- Да чего-то ты, неудобно...

Сырок улыбается:

- Дают - бери, бьют - беги.

Но ведь это мы сейчас убежим, а Алёша останется и будет бит. А пока он глуповато принимает ворох купюр, которые совершенно не идут к его светлым кудрям. Он похож на того самого Иванушку-Дурачка, нашедшего клад и не знающего, что с ним делать.

- И как-то... ребят, спасибо. Как-то всё неожиданно случилось. Я даже думаю, что до сих пор сплю. Я же всегда мечтал тех гадов наказать за всё, что они делают. Они ведь как будто феодалы... как будто крепостное право вернули. А мы не люди, а их скот, который им служить должен. И... и....

Сырок покровительственно говорит:

- Помни, Алёша, с четырёх-пяти метров.

На сей раз мы без опаски перемахнули мостик, и поднятая от колёс пыль взвилась мошкарой, отчего закат потемнел, как будто на землю наслали казни египетские. Алёша, глупо сжимая пистолет, молча смотрел нам в след. Ветер ласково ставил запятые его волос в свою нотную грамоту.

Мне было очень стыдно смотреть в зеркальце, а Сырок насвистывал под нос привычную песенку. Не хотелось верить, что ему было наплевать на Алексея, но, похоже, это было так. Из истории, куда влип деревенский парень, можно было выпутаться только резким ударом по гордиеву узлу. И он предоставил ему эту возможность. Мне было не жаль волшебный револьвер, к которому я так привык. Я понял, что оружие должно находиться у того, кому оно нужней. Я не стал им пользоваться в битве на речке, и артефакт проявил свой крутой нрав.

Надеюсь, новому владельцу он всё-таки не пригодится.

А через несколько дней по региональным новостям я случайно услышал о том, что один из местных деревенских жителей расстрелял руководителя агрохолдинга, а затем повесился на печной трубе. От ранений скончался перспективный бизнесмен Тугаринов. Даже показывали плачущую вдову и двух упитанных детишек. Они сидели на кожаном диване и были похожи на бройлеров.

По погибшему в райцентре должна была пройти торжественная панихида.

***

Ярмарка бьёт цветастым платком по глазам и снова запрыгивает в хоровод, где взметаются пышные юбки. На сцене пожилой ансамбль исполняет новодельные песни, которые с успехом выдает за старинное народное творчество.

- Лучше бы спели "Летела утка", - кричу я Сырку, - одна из наших древних песен.

- Тогда бы здесь все покончили с собой!

Сырок необычайно весел. Видно, что ему доставляют радость народные гуляния. Он ещё с утра продал торговцам мёд с пасеки, и теперь от души куражился. Сырок даже подошёл к лоткам, где сутолока и смех - это огромный батюшка в чёрной сутане даёт всем желающим попробовать сыр с собственного подворья. Бородач придирчиво дегустирует лакомство и довольно кивает, а потом переходит к другой палатке, где без разговоров покупает куль сушённых белых грибов. Приятно смотреть, как этот странный человек хлопает в ладоши, подпевает исполнителям, неглубоко кланяется всякой женщине, обратившей на него внимание, и вообще делает вид, что упился медовухой. Он с явной неохотой покидает праздник, раскинувшийся на одной из окраинных площадей, и, чтобы скоротать путь-дорогу, я замечаю:

- Здорово, остались ещё традиции в народе.

Сырок качает бородатой головой, прячет грибы за пазуху и говорит:

- Вся это пузато-самоварная Русь с балалайкой, хохломой и матрёшкой - это и не Русь вовсе, а так - Рассеюшка. Слышишь, как звучит? Расс-еюш-ка! Как будто о блаженном, о юродивом говорят. Будто об отсталом, глупеньком сыночке. Хочется погладить его по голове, дать петушка на палочке, а потом сесть на завалинку, привалиться к замшелой стене и, пока соседи не видят, заплакать. А Рассеюшка леденец уронил, поднял и лижет, не видит даже, что на него грязь налипла. Потому и понимаешь, отчего щемит так на сердце, отчего чудит сынок, ведь ничего путного из него не вырастет, что вечно останется он ребёнком, и будет у него лишь горе да мучение. Что в нём огненного да калёного? Нет, одно слово - Рассеюшка.

Мы шли через гаражи к многоэтажкам, насупившим брови. По пути Сырок и не собирался останавливаться:

- А знаешь, кто отец Рассеюшки? Да весь народ, который вот только что плясал. Нравится ему винные пары и окурки, цыганщина с медведем, бублики, сарафаны.... Но ведь это не имеет никакого отношения к исконному, нашему, русскому! Это экзотика, которую экспортируют иностранцам, также как они экспортируют нам баварские сосиски или английскую королевну.

- А что же тогда Русь настоящая?

- Ничего не знаю о Руси настоящей. Но вот, что знаю точно, так это то, что матрёшку начали строгать пленные русские моряки, что тот же кокошник мы отжали у финно-угров, а балалайку нагло умыкнули у степняков. И сделали всё правильно. Отжимать - это прекрасно. И слово потрясающее. Отжимать нужно всё что нравится. Особенно в культуре. Но эта самоварно-бубличная Русь очень напоминает культуру туземцев. У них, знаешь ли, тоже были красивые маски, большие там-тамы и засахаренные головы. Но такие вещи интересны только на уровне экзотики. На уровне - потыкать пальцем, подудеть-посвистеть, сфотографироваться, а потом рассказать друзьям о том, как там устроена перделка у аборигенов. Но ведь это всё безделица. Чепуха. А что по-настоящему интересно в русском мире - это вот наша апокалиптическая тяга к безумию, к помешательству, к хаосу. Желание слушать шёпот звёзд и гул земли. Темнота. Бунт. Разбой. Чернота, прущая из пшеничных недр. Вечные поиски справедливости и правды. Истовые радения и доведение себя до крайности во всем: в любви, в жизни и в смерти. Но кто этим интересуется? Да почти никто, кроме вот нас с тобой.

Он молчит, а потом почти с мольбой спрашивает:

- Ты ведь... не из таких? Надеюсь, тебе не нужны честные выборы и парламент? Ты не мечтаешь о среднем классе, о ссучившихся шести сотках, о платных хайвэях? Надеюсь тебе нужно кое-что другое.

Пожимаю плечами:

- Вроде бы мы с тобой через столько всего прошли, что такой вопрос у тебя просто не должен возникнуть.

Прежде чем позвонить в домофон Сырок сказал:

- В этом никогда нельзя быть уверенным до конца.

Лука с радостью открыл дверь и впустил нас в квартиру. Она худая и с расшатанными окнами, словно отсидела в тюрьме вместе со своим хозяином. Не смотря на то, что вся его организация, лишённая из-за смерти Шмайссера точки сбора, начала медленно рассыпаться, он всё равно не унывает. Лука ведёт нас на кухню, где уютно булькают кастрюли, и делает широкий жест:

- Ну что, будем готовить пищу, как древние спартанцы?

Давно, ещё в ресторане, он пригласил нас к себе отужинать. Было в этом что-то воинское, суровый ритуал приготовление мужской пищи, куда не подпускались женщины.

- Ух ты, беленькие! - Лука выпотрошил пакет с грибами, - сделаем супчик с грибами.

Мы помогали ему на кухне, перебрасываясь ничего не значащими фразами. Нарезали картошку, сделали салат, а Сырок закинул в кипящую воду купленные на рынке грибы. В процессе приготовления пищи долго и неуверенно звенели ключи, и вскоре в кухоньку вбежала маленькая девочка с лёгким дыханием и льняными косичками. Лука поднял её на руки и закружил, словно в вальсе, по комнатке.

- Это моя дочь, Лиза, - гордо сказал он, - скоро мы пойдём в пятый класс.

Странно, я никогда не думал, что у него есть дети. Лиза была маленькой хрупкой девочкой, похожая на хрустальный бокал. Она ярко светилась изнутри, и у неё горели папины глаза. Почти белые волосы и приспущенные гармошкой гетры говорили о том, что это дитя по-настоящему счастливо.

Мы все вместе расселись за столом. Когда Лука, зажмурившись от удовольствия, проглотил первую ложку супа, мне показалось, что именно сейчас, после всех прелюдий, и должен последовать серьёзный обстоятельный разговор, который, как мне думалось, хотел затеять Сырок. Но к моему удивлению, мы общались на разные пустячные темы, смеялись в положенную громкость, и никто не пытался разговаривать на больные темы. Лиза весело болтала ножками с по-ребячески сбитыми коленками. Она быстро выхлебала вкусный суп и убежала рисовать в свою комнату. Но и после этого не последовало разговоров на важные темы. Разве что про уничтоженное заведение Сырок заметил, что это наверняка была провокация злодеев. А я, подыгрывая ему, сказал, что это может быть даже провокация спецслужб, ведь партией Луки заинтересовались серьёзные люди.

- Наверное, вы правы, - протянул Лука, - ведь Гольдберг - это серьёзный человек, и он полез, куда не стоило.

Впрочем, чувствовалось, что все мы чего-то недоговариваем. Лука как обычно не распространялся о делах организации, предпочитая спокойно есть, а Сырок так и вовсе, казалось, ждёт момента, чтобы поскорей уйти. А я больше думал об Алёне, которую уже давно не видел и которая, казалось, избегала меня. Возвращаясь в свой подвал, я не заставал её дома, лишь снова видел приевшийся взгляду фикус. Но в аккаунт девушки всё также продолжали приходить сообщения, и я знал, что подруга где-то рядом, стоит мне только протянуть руку, и я обязательно найду её.

- А вы чем занимаетесь? - неожиданно спросил Лука, - я знаю, что вы с какими-то несерьёзными людьми водитесь вроде Йены.

Странно, что ему были интересны субкультурные котировки. Кстати, я недавно видел магазинного вора. Теперь он сдавал дорогие издания не мне, а своим музыкальным побратимам, считая, что я изменил национал-социалистическим убеждениям. Я не держал на него зла и даже подарил ему тот самый мешок, который я отобрал у наркоманов и который сослужил такую хорошую службу.

- Держи, это тебе.

- Что это? - он сморщил курносый арийский нос.

- Это... незаменимая, волшебная штука.

- Эээ?

- С помощью неё ты сможешь безбоязненно обносить книжные магазины.

Наверное, он подумал, что я сошёл с ума. Во всяком случае, мешок мне был больше не нужен. Потлач, когда вещи постоянно меняют хозяев, именно так должна крутиться жизнь. Йена осторожно, прямо двумя пальчиками, взял мешок и засунул его в модную барсетку.

- Да нет, что ты, что ты, - шамкает Сырок, - ни с кем таким мы не общаемся.

И хотя атмосфера всё-таки располагала остаться в гостях подольше, но Сырок куда-то засобирался, и мы, очень тепло попрощавшись с Лукой, покинули его гостеприимный дом.

- И что? Всё! - пошутил он напоследок.

Было видно, что Лука устал. Неожиданно вспомнилось, как я случайно увидел его спешащим домой с двумя пакетами, из которых торчал нарезной батон. Мне подумалось, что если сейчас на него нападут, как в молодости, то он потеряет несколько драгоценных секунд. И по грязной мостовой, как биллиардные шары, покатятся оранжевые апельсины. Лука, не успев достать оружие, нелепо взмахнёт руками и посеревший, точно лохмотья ластика, мягко упадет на снег. Не натечёт даже крови, этого сладкого напитка битвы, и люди будут глазеть на постаревшего волка, умершего стерильно, почти как в больнице. Но Лука, чуть сгорбившись, никем не узнанный шёл домой. Я тогда явственно почувствовал, что он спешит к семейному очагу. Тогда мне показалось страшным то, что у него как раз не было семьи, и он спешил сам к себе, чтобы поужинать в безмолвном одиночестве. Но теперь я знал, что у него была милая дочка, которая поддерживала силы Луки в его долгой нелёгкой жизни.

- Пойдём.

Сырок явно не думал о подобных сентенциях и как только вышел из подъезда, ускорил шаг, прошёл дворы и свернул к заброшенным гаражам.

- Ты что, в туалет постеснялся при Лизе попроситься? - пошутил я.

Парень огляделся по сторонам, вдруг засунул себе два пальца в рот, и его вырвало на траву тёмным гречишным потоком. Сырок ещё долго полоскал себя, пока из него с хрипом не стала вырываться лишь светлая струйка водицы, тогда он оттёрся платком и сказал:

- Теперь твоя очередь.

Отгадка столь странного поведения была так проста, что я не поверил и на всякий случай спросил:

- Я, конечно, от тебя привык всякого ожидать, но это странно даже для Сырка.

Он говорит то, что я больше всего боюсь услышать:

- Жить хочешь?

Молния вместо сердца:

- Значит ты его.... отравил?

Сырок кивает:

- Как крысу.

Горло забито песком, на котором мы стоим, там сухо и пророс ковыль:

- Чем же ты его отравил?

- Бледной поганкой.

- Где ты её достал?

- А то ли мы с тобой в лесу никогда не были?

Я знал, что бледная поганка - это один из страшнейших ядов. Он царственно коварен и проявляется только через сутки после попадания в организм. Он два дня мучает человека тошнотой, коликами и головной болью, а потом отступает, давая призрачную надежду на выздоровление, хотя уже почти уничтожил печень. Его с трудом находят врачи, его не уничтожает термическая обработка, и он предательски доступен любому желающему. Один гриб может убить взрослого мужчину.

- Сколько ты положил в суп?

- Три штуки для верности.

Сырок знает, что я это не одобрю. А я знаю, что ему плевать на моё одобрение. Тем не менее, он снисходит до пояснений:

- Да и вообще ты должен быть за. Это же почти Рахова. Его убили белые грибы, не какие-нибудь чёрные грузди, а белые лесные арийцы! Ха-ха.

- Зачем ты это сделал?

- А почему было не сделать?

- ....

- Во-первых, это интересно. Ведь так травили ещё римских цезарей, во-вторых, Лука ссучился, вспомни тот ресторан и, как мне кажется, он стал подозревать, что за некоторыми шумными делами стоим мы с тобой. Разве этого не достаточно? Разве вообще не достаточно того, что мы просто МОГЛИ? Просто того, что мы ОСМЕЛИЛИСЬ? А? Ты же сам всегда затирал за ницшеанскую мораль, за силу там, за вот это вот всё.

- Но он ведь так улыбался нам, шутил. Он ведь ничего не подозревал! - я вспомнил, с каким аппетитом Лука уплетал суп, - так ведь нельзя.... Нельзя так убивать человека... это... не по-человечески. А ещё...

От внезапного озарения я почти задыхаюсь. Теперь стало понятным, почему Сырок так глупо и растеряно смотрел на Лизу, ведь и ей неожиданно досталась порция природного яда.