- Это не имеет значения.

- Как это не имеет!!?

- Ты относишься слишком серьёзно к тому, что выеденного яйца не стоит. И не замечаешь того, на что действительно нужно обратить внимание.

Наверное, подумалось мне, он просто не хочет осознавать существенный прокол, который допустил по собственному добродушию и небрежности. Это был крах, и мы его потерпели.

- Нам теперь нельзя его выпускать, а придётся убить.

- Чёй-то?

- Ты что, прикидываешься? Помнишь, как у Конкутелли. Он взвыл, когда его напарники горячей пиццей пленника кормили. То есть полиция бы потом смекнула, что узника держали где-то рядом с пиццерией. А тут - он наши лица видел. Это же катастрофа!

Парень миролюбиво положил руку мне на плечо и сказал:

- Но мы ведь не итальянцы. Мы русские.

- И как нам это поможет?

- Положись на авось. Может авось, авось может? Помнишь?

- Ты дурак, - шепчу я.

- Конечно!

Вечером в выпуске местных новостей снова рассказывали о нападении на банкира. Один из тяжелораненых охранников скончался в больнице, и Сырок безжалостно сказал:

- Нечего было чужое добро защищать. По-другому только в сказках бывает. Представляешь подохнуть из-за богатства господина Гольдберга? Неудачники. Ты бы так хотел жизнь закончить? Вообще что может быть гаже профессии охранника, даже и представить себе не могу. Помер Никодим, ну и хрен с ним. Поговорка такая.

Я запоздало возвражаю:

- Вообще-то пол-России охранниками работает.

Но Сырок уже млеет от фразочки: "Казну грабяху, а людей побиваху", и смеётся, как будто ничего и не произошло, а голубой диктор меж тем продолжает:

- Похищение было хорошо спланировано. По оперативным данным преступники, вероятно, даже использовали фальшивые бороды.

Сырок подёргал себя за растительность на лице:

- Говорят, борода-то не настоящая!

Ему явно весело и он хочет поговорить:

- Вспомнил, что однажды ты начал читать стихотворение про девочку, певшую в церковном хоре. Зачем тебе эта блоковская сентиментальность, если у Александра Александровича есть величественные Скифы?

- Так ведь на образ девочки его вдохновила сама Мария Добролюбова. Он не понимает или делает вид, что не понимает:

- И? Что? Кто это такая?

Я удивляюсь:

- Ты что никогда не слышал про Марию Добролюбову?

- Нет, а что - должен был? - и это звучит чуть более раздражённо, чем обычно, - Добролюбова знаю, наш замечательный классик, который бросил опий и литературный бомонд, да ушёл в сектантскую жуть...

Я нечётко, но с всё возрастающей уверенностью рассказываю Сырку про лучшую похвалу Варлама Шаламова. Про сестру писателя Добролюбова, которую уважало всё русское общество. Если бы не её гибель, то революция могла бы пойти совершенно иным путём, писал Блок. А погибла Добролюбова в эсеровском терроре, куда решила направить свою идеалистическую поступь. Но, вместо того, чтобы выполнить приговор партии, она, под взглядом того, кого должна была убить, вдруг что-то осознала, достала пистолет и выстрелила не в жертву, а себе в рот.

- Вот поэтому мне нравится стихотворение о поющей в церковном хоре девочке.

Сырок слушал неуверенно, молча, под конец слегка насупился, погрузив взгляд в бороду. Я ждал, что он похвалит меня, скажет, что наконец-то я заинтересовался чем-то стоящим и полезным, но вместо этого он строго спросил:

- Ты ничего не путаешь?

- Нет.

- Странно, никогда не слышал об этом. Где ты это вычитал, может ложь?

- Ты чего? Это правда.

- Ну ладушки-оладушки тогда.

Мне не понравилась его реакция, будто он отказывал мне в праве разбираться в чём-то лучше, чем он сам. Когда я сказал, что люблю рок, Сырок крайне резко высказывался о любимом мной музыке, как об ещё одной грани деградации человеческого вкуса. Чтобы как-то снять образовавшееся напряжение я спросил:

- К слову, а криминал... как?

- Да никак. Я им почти всё золото от предыдущего дела отдал за то, чтобы они в этом мероприятии поучаствовали.

- И они согласились?

- Как видишь. Они специализируются на таких ограблениях. Ювелирки, почты, бутики. Смелые ребята, в общем-то. Но золото имеет над людьми страшную власть, поэтому они согласились и на это рискованное предложение.

- Разве их не поймают?

- Конечно поймают, а как без этого? Всех рано или поздно ловят.

- А нас не заметут?

Сырок явно кого-то цитирует по памяти:

- Пусть все эти мудаки обосрутся! На доброе здоровье!

- И...?

- Плевать! Бандосов поймают, прихлопнут на месте! Раз и квас! Это как пить дать. Поговорка такая.

Зубы непроизвольно заклацали, а в желудке образовалась льдина:

- Так они ведь тебя опознают и нам крышка.

Сырок многозначительно поднял палец вверх и нравоучительно сказал:

- Вот, теперь ты понимаешь, почему можно было без особых потерь для репутации светить перед Гольдбергом лицом.

Из его трубочки ползёт дым, который туманит сознание. Сырок, чувствуя мою небольшую растерянность, снова на коне.

- Так что мы будем делать с ростовщиком?

- А что хочешь?

И тут я понял, что, в общем-то, ничего не хочу. Все эти приключения были довольны милы, пока не грозили полностью перечеркнуть мою жизнь. Мне словно снова было восемнадцать лет, когда я считал всех тех, кто не умер и не сел на пожизненное бесхребетной сволочью. Я на мгновение осознал, что нахожусь в чужом для меня месте и занимаюсь чужими вещами, но тут из комнаты раздался мерзкий голос Гольдберга:

- В туалет хочу! И дайте мне уже что-нибудь кроме этого проклятого риса. Он как кутья на вкус!

Я упрямо говорю:

- Надо с ним кончать.

Его тихий глухой смешок имеет надо мной абсолютную власть:

- А как же деньги, выкуп?

- Мне кажется... нет, не кажется, а я теперь точно знаю, что это и не было изначальной целью.

Сырок задумчиво кивает:

- Вот, теперь ты наконец-то обратил внимание на самое главное.

***

Руки сжимали баранку, словно женскую грудь. Дорога била по колесам и когда фургон подскакивал становилось слышно, как сзади стонет Гольдберг. Мы подержали его на квартире ещё с недельку, пока вокруг похищения не улеглась шумиха.

- Куда мы его везём?

Сырок вертит в руках какую-то книжку.

- Куда глаза глядят, - бородач между делом говорит, куда мне поворачивать, - а глядят они...

- Ну!? КУДА?

- К чёрту на рога!

Гольдберг завозился под тряпками ещё сильнее и завыл как раненый волчок. Сырок пытается на ходу читать книжку, обложка которой сделана из краешка ночи.

- Ты постоянно за землю трёшь, а вот посмотри, что тут написано: "Земля мертва, - втемяшивал мне он. - Мы все только черви на ее поганом распухшем трупе и знай себе жрем ее потроха, а усваиваем лишь трупный яд. Ничего не поделаешь. Мы от рождения - сплошное гнилье, и все тут".

Он захлопнул томик и победно провозгласил:

- А, каково? Мы все трупы! А те, кто там внизу - трупы с червями, и как это можно любить? Нет, надо чтобы После, - он произносит это слово с большой буквы, - от тебя ничего не осталось. Только так!

Сырок явно возбужден, и я пытаюсь его успокоить:

- Слушай, это дело серьёзное. Давай без твоих привычных шуточек?

- Ладушки-оладушки. Отвезём его в каменоломню заброшенную. Выродка в выработку! Вниз, в самое пекло, к самому чёрному чёрту!

- А ты там уже был?

- Был, ещё как был!

Его борода радостно задёргалась, а дорога расчесала спину до громадных бетонных плит, какими обычно выкладывают аэродромы в глубинке. Леса стали гуще, словно подвели ветки зелёной тушью, и мы запылили по грунтовке.

- Тут могут быть всякие сталкеры, древолазы или кто там... В общем те, кто подземелья исследуют. Они могут выйти на шум двигателя и что тогда?

- Резонно, - кивнул Сырок, - давай подождём.

Это была тёмная штольня, уходившая вглубь распахнутым дьявольским зёвом. Сухие балки-зубья не давали горке захлопнуть известняковую пасть. Сырок, оглядываясь, потоптался около входа, а потом вернулся к машине:

- Вытаскивай.

Гольдберг повалился на землю, как мешок с калом. Это было даже не метафорой, а его изначальной экзистенциональной сущностью. Когда я сказал это Сырку, тот не улыбнулся и почти приказал:

- Сымай с говноеда мешок.

Я сдёрнул мешок с головы банкира и вытащил кляп, обмотанный вокруг его челюсти. Исаак запаршивел. Без постоянного ухода эти молодые старики быстро приходят в негодность, как испорченный автомат. Вонючие слюни запеклись у Гольдберга на порванных губах. Они вспухли ещё больше, как будто он втайне от нас с кем-то целовался. Проморгав глаза, забитые золотым гноем, он панически, как крыска, стал оглядываться и наконец, прошипел:

- Что, наконец-то решили записать свои требования? Позвольте осведомиться, во сколько вы оценили мою жизнь? Надеюсь, не в семь сорок?

Он ехидно, как будто осознавая своё превосходство, засмеялся, и на меня пахнуло гнилью, как будто внутри Гольдберг был ещё гаже, чем снаружи.

- Шагай, - я толкнул его в штольню, - там разберёмся.

Сырок нагрузил рюкзак оставшимися у него золотыми слитками, протянул мне один из двух налобных фонариков и я, держа на привязи столь дорогого банкира, засеменил за товарищем. Тот шёл уверенно, как будто это были не опустошённые выработки, а залитый солнцем бульвар, по которому, к тому же, стелилась нить Ариадны.

- Как я полагаю, - невозмутимо говорил Гольдберг, - вы надеетесь, что по этим декорациям никто не определит, где я нахожусь? Тогда логичней было бы снимать меня на фоне ковра. А то ведь органы поймут, что я нахожусь в каком-то подземелье, скорей всего в бывших карьерных выработках. Чтобы вас поймать им останется только усилить патрули около таких мест. Что на это скажете, господа?

И по тому, как луч света всё чаще вырывал со стен каббалистические узоры, потому, как замирал, съеденный невидимым пещерным монстром всякий внешний звук, как воздух становился каменным и холодным, словно мы спускались на дно колодца, мне всё больше становилось понятным, что Гольдберг ошибается.

- Или вы хотите держать меня здесь? - хмыкнул еврей, - Это тоже неразумно. Вам придётся кого-то оставлять рядом со мной, носить пищу, воду, а на машину, ездящую в такую глушь, рано или поздно обратят внимание. Да и спрятаться в этом лабиринте мне куда как проще, чем в четырёх стенах вашей квартиры.

По свежему колебанию воздуха я понял, что мы вошли в какое-то помещение. Сырок остановился, с наслаждением сбросил тяжеленный рюкзак, и чуть погодя зажёг огонь. Кем-то припасённые дровишки сразу вспыхнули и дым, сладко потягиваясь, устремился в отдушину. Радостное пламя осветило стены небольшой залы, похожей на круглую монашескую келью.

- Что это за место, - слегка испуганно сказал пленник, - вы что, сектанты?

Справа на распухших ножках стояла чугунная ванна, под которой виднелись трещины в породе, куда сливалась грязная вода. Был ещё ветхий топчан, рядом с которым под пыльной хламидой стояло что-то огромное. Щербатые стены, выхваченные пламенем, ужасали. Они были татуированы страшными рисунками, к которым наверняка приложил руку сам Иоанн Богослов. Особенно меня поразил огромный дракон, нарисованный углём и, как мне хотелось верить, охрой. Он раздувал над нами чёрные костлявые лёгкие, бежал по камню высунутым змеиным языком, и от искр костра, казалось, что он вот-вот дыхнет пламенем и спалит всех нас. Он пытался покуситься на мировое древо, под сенью которого укрылись напуганные люди телесного цвета.

- Раздевайся дружочек и полезай в ванную, - приказал Сырок и в отблесках костра он показался мне безумным, - полежи там до поры до времени.

- Крестить меня будете? - Исаак хрипло, успокаивая сам себя, засмеялся, - так я ведь и так крещённый, даром что Гольдберг!

- Сади говноеда в ванну! И ноги свяжи, чтобы встать не смог.

Я выпал из оцепенения и уложил банкира в ванную. Тело у него было белёсое, как у выползшей на сушу рыбины. Когда я пеленал его ноги, то дракон, обвивавший келью, по-змеиному бесшумно спустился вниз, и я уже почти чувствовал его зловонное дыхание на своём затылке.

- Мы как первые христиане, - осторожно я сказал Сырку, который скармливал костру дрова из поленницы, - зачем тебе такое пламя?

Он ничего не ответил, и я отодвинулся подальше от безумца и жара. Нарисованные на стенах скелеты с таким звуком заплясали бешеную сицилийскую тарантеллу, будто мы все скоро должны были умереть. Из ванны вдруг донёсся глухой резонирующий звук. Я не сразу сообразил, что это кашляя и харкаясь, смеялся Гольдберг. Звук доносился издалека, словно еврей уже горел в аду и прислал нам оттуда говорящую открытку.

- Я понял! Понял! Вы, дураки, решили здесь... хаха-гыргы, - банкир захлебнулся в слюнях, - здесь... переплавить золото, которое вы и украли. На костре! Золото! Думали, что его как свинец можно на костре изжарить! Идиоты!

Мне подумалось, что этот пройдоха абсолютно прав, а мы с Сырком сели в лужу, ведь зачем ещё он раздувал огонь, кроме того, чтобы плавить на нём металл? Но тот, наконец-то, отодвинулся от костра и удовлетворённо сказал:

- Вот теперь атмосфера что надо.

После чего он подошёл к чему-то огромному, накрытому рванью и с усилием вытащил на свет плавильную печь. И контраст, который она создавала на фоне капища, совсем выбил меня из колеи. Это было нелепо, странно и напоминало археомодерн. Как эта штука вообще оказалась здесь? Она совершенно не соответствовала обстановке.

- Кое-как её когда-то сюда принёс, - сказал Сырок задумчиво, а потом обратился ко мне, - помоги с газовым баллоном, чего встал?

Мы с грехом пополам сумели разобраться в работе плавильной печи и вскоре забросили в её желудок десяток заорлённых слитков с омерзительным государственным клеймом. Точно это был отпечаток свиного копытца, который принадлежал Сатане. Гольдберг больше не смеялся, а обиженно сопел из ванной. Он лишь пожаловался, что ему припекает от костра, но тот часа через полтора окончательно прогорел до лисьих рубинов, рыжих настолько, что у них наверняка не было души.