В томительном ожидании я решил поинтересоваться у Сырка:

- Так что это за место?

- Чей-то заброшенный храм. Сектантов каких-то. Даже ванная для крещения или раскрещивания здесь есть. Мне его показал наш болотный утопленник. Мы с ним сюда эту печь и принесли. Давно дело было. Я тогда, помню, чай у тебя дома ещё пил. Как там Алёна поживает?

Я понял, что он говорит о своём погибшем друге. И о моей девушке. Захотелось перевести разговор в другое русло:

- Здесь нет формочек, куда мы будем отливать металл.

Сырок улыбнулся:

- А ты присмотрись получше.

Я огляделся, но кроме большой жаростойкой кружки, так ничего и не заметил. Зловеще изгибались рисунки на стенах, и я готов был поклясться, что дракон, пока мы не смотрели на него, перебежал поближе к ванной и уставился на нашего пленника. Когда в термическом окошке запенился металл, Сырок, не снимая огромных перчаток, похожих на мамины ухватки, спросил у Гольдберга:

- Товарищ банкир, а ты в Бога-то веруешь?

Исаак долго размышлял, прежде чем ответить, а потом, видимо решив, что судьба любит смелых, гордо сказал:

- Не верю.

С жаром открылась крышка плавильной печи.

- А во что тогда ты веришь?

Гольдберг завозился в ванне и невозмутимо заговорил:

- Хочешь, чтобы я сказал, что в деньги верю? Что деньги? Просто бумажка с водяными знаками. Не в деньги надо верить, а в руки, что их держат. Деньги - сила лишь тогда, когда в правильных руках. А дай их таким дуракам, как вы, то они вмиг обесценятся. А вот в моих они работают. Пашут. Думаешь, я кровопийца? Мои фирмы работу тысячам людей дают, а банки кредиты, чтобы они с голоду не подохли. Башню какую почти отгрохал, видали? Всему миру на зависть. А как плата мне всего-то и нужно, что рестораны, дома, машины. Это ведь мелочи по сравнению с тем, что я делаю. Делаю на СВОИ деньги.

Сырок, переливая раскалённый металл в ёмкость, где он должен был остывать, продолжил расспрос:

- А в золото веришь? В его силу.

Слышно было, как голос Гольдберга заискрил, точно сгоревшая розетка:

- Золото другой разговор, друг мой. Оно вечно. Люди-то с самой древности за него гибли. Скифы, греки, римляне, крестоносцы... все друг другу за него кишки выпускали. Сам Мефистофель пел: "Люди гибнут за металл". Вам не понять эту страшную притягательную силу.

Сырок с дымящейся болванкой в руках подошёл к ванне. Он держал её в щипцах, как будто в ней были заключены мощи святого. Радостно лопались угли и от того клацающие челюстями скелеты на стенах водили тенистые хороводы. Дракон давно ожил, обвил нас с Сырком костлявым высохшим хвостом, а крохотные люди в ужасе спрятались под нарисованным деревом.

- Ясно? - банкир съёжился на дне ванны, - Незачем, таким как вы, владеть золотом. Золото обеспечивает рынки, работу, прогресс, войны. Золото - это кровь финансовой системы. Её лейкоциты! Они защищают здоровье организма. Золото не нашей человеческой природы, а среднего неопределённого рода. Понимаете, вы?

Сырок спросил:

- Получается, дух в нём живёт?

По тому, как он это сказал, я понял, что правильного ответа на этот вопрос не существует.

- Какой дух! Нет ни бога, ни духа.

Сырок печально покачал головой:

- Дух живёт где хочет. Чаешь ли ты, Гольдберг, Воскресения мертвых и жизнь будущего века?

Нарисованные тела в ужасе закрыли лица руками. И угли, словно смолкшие аплодисменты, перестали лопаться. Связанный Гольдберг замер и было слышно, как в большой термической кружке с шумом остывает горячий жёлтый напиток.

- Вы же это несерьёзно, - начало медленно доходить до него, - вы же просто шутите? Пугаете? Вы же не варвары... вы не хотите... вас найдут... я заплачу... не надо!

Сырок, поведя щипцами, перекрестил ползающего в ванне банкира. Он извивался как змея и пытался закрыть беззащитное сизое брюшко. Я понял, что должен обязательно сказать:

- Во имя Отца, Сына и Святого духа.

Раскалённое золото окропило плоть Гольдберга. Он дико заорал, ещё не смея поверить в случившееся, но едкий металл уже разъедал мясо, кости и с удовольствием наполнял лёгкие, откуда всё ещё раздавался дикий, утробный человеческий вой. От жара кожа на лице банкира лопнула и свернулась чёрными пархатыми кудряшками. Лопнувшие глаза напоминали зажаренный на сковороде белок. Дурно пахло жареным человеческим мясом и палёной щетиной, а Сырок продолжал тонкой струйкой лить и лить металл, приговаривая, как помешанный:

- А то, что в катакомбах умертвили банкира - всеобщая радость, всеобщая гордость...

***

Брошенный камешек пробил водную гладь и пустил густые шелковые волны. Место, куда я приехал ночью после того памятного разговора с Алёной, оказывается, знал и Сырок. И теперь он с упорством тонущего раз за разом нырял в водоём, фыркая, как упавший в воду кот. Наконец Сырок поплыл к берегу размашистым кролем, который всегда выдаёт пловца-самоучку. Он стал выбираться на берег, и казалось, что впереди него, как перед Моисеем, расступаются воды.

С высокой фигуры, где в пояснице лежала вершина трапеции, заканчивающаяся широченными плечами, неохотно падала вода. Ей нравилось лежать на груди, похожей на блины от штанг, а если бы парень раскинул руки, то они были бы длинной в олимпийский гриф. И пресс не заплыл жиром, а вызывающе смотрел на меня такими выдающимися кубиками, из которых ребёнок легко мог построить замок. Было бы жаль расставаться с таким совершенным организмом.

- Что у тебя за татуировка на груди?

Я вижу над сердцем чёрный профиль усталого человека. Художник удивительно чётко передал ненависть к жизни, сквозящую в оплывших смуглых чертах и поредевшей гриве седых волос. Изо рта головы торчала схематичная трубочка, из которой шёл какой-то французский дымок.

- Кто? Да так, просто любимый писатель, - отмахнулся Сырок, - ты должен был уже догадаться. А плавать будешь?

Пожимаю плечами:

- Я уже здесь купался. И даже нырял так же, как ты.

- И? - в его голосе чуть больше заинтересованности, чем обычно.

- Что и? Ничего.

Он почему-то обрадовался, и его борода, раздутая от воды, радостно лоснится:

- Попробуй ещё. Положись на русский авось.

Если честно, то я не понимал, что он имеет в виду, но уже долгое время отвечал Сырку с пренебрежительной уверенностью. Наверное, он пребывал в иллюзии того, что мы с ним на одной волне. Хотя он плыл теми водами, на которые я давно смотрел как мертвец - через борт с уключиной.

- Почему бы и не покупаться? - сказал я равнодушно.

Светлые воды легко приняли чужака. Выше - холмы по плечи нахлобучили чёрно-голубой треух. Ниже - щиколотка, колено, пояс, неприличные брызги на животе. Я повёл плечами - птичий разлет рук и, как рыбёшка с чуть загорелой чешуей нырнул вперёд и вглубь.

Воды плотные и холодные, словно нырнул в застывший холодец. Его режут руки-ножницы. Здесь в тёмной у висков стихии, где ты не хозяин, а гость всего на полминуты, можно навсегда исчезнуть. Утлой, вытянутой лодчонкой я рассекал ночную зелень воды, что вдруг уронила вниз песчаное дно и достала вместо него чёрную, маракотову бездну. Кто спит в этой дышащей пузырьками глубине?

Давление хочет порвать перепонки, но я делаю ещё пару мощных гребков вниз, к холодному сиянию космоса. Сиянию? Я открыл глаза, и вместо мутной воды увидел расширяющийся и нарастающий снизу свет, к которому я летел, словно переживал клиническую смерть. Неожиданно донёсся звон колоколов, разрядивших мрак и внизу, на дне озера стали прорисовываться деревянные здания. Люди, завидев меня, приветливо махали мне руками. У них были чистые, ясные лица, отлитые из божьих заповедей. Настолько белые одежды могли быть только у тех, кто никогда в своей жизни не видел грязи и зла.

Я схватился рукой за резной конёк на крыше и, не веря своим глазам, рассматривал скрытое поселение. Воздух оставлял грудь, но я знал, что если сделаю ещё пару гребков, то, словно перевернувшись, окажусь на светлых улочках, а над головой будет покоиться вечное зелёное небо, и я уже никогда не вернусь назад. И так захотелось навеки оказаться в этом чудном городе, потерянной жемчужине русской жизни, что я уж было поддался вперёд. Привиделась вечная, не потревоженная жизнь, лишённая суеты. Я чувствовал себя как белый лист. Он был настолько чист, что упади на него слеза ребёнка, она бы показалась чёрной от копоти. Первым мне помахал рукой седой конюх, ведущий на подводные луга красавцев-коней. Белые, высокие и статные люди, звали меня к себе, что-то звонко кричали, но мне, уже почти задыхающемуся, казалось, что я слишком несовершенен, чтобы стать одним из них. Вдруг я, ведавший смерть, эгоизм и ревность, нарушу размеренный быт спасённых, и по всей их гладкой жизни пойдут уродливые круги, какие бывают от того, что в спокойное озеро вдруг упадёт брошенный кем-то камень.

Оттолкнувшись от козырька и сделав несколько мощных гребков, я вынырнул в центре озера, ветхозаветно, как грозный Левиафан, ломая и круша водную гладь. Над головой чёрное, донное небо, а на берегу застывший и как будто всё понявший Сырок. Когда я выбрался из воды, то он сразу же спросил:

- Видел?

Уши ещё заложены давлением:

- Да.

Сырок тянет:

- Надо же...

- Что?

- Правда, видел?

Я плюхаюсь на берег и отвечаю больше сам себе:

- Почему ты так решил?

- Ты не показывался на поверхности больше пяти минут.

- А ты не думал, что я мог просто утонуть?

- Такие как ты не тонут, - и я не понимаю, то ли это было оскорбление, то ли похвала, - говорят, открывается только тем, кто чист сердцем, кто не запачкан грехом, - Сырок помолчал, - значит, никогда не увижу этого славного русского места. А вот тебе повезло. Но почему тебе? Разве ты читал о Китеж-граде, ты вообще знал хоть что-нибудь о нём? Ты же не знаешь наших классиков... ничегошеньки не знаешь! Всё читал модные книжки, а в самую суть заглянуть не удосужился. И вот тебе, тебе! Открылось!? Как это понимать? Ну, как?

В его голосе читается ревность, смешанная со злобой. Сырок, пребывая в каком-то своём мире, где он лучший, никак не мог представить, что я сумею его обойти.

- А почему ты там не остался? Что ты там видел? А?

Его голос, обычно глухой и равнодушный, теперь жаден, как ростовщик, и хватает меня за совесть, будто я его давнишний кредитор. Но через несколько мгновений Сырок совладал с собой и немного горьковато произнёс:

- Знаешь ли, это всё от страха. Прости. Ведь и Иисус в Гефсиманском саду молил, чтобы Господь его не отправлял на заклание, тем более куда уж... Таким, как... - он помялся, точно хотел сказать нелюбимое им слово, но твёрдо закончил, - таким, как мы. Постоянно искал отмазку, чтобы отстрочить задуманное. То книжку не дочитал, то заболел, то соревнование через неделю. То с девушкой познакомился. Или вот, думал... малодушно подумал, что, знаешь.... Вот вдруг донырну сейчас и увижу, и не придётся ничего делать, переступать, боятся, гадить под себя... И будет славный конец... а оно, видишь, пошутило, тебе открылось, а...

Он снова как будто захлебнулся и пытался выплюнуть из себя какое-то слово, но махнул рукой и поплёлся к безлюдному костру.

Хотя совсем не холодно, холм напоминает сосок, вставший на груди равнины. Река рассекла её скулу и в ней мылись крупные звёзды. Мы садимся рядом с бугорком, который ещё в прошлый раз привлёк моё внимание. Я кладу в его изголовье кусочек хлеба, который собираюсь поджарить на огне.

- Ты как будто кого-то поминаешь, - снова недовольно говорит Сырок.

- Нашу с тобой дружбу?

- А мы разве дружили?

Я всё-таки должен сказать то, что, наконец, понял:

- Да, я думаю дружили. Знаешь, сильные чувства в жизни можно испытать лишь пару раз. Два-три, не больше. Потом как-то ко всему привыкаешь, скребёшь по дну и ничего не чувствуешь. Любовь, ужас, ревность, товарищество... вот я испытывал такие чувства, а значит дружба была. Ну, как у тебя с тем человеком, что утонул в болоте. Он ведь был твоим другом. Ты от него всему и научился, что мне повторяешь. Ведь так?

Сырок начинает злиться, потому что я явно его задел. Он пропускает мимо ушей мой пассаж об террористе-утопленнике:

- Какая же у нас с тобой дружба? Тем более любовь? С Алёнкой что ли? Ну уж нет, не согласен! Это классическая триангулярная конструкция - ты, ваш покорный слуга и Алёна. Нехитрый треугольник, где катеты и гипотенузы - это наши эпизодичные знакомые. Глупость одна, ссор.

- Хватит уже чушь нести, - невольно вторю я собеседнику.

- Вот это толково! Перестатизм должен победить.

- Всё равно безвременье уходит. Наступает что-то новое. Я пока не могу понять что, но идёт оттепель. Встаёт из могилы русский труп. Бегут живые соки весны.

Сырок неотрывно смотрит в костёр:

- Ты всегда был слишком сентиментальным. Поверь, ничего никогда в лучшую сторону не изменится. Спектакль обладает чудовищной силой и его не победить. Да даже никакого и сопротивления нет, лишь бесконечный трёп. И это не просто мысли очередного неудачника, а то, к чему на закате жизни пришёл сам Хайдеггер. В последнем интервью он сказал, что мир может спасти только Бог, а наша задача состоит лишь в том, чтобы приблизить его пришествие.

- И всё равно я считаю, что прав.

Он неровно улыбается:

- Наконец-то ты научился быть самостоятельным. И вообще отстань со своим говном, надоел. Обмазывайся сам революцией, соками весны, какой-то борьбой. Наплевать на это! Пусть горит синим пламенем! Что несёшь вообще? Совсем очумел.

- Нет, я - прав, - говорю я с уверенностью, - и мои заскоки тут совершенно ни при чём. Я понял кое-что очень важное. Вот это, - я запустил пальцы в траву, - просто почва. Но если добавить туда крови, - и я достал нож, - то почва становится родной землёй.

Резать себя куда труднее, чем другого человека. Я сжал кровоточащую ладонь в кулак и выдавил оттуда несколько тёмных капель. В отблесках костра они упали на бугор, и я торжественно сказал: