- Нет... ты хочешь сказать, что и дочка его... того... - я не могу найти подходящих слов, - и она....?

- Ты всегда был слишком сентиментальным.

Говорю с совершенно реальным чувством:

- Ты мерзкий человек.

- Ну ты с козырей зашёл! - ржёт варвар, - Тогда почему ты бегаешь за этим мерзким человеком, как собачка? Почему смотришь ему в рот и рассказываешь своим дружочкам те телеги, которые он толкает тебе? Кто-то тебя заставляет что ли?

- Неужели ты никого не любишь и не ценишь?

- А ты можешь назвать хоть кого-нибудь достойного любви и уважения?

Имена вертятся на языке, но они произвели бы впечатление на любого другого человека, но не на Сырка и я слишком долго молчу, что принимается за поражение.

- То-то и оно, - продолжает бородач, - нет таких. А те, кто есть, они либо убиты, либо в тюрьме и им на чужое уважение, а тем более - любовь, вообще чихать. Да и кого уважать? За что любить людей, которые не мыслят утопией? За что тебя уважать, если ты не живёшь своей мечтой? Кругом одни приживалы. Ты разве уважаешь приживал?

- Нет.

Сырок поучительно поднимает палец и говорит:

- То-то и оно. А так - Андрея Белого люблю и ценю. Гений, не то, что ты.

После чего он собрался уходить, незаинтересованный в моей дальнейшей участи, но напоследок оборачивается:

- Да, кстати, выпей как можно больше воды, да угольных таблеток. Чао-какао.

Я беспомощно оглядываю окрестности, но вижу лишь ржавые двери гаражей и пыльные лопухи, кивающие мне головой. На свете не будет ничего глупее, если я сейчас брошусь к дому Луки и расскажу ему о медленном яде, который убьёт его и Лизу. Тогда хозяин немедленно схватит нож и убьёт меня. Я даже не перейду от к протесту к сопротивлению, как заповедовала Ульрика Майнхоф. И я не спешу обратно вовсе не потому, что боюсь Сырка, а потому что мне стыдно оказаться в столь нелепой ситуации. Преодолевая отвращение и крики совести, я нехотя засовываю два пальца в рот. Из меня льётся тёплый липкий поток.

- Так и думал, - раздаётся сзади, когда я закончил опорожняться, - ты даже собственного мнения не имеешь.

Это Сырок. Переплетённые на груди руки напоминают якорь. Широко расставленные ноги говорят о том, что он не собирается отступать. Парень по-настоящему строг, как отец перед нашкодившим сыном.

- Что? - не понимаю я.

Он говорит медленно и с расстановкой:

- Да не было ведь никакого яда. Не было бледных поганок. Неужто ты подумал, что твой знакомый может вот так вот взять и убить хорошего человека, а тем более его дочь?

- Но ведь ты сам говорил, что Лука продался, что... не осталось нормальных организаций, что всё это иллюзия, бред...

Сырок качает головой:

- Ты снова ничего не понял. Есть нормальные организации и нормальные люди. Партии, лидеры, поступки. Философы, ораторы, публицисты. Вообще есть много отличных людей. И Лука - один из них. Просто ты, - и он ткнул пальцем в меня, - общаешься с плохим человеком.

- С тобой что ли?

- А с кем же ещё!? Может, ты лучше уйдёшь? Попробуешь найти то, что тебе реально по душе? Национализм там, демократия! Вот это вот всё. А то тут грибы, русское бессознательное, сектанты и скопчество... от такого набора лицо приличного человека морщится! Только и остаётся, что умереть. Ты ведь не об этом мечтаешь, правда?

Это и правда была не моя мечта. И не моя жизнь. Я почувствовал себя подростком, попавшим под влияние людей, которые уже сели на пожизненное и которым было мучительно больно за то, что они зачем-то просрали свою жизнь.

- У тебя не осталось своей воли. Ты даже готов был смириться со смертью этой маленькой девочки! И после этого ты ещё что-то рассуждаешь о благородстве и мерзости? После этого ты вообще смеешь о чём-то думать и называть себя человеком!? И знаешь ещё что?

- Ну... давай, добивай!

- Сказать, почему ты так против Фрейда? Почему ты по-настоящему его ненавидишь? Помнишь? Дело ведь не в каком-то там сексе. Просто ты кое-кого воспринимаешь как отца. У тебя натуральный Эдипов комплекс.

Он раздавил меня, как неловкий натуралист букашку. Я трепыхаюсь на булавке его интеллекта и даже не хочу оправдываться. Сырок прав во всём и навсегда без всякого пари. Нет желания сопротивляться чудовищной колдовской силе, что застыла в его холодных глазах.

- Удачи тебе, - теперь он уходит по-настоящему, - если у тебя есть чувство гордости, то мы больше никогда не увидимся.

Со всей ясностью я понял, что человек, превозносящий силу, рано или поздно начинает поклоняться раболепию. Но если я действительно воспринимаю Сырка, если уж не как отца, то как старшего брата, завидую ему и хочу его преодолеть, то кого же я тогда хочу полюбить?

Ответ был очевиден.

***

Она отравилась.

С каждым днём в Землю вливалось всё больше отработанного яда, и выбиралось слишком много полезных ископаемых. Земля исхудала, тело её ослабло и уже не могло держать на себе выросшую людскую ораву: тут и там уходили под землю целые посёлки.

Люди, забыв про неё, продолжали уничтожать леса и загоняли реки в водопроводные стоила. Они делали это не ради собственного пропитания, как раньше, а ради прибыли, из-за которой Земля чахла и постепенно умирала.

Тяжесть городов всё больше давила на грудь, и Земле стало тяжело дышать. Каждый вздох давался с трудом, через силу, а иногда она заходилась в удушливом кашле, и тогда рушились угольные шахты, складывались домики и горы качали седыми головами.

И особенно неприятным было то, что после очередного приступа болезни, её, Землю, обвиняли во всех грехах - она слышала проклятия покалеченных, предсмертную агонию, плач родственников на могилах. Она не могла помочь страждущим. Её вынужденной дрожью, выдавая оную за злую волю, пугали людей в кинотеатрах. Комиксы, книги, телепередачи запугивали население рассказами о страшных катастрофах.

Всё больше в утробу Земли ложились не здоровые и сильные люди, павшие в боях, а абортированные младенцы и дряхлые старики. Самоубийцы, наркоманы, алкоголики день за днём маршировали в объятия к плачущей Земле. Скорченные, усталые, дряблые, не умеющие и не хотящие умирать люди. Внутри неё уже почти не было места, так много мертвецов ей пришлось принять, и даже постоянно дымящие трубы крематориев не облегчали ей задачу, а лишь забивали глотку грязным вонючим дымком.

В людях скопилось слишком много заразы. Земля не могла усвоить фарфоровые зубы, силикон, пластиковые конечности. Казалось, что она питается модным фаст-фудом. Человек химизировался настолько, что мог не бояться гниения. В желудке Земли, как в барабане стиральной машины, вращалось целлофановое покрывало, которое она никак не могла выстирать. И даже когда распалось огромное государство, связывающее одну шестую часть суши, Земля не проявила к этому большого интереса. Она как никто другой знала, что люди устали и не будут воевать за его сохранение. Не будет защищать его и она, слишком уставшая и разочаровавшаяся во всём старуха.

Зато люди присосались к ней шлангами и, сладко чмокая, пили вкусную кровь. В ней были их предки, и Земля с ужасом увидела, что её любимые дети стали каннибалами. На обломках красной империи выросло не менее страшное государство-людоед. Оно питалось собственной историей, гоня её по трубам на все стороны света. Отчаяние овладевало Землёй, и она больше не верила, что хоть кто-нибудь может её по-прежнему крепко и искренне любить.

***

На моих заскорузлых руках перчатки, хотя я вовсе не собрался на бал. Я сижу во взятой напрокат машине, и она тоже не похожа на царскую карету. Это обычный пацанский таз, в котором моются в бане. Я вижу, как в лунном свете по капоту машины, словно в парилке хлещут тёмные берёзовые веники. Я не решаюсь опустить воротник и снять кепку, и продолжаю одурело следить за рестораном.

Он должен вот-вот появиться с кучей охранников, чтобы сесть в дорогую машину. Если что-то пойдёт не так, то сядем мы, и вовсе не в автомобиль.

Наконец, швейцар услужливо распахнул стеклянные двери и как засвеченная фотография вспыхнули мощные фигуры охранников. Их двое. Столько же сидит в машине сопровождения. Тот, кого они охраняют, совсем не похож на них.

У Исаака Гольдберга голова подстрижена, как английский газон. Он напоминает карлика Альбериха - невысок, сгорблен, словно трясётся над невидимым златом, а вздёрнутые скулы напоминают рыбьи плавники. Тогда как его охранники, будто в насмешку, настоящие скандинавские асы.

Навстречу им неожиданно вышел человек, скрывающий лицо за воротником и чёрными очками. В его мощной фигуре я сразу узнал Сырка. Охранники прикрыли смеющегося банкира так, чтобы он оказался за их могучими спинами.

Фигура миролюбиво вытащила руки из карманов куртки, показывая, что в них ничего нет. Телохранителей это не успокоило, и один амбал, чувствуя неладное, даже положил руку на кобуру.

Поэтому когда позади них раздалась серия выстрелов, то мужчины инстинктивно рухнули на асфальт, прикрывая телами ничего ещё не понявшего банкира. Какие-то тёмные фигуры, вылетевшие на парковку с другой стороны, бешено палили в воздух. Они подскочили к машине сопровождения, и я с внутренним содроганием увидел, как несколько дымных вспышек озарили её салон.

Отступать уже некуда.

Сырок, не теряя времени, подскочил к бойцам, лежащим на Гольдберге, и нанёс им по голове несколько ударов молотком. Они, потеряв сознание, по-прежнему сжимая в руках пистолеты, придавили Гольдберга. Я уже вдавил педаль газа и оказался рядом с другом. Тот, кое-как вытянув на свет безжизненного банкира, макушка которого тоже распухла от богатырского удара, закинул его в тачку. Сзади налётчики сделали несколько выстрелов по дверям ресторана, чтобы оттуда не выскочили охранники заведения.

Не говоря ни слова, я помчался прочь.

По дороге Сырок спешно переоделся. Он стянул с себя кожаную куртку, где мы загодя вырезали целый карман и распороли подкладку, чтобы там поместился молоток для укладки тротуарной плитки. Сырок сказал, что этому его научили бандиты, которые отвлекали внимание охраны. Достаточно разок ударить тяжелым резиновым навершием по голове, чтобы вырубить жертву. Но на всякий случай у него был и револьвер.

Через десять минут езды в одном из тёмных дворов мы переменили машину. Перетащив Гольдберга в салон заранее заготовленной тачки, прежде чем чиркнуть спичкой, я быстро окатил бензином пацанскую рухлядь, куда мы скинули одежду, перчатки, молоток и прочее разбойничье снаряжение. Туда же на всякий случай отправились часы банкира, бумажник и все его вещи - там могли быть спрятаны датчики слежения.

Я ожидал увидеть мчащиеся кареты скорой помощи, пожарную, усиленные патрули, что угодно, но в городе как будто ничего не изменилось, и мы благополучно доехали до убежища. Сырок снял его месяц назад, и я в очередной раз подивился его стратегическому таланту. Проверив пустой подъезд, мы благополучно закинули банкира в квартиру на первом этаже, и Сырок наконец-то сказал:

- Отвези и эту машину куда-нибудь от греха подальше. И брось её, причём не закрывай. Пусть угонят, больше мороки полицаям.

Я вернулся на квартиру через два дня, убедившись, что на меня не вывесили никаких ориентировок. Машину я оставил на пролетарской окраине, где человека могли убить даже из-за ста рублей, поэтому судьба авто меня больше не волновала.

Сырок невозмутимо открыл мне дверь. На нём не было маски, а значит лицо можно было не скрывать, и я доверчиво прошёл в комнату. Как только я переступил порог, то бородач торжественно указал на пленника и произнёс:

- Гляди какого семитского барина мы поймали!

На меня жадно уставился Гольдберг. Я попытался было закрыть лицо руками, как кенгуру отпрыгнул назад, но Сырок добродушно сказал:

- Что ты как девушка? А мы тут с Гольдбергом забились, что если он выиграет, то отпущу его.

Банкир съязвил:

- И второй тоже бородатый. Отлично! Народовольцы что ли?

Сырок отвешивает ему легкую оплеуху по загривку:

- Не богохульствуй, ирод!Режь наши головы, не тронь наши бороды.Старообрядческая поговорка, слыхал?

Делец опух, и его лицо налилось кровью, словно он хотел превратиться в красную рыбу. У него оказалась въедливая, как кислота фигурка, и он просто излучал зло, которое виделось мне в его загнутых костлявых пальцах, носе, напоминающим соплю индюка. Даже в глазах, чей цвет нельзя было определить, плескалось абсолютное зло. Каждый ход на шахматной доске он сопровождал замечанием:

- Скоро вы тоже будете видеть небо в клеточку.

Голос у него скрипучий, как петли давно банковского хранилища. Мне захотелось двинуть ногой в его фарфоровую пасть, точно он пустил на искусственные зубы заложенный какой-нибудь старушкой сервиз, но, не встретив отпора, Гольдберг продолжил:

- Ну и когда вы потребуете за меня выкуп? Я уже устал жрать ваш гадкий рис.

Мы заранее затарились едой на несколько недель, чтобы без лишней надобности не выходить из квартиры. В ней не было телефона и почти не было соседей, но зато за плотными шторами стучали зубами решётки на окнах. Сырок передвинул к вражескому королю пешку:

- Ты бы, дружок, лучше побеспокоился о том, почему мы с товарищем не прячем от Вас лиц.

Гольдберг отпрянул от доски и подозрительно уставился на нас:

- Может быть, вы просто дураки?

Сырок почесал бороду и, передвинув вторую пешку, невозмутимо ответил:

- Ну ты с козырей зашёл! Очень может быть, но Вам, господин Гольдберг, шах и мат.

Эта постоянная пересменка "ты" и "Вы" несколько успокоила меня. Наверняка у Сырка был какой-то тайный план. Поэтому, приковав банкира к батарее, и дав ему плошку с рисом, я отвёл товарища в ванную и спросил:

- А тебе не кажется, что засветить наши лица было ошибкой?

Он пустил в вентиляционную решётку клуб дыма: