам поджёг?

Он хохочет:

- Просто зажег спичку, и тут понеслось...

Пламя окутало дом в оранжевую мантию. Кажется, что это огромная лиса, чей пушистый хвост обернулся вокруг постройки. Я оставил всякую мысль вбежать в дом и спасти оттуда хоть какие-нибудь книги.

- И что, вся твоя библиотека сгорела? Вся?

- Именно! Вся! Все эти умные философы, блестящие публицисты, гениальные писатели. Экономисты, юристы, революционеры. Все они сгорели! Сейчас там кричит какой-нибудь Ницше. Его пожирает безумное пламя. Ха-ха, представляешь, никому не известный пасечник взял и надругался над мировым человеческим наследием? Разве это не прекрасно!? Разве не здорово уничтожить то, что ты собирал годами!

От смела Сырка мяукает Лотреамоша:

- Сжигать! Оставлять после себя не память, а только пепел! Долой воспоминания, - при этих словах кот на руках Сырка блаженно зажмурился, - долой мечты! Смерть грёзам! Пусть всё сгорит! Дух живет, где хочет! Как говорил Андрей Белый: "Русский - это тот, кто говорит действительности - умри, но верит в Воскресение".

Друг взял с собой только кота, а в фазенде, которая уже залихватски сдвинула крышу-шляпу набок, пылали документы, деньги, книги, записи, одежда и всё то, что делает нас скованными, привязанными к земле. Он точно читает мои мысли и блестяще цитирует по памяти:

- В дом вошёл красный смех! Когда земля сходит с ума, она начинает так смеяться. Ты ведь знаешь, земля сошла с ума. На ней нет ни цветов, ни песен, она стала круглая, гладкая и красная, как голова, с которой содрали кожу. Ты видишь ее?

Опять смеётся над моими потаёнными мыслями и страхами. Но я то знаю, что прав, тогда как он заблуждается. И мне резко подумалось, что Сырок никогда серьёзно не говорил со мной на тему земли, потому что он не был человеком суши. Всем своим естеством он рвался покинуть этот мир. Он кочевник, древний номадический скиф, мечтающий о том, чтобы после него не осталось никакой могилы. От него отлипают политические ярлыки, потому что ему нет дела до подобных мелочей. Я как-то вдруг и без всякого интереса разгадал его, и стало понятно, что он, Сырок, особо и не скрывался, а при первом нашем разговоре просто и без обиняков назвал себя русским. Чтобы найти хоть какое-то оправдание своей близорукости, чтобы хоть как-то пристыдить Сырка, я говорю:

- А как же твои пчёлы?

- Рой улетел ещё утром. Видимо, нашёл для себя более приятное место.

Сырок подходит к тому бутафорскому улью, срывает с него крышку и осторожно достаёт оттуда большой тёмный пакет. Кажется, что он набит песком. Он счастливо улыбается:

- Но они оставили нам настоящий мёд.

Затем он приближается ко мне и его глаза горят. Лотреамон трётся о мои ботинки. Сырок облизывает бледные губы и подносит ко мне тяжелый пакет:

- Хочешь попробовать?

Лотреамон быстро освоился в подвале. Он даже не стал обходить все тёмные углы и залезать под кровать, а, после того, как потёрся о горшок с фикусом, сразу прыгнул к Алёне на ручки и начал тереться головушкой о её щеку.

- Как ты здесь оказалась? - но она ничего мне не ответила.

Ночью дождь ударил по тучам тростью-молнией, и элегантно, как франт, начал спускаться с небес. Мутная кровь христова, поднимая окурки и сор, запенилась у решёток канализации. Дождь лил властно, словно напоследок, и Сырок даже пошутил, что в мире развелось так много тварей, что их не вместит никакой ковчег. Я смотрел из плачущего окошка, как вода омывает фургон. Лужи причастили ему ноги-колеса, а струи воды банными вениками хлестали по крыше. Потом дождь обернулся ливнем, и я почувствовал, как по переносице бежит мокрая капля.