- Нет, я с этим не согласен.
Помолчали, после чего Сырок не к месту спросил:
- А бати у тебя тоже нет?
- Не-а... тоже? Это ты к чему? Не понимаю... ты про книжки всё завёлся? А может я сам писатель!?
Он машет ладонью, и я замечаю тупорылые казанки, сбитые в белый горный хребет:
К чему писать большие книги,
Когда их некому читать?
Теперешние прощелыги
Умеют только отрицать.
Стихи повисли на густом повороте, за которым Сырок спросил:
- Знаешь кто это написал?
- Нет.
- Ну ты с козырей зашёл! Называешь себя писателем, а сам не знаешь автора? Во дела-а-а... Да и вообще, - собеседника явно понесло, - это раньше можно было позволить себе такую роскошь, как чтение или написание новых книг. Потому что раньше находились те, кто ещё боролся. Их было полно. Куда не плюнь - толпа мечтателей, носящих на плечах Ницше, Маркса, Ленина, Гитлера... А сейчас таких людей почти нет. Остались лишь писатели... Как говорится, если можешь не писать - не пиши.
- Знаешь, я тоже ведь не новичок.
И это было чистой правдой. Мне не нужно было вешать на уши лапшу, сваренную из революции. Юность преподнесла бесплатные уроки уличного насилия, где моими любимыми учителями были нож и кулаки. Кто ни разу не ковырялся в чужом животе заточенной железкой, тот спустил свои восемнадцать лет в унитаз. Болтались на совести и белые шнурки, навсегда завязав в памяти пару тёмных и кровавых вечеров. Не сказать, что я занимался чем-то особенным. Как и все активные люди пил коктейль для Молотова, осваивал оружие, не боялся гексогенового монстра, до власти над которым так, всё-таки, и не добрался. Сейчас же, когда раскалённую молодость бросили в холодный ушат зрелости, меня уже не так интересовало прямое действие. Как ни крути, но посаженные и убитые друзья дают солидный бонус к осторожности и осмотрительности.
- И что? - прерывает мои мысли Сырок, - через такие мелочи, как драки и поножовщины, как полагаю, проходили все более-менее интересные личности. Ну, убил ты кого-нибудь, ну двух, ну трёх... - если бы он сказал "ну четырёх", то я бы высадил его из машины, - или сжёг что-то. Чему там гордиться?
Поражает его лёгкость и откровенность, которую не ожидаешь услышать от столь серьёзного на вид человека. От любопытства хочется съесть несколько баранок:
- Но ведь и то хлеб.
- Была бы голова на плечах, а хлеб будет. Поговорка такая, - и тут же резко добавляет, - а ты взрывал?
- Нет, - говорю я, вовсе не думая, что новый знакомый подсадная утка, - не взрывал.
- А стрелял?
- Бывало.
- Из чего?
- А в кого, не спросишь?
- Какая разница? Всё равно ведь не в Богдановича.
- Ну...
- Так из чего стрелял? Макар поди какой-нибудь?
Наверное, он угадал, потому что Макаров - это пистолет для нищебродов, который можно купить тысяч за пятнадцать-двадцать. Пришлось нехотя буркнуть:
- Кроме него ещё из обреза.
- Ну, хоть так, - со вздохом отвечает Сырок, - но такой уровень всё равно смешно сравнивать с какими-нибудь моджахедами, баасовцами, итальянскими правыми, Золотой Зарёй, не знаю... даже какой-нибудь негр в Африке и то вооружен лучше, чем белые воины, мечтающие о революции. Хотя, если хочешь, то купить оружие проще простого.
- А ещё я стрелял из Шмайссера.
Сырок с непониманием посмотрел на меня, а потом, когда до него дошло, кого я имел в виду, он снова беззлобно смеётся. Борода сверкает, как пятки. Глаза - бездны, отражающие голубой хохот. Мощная рука хлопает по плечу, отчего крепче сжимаю недоеденную баранку.
- Ладно, не обижайся. Всё можно исправить. Если ты, конечно, этого хочешь.
Понимаю, высаживая бородача у метро, что он делает весьма прозрачный намёк. Было видно, что Сырок знает мучительно много, а умеет ещё больше, и эта недосказанность разительно контрастировала со всеми, кто фотографируется в лесу с оружием, имеет анкеты в социальных сетях и кто привык больше работать языком, чем руками. И хотя у меня даже в крови стоял TOR, внутри так и не возникло подозрение, что Сырок работал на соответствующую контору.
- Погоди, - говорю я его спине, - так какие у тебя всё-таки политические взгляды? Я ведь не могу, например, дружить с леваком.
Признаюсь, ничего глупее я тогда спросить не мог. Сырок смотрит на меня глубоко оскорблённый и как будто разочарованный. Вот-вот он скажет что-нибудь вроде: "Забудь наш с тобой разговор", поэтому я продолжаю неуверенно мямлить:
- Ну, левый там или правый. Национал-социалист или монархист, либертарианец... народник...?
Парень обиженно отвечает:
- Я русский. Мне наплевать на политические взгляды. Я хочу петь, поджигать и смысл жизни.
После чего он исчез в подземке.
Небо лысело, обнажив голубой затылок. Я подходил к двухэтажному дому-карлику с зелёной грустью на стенах. Тополя дрожали от холода и пытались разбить закрытые окна, чтобы погреть внутри свои толстые руки. У подъезда, чья отсыревшая лепнина ещё помнила труд немецких военнопленных, зевала лужа, полная грязи. На неё равнодушно смотрели сидевшие вокруг наркоманы.
На втором этаже был винтовой притон, который я бы давно сжёг, если бы не жил в том же доме. От наркоманов, паривших косточки под высохшим мёртвым солнцем, пахло смертью, но не той, что бродит по полям сражений, а затхлой моровой язвой. У них лица цвета печени, а щёки впалые, будто им вырвали все зубы. Привычно, как на работе я начал сгребать в охапку хилые тельца и выкидывать их на дорогу.
- Расходимся господа хорошие, расходимся!
Они упирались, мычали, и я стал раздавать тощим ханурикам мощные пинки, от которых они звенели, как почти пустая копилка, а потом выкатывались на асфальт и, либо, оставались там лежать, либо, ругаясь, ковыляли прочь. На руках оставался дурной запах, словно я давил прокисший виноград. Наркоманы в трансе качали серыми головами на пружинках, и чёрные глаза-мокрицы казались булавками, вонзёнными в серую бархатную подушечку.
- Ну, валите уже!
По голове прилетело что-то тяжелое. Мозг тут же принял горячую ванную, которая ожгла рецепторы и я осел на асфальт. Во двор спешно удирал самый резвый наркоман, быстро сматывавший цепь с весовой гирькой на конце. Простецкий кистень, с помощью которого они зарабатывали на дурь. Повезло, что удар пришёлся по касательной, иначе бы я так и остался лежать на пороге дома, и только зловещие тополя протянули бы замерзшие руки, чтобы погреться у ещё тёплого трупа.
Я хотел потрогать вздувшуюся, как ипотечный пузырь, шишку. Но вовремя заметил, что упираюсь руками в ту самую выбоину полную грязи. Сколько помню, она всегда торчала перед подъездом, как вечно расширяющаяся чёрная дыра. Руки по предплечье были погружены вымазаны в городском иле. Когда я поднялся, жижа западала вниз комками, вешая чёрные медали на грудь асфальта. Ладони приятно похолодели, словно умерли. Чтобы как-то обтереться, я взял мешок, на котором возлежали нарколыги и, пошатываясь, принялся вытирать им руки.
Оглушённый я спускался вниз по лестнице и оставшиеся куски грязи, иногда отвалившиеся от рук, играли в чехарду со стёртыми ступеньками. Грязный холщёвый мешок всё ещё был со мной. Когда я носом нажал на звонок двери в подвал, то ощутил, что на руках как будто надеты кожаные перчатки.
- Открыто, - крикнули из глубины катакомб, и я вынужден был толкнуть дверь ногой.
Мешок остался валяться где-то в коридоре.
В ванне при вялом свете лампочки я осмотрел чёрные, уже мумифицированные конечности. Как будто земля пожимала мне руки. Было неудобно напрягать мускулы, точно они уже мне не принадлежали. На мутноватом кафеле театр теней дал страшное представление, где пальцы оторвались от меня, зажили собственной жизнью, складываясь в причудливые каббалистические знаки. Я различил в них злые буквы, пророчащие что-то библейское. Приглушённая музыка просочилась через дверь и наваждение, что я нахожусь в подземном ските, выкопанном голыми руками, развеялось. Пальцы заболели, словно я обломал ногти. Горячая струя воды смыла дурман, закружившийся в раковине чёрным вихрем и, вытерев руки, я прошёл в нашу единственную комнату.
Алёна погружена в Интернет, там у неё собственная художественная галерея. Завидев меня, улыбается слегка выступающими зубами. Медные кони-волосы несут куда-то одинокие зелёные глаза. В них спрятаны горные самоцветы. На птичьем запястье змейка Уробороса кусает себе хвост. И вообще во всем её виде чувствуется, что я её люблю, а она меня как-то не очень.
- Как твоё собрание?
- Ничего особенного, - ей будет неинтересно моё знакомство с Сырком, - а ты как?
- Вот, готовлюсь к выставке.
Алёна у меня акционирует. У неё в обойме острые карандаши и кисточки из беличьего меха. Она показывает мне странную картину, где почёсывался зелёный луг, будто из него что-то хочет выбраться. На заднем фоне тёмно-синий лес, страшный и манящий. И хотя на рисунке день, но в небе всё равно висит луна.
- Не хочешь, кстати, с нами сходить? - доносится её голос, - мы завесим целую улицу. У нас будут растяжки.
В голове шумит морской прибой, и я присаживаюсь к Алёне на кровать. Краем глаза замечаю, что она погружена в пулеметную перестрелку интернет-сообщений. Когда я переписывался с ней вот так, будучи виртуальностью, а не плотским сожителем в подвальной конуре, то нравился Алёне намного больше.
- Знаешь, сегодня в магазин привезли новую коллекцию, а там... - хочется съесть сладкую ряску в её расширившихся глазах, - куртки больше двухсот штук стоят.
На столике рядом с магнитным ключом лежит её опознавательный бэйджик. На нём можно различить уральскую фамилию Малахова, которая теперь торговала вещами в модном бутике. А она ведь вполне могла стать хозяйкой медной горы. Но сейчас меня больше интересует раскалывающаяся голова. Не получил ли я сотрясение мозга? А если нет, случится ли оно, если продолжу слушать её восторженный щебет?
- И как, платят наличностью? - всё, что я сумел выдавить.
- Да, представляешь! Все эти козлы таскают кучу капусты. Никаких карточек! Это у них мода такая.
Мысли цепляются одна за другую, и я мягко говорю:
- Ты же знаешь, что у нас на втором этаже притон? Там наркоманы, шлюхи, уголовники, а место тут глухое. Ты бы запирала дверь, а то ведь они могут сюда вломиться и...
- Но ты ведь подарил мне ножик.
Складное лезвие с древнерусской тоской лежит рядом с бэйджиком. Рядом стоит большой горшок с огромным фикусом. Алёна гладит его листья гораздо чаще, чем мои руки.
Чёрт возьми, как славно было в тех холодных перчатках!
Я обнимаю девушку, пытаясь снова ощутить ту свежесть, только что обволакивавшую руки, но вместо этого соприкасаюсь лишь с упругой человеческой плотью. Она, не отвлекаясь от монитора, заученным движением кладёт левую руку мне на голову и, впиваясь глазами в виртуальные строчки, как-то автоматически произносит:
- У тебя шишка на голове.
Мучительно хочется, чтобы девушка спросила: откуда у меня такое ранение? Чтобы по-матерински всплеснула руками, вздохнув - где это ты так умудрился? Кто посмел тебя ударить? А что, если бы попали в висок? Но вместо этого Алёна летит на импровизированную кухню за бинтом и йодом. В одиночестве рассматриваю её анкету. Бесконечный вал сообщений от самых разных людей гипнотизирует. Они все чего-то хотят от неё, не подозревая, что общаются с пустотой, ведь девушка на кухне. Это кажется странным. Чужая популярность быстро отталкивает, и я ввожу пароль от своей страницы:
Там одно-единственное непрочитанное сообщение.
Появляется чувство, что если я открою это письмо, то снова смогу ощутить жизнь.
***
Она, сидя на янтарном камешке, смотрела, как живут добрые люди. Славно ширился этот привыкший к тяготам труда народ. Люди сеяли хлеб, строгали ладьи, прорубались в дремучие чащи и когда кто-нибудь из них ложился в землю из-за когтей медведя-шатуна или вражеского копья, Земля ощущала, как её становилось больше. Там, где лежал милый её сердцу покойник, она чувствовала себя как дома. И очень скоро она простёрла свои крыла до далёких морей, чужих равнин, опасных степей и даже льдистого океана.
Деревья много раз успели сменить свой наряд, и Земля постепенно взрослела. У неё появились новые владения, где она милостиво поселила любимых сыновей, которые помнили и чтили её. По весне молодые люди прямо на полях зачинали детей, чтобы осенью можно было справить праздник плодородия. Волхвы зажигали магические огни, и не было выше чести, чем сеять хлеб или пасть защищая его всходы.
Но однажды пришли чужие люди. Это не был привычный набег диких степняков, после которого долго шли дожди. Нет, эти люди пришли не воевать. Они пришли с верой в распятого человека, и это сразу не понравилось Земле.
Поначалу они вели себя мирно и благодушно. Земля с удивлением слушала их рассказы об устройстве мира и даже находила там сведения о себе. Проповедники гласили о единственно верном Боге, но разве я - нечисть, спрашивала себя Земля? Почему нельзя верить в речку и небо? Чем деревянный чур хуже красной вязи в странных книгах чужестранцев? Почему обязательно нужно склонить голову перед далёкой истиной?
Вскоре чужаки начали распинать тех, кто отказался присягнуть новой вере. Отступников топили, резали, кололи, сжигали, а вместе с ними мучилась и Земля, заходившаяся кровавыми слезами. Но особенно больно было, когда множество сынов открестились от неё.
Это новое слово ей очень не понравилось.
Кто-то подчинялся миром, кого-то склонили войной, и вот Земля уже наблюдала, как по рекам плывут вчерашние идолы, а места, где им раньше поклонялись, выжигают огнём, либо строят на них каменные здания с крышами-луковицами. Земля слышала, как оттуда раздаются новые, незнакомые ей раньше слова.
Она вслушивалась в церковные гимны и никак не могла понять, почему злые языки заставляют людей отрицать радость земного существования? Да, ей тоже нравилось небо - такое недоступное, высокое и голубое, но, думала она, если оттуда прогнали старых богов, то там должен остаться лишь бездушный холод. А в её материнской утробе по-прежнему было тепло, и там нашлось бы место каждому.