Поверженные азиаты расползались по кустам, а парни спешили приложиться к бутылкам, чтобы залить раны и прославить победу. Девушки, недавно обнимавшиеся с мигрантами, подсели к победителям. Счастливый Алеша, на щеке которого заночевал синяк, вскоре запел что-то бойкое и весёлое. Когда он закончил, то Сырок отвёл его в сторону и сказал:

- Расскажи-ка ещё про эти склады.

Сырок и Лёха спелись так быстро, как будто это он, а не я, жил с детства в деревне. Поэтому на предложение об ограблении склада поэт сразу ответил горячим согласием.

- Да я же давно об этом мечтаю! Там столько добра! Только куда бы я потом его дел? Машины нет, а там в дом нагрянут.

- У нас есть фургон. Всё погрузим туда, и ночью же уедем. Никто и не узнает до следующей проверки.

- Что брать-то будите?

- Химикаты. Серная кислота, азотная, ацетон? Глицерин? Дизель?

- Этого добра там полно! Только дизель я постоянно отгружаю, чтобы трактора заправлять, давайте без него?

Мы оставили фургон в придорожных кустах, а сами направились к ангару. Небо было натёрто тёмно-синим фосфором, влажная трава обмывала ноги, точно мы были тремя апостолами, и казалось, что трое ребят просто вышли на ночную прогулку. Было в налётах на склады что-то партизанское. И когда Лёша открывал замок, я вспоминал не теоретиков этого дела, вроде Шмитта, а практиков - наших славных предков. Когда мы проникли внутрь, Лёша, достав мощный фонарь, случайно высветил предупреждающую надпись: "Курить строго воспрещается".

- Электричество на ночь отрубают, чтоб не закоротило проводку, и не начался пожар, - объяснил он и повёл нас вдоль складских рядов.

Около часа мы сгружали со стропил бочки с кричащими этикетками. Поначалу, поднатужившись, мы зачем-то на весу понесли с Сырком первую ёмкость с ацетоном. Глядя на этот спектакль, Лёша с издёвкой спросил:

- Круглое носим, квадратное катим?

Когда фургон оказался под завязку забит горючими материалами, мы вернулись на склад, чтобы посмотреть, нельзя ли захватить оттуда ещё чего полезного. Алексей старательно чертил по складским полкам лезвием фонаря, но в фургон уже больше ничего не влезало. Это явно огорчало кладовщика и он вдруг ни с того ни с сего взял и остановился.

- Ты чего?

Он заговорил звонким, сильным голосом:

- Да вот подумалось...

- Тише! - машинально поправил я.

- ... что ну вынесем бочки, а завтра я снова, как ни в чём не бывало, приду на этот склад. И через неделю приду. Месяц, год. Будет босс на подчинённых кричать, чтобы они нашли пропажу и "эту сволочь". А я буду над ним про себя посмеиваться, за глаза дураком называть, потому что обманул его. Обманул на каких-то несколько бочек. А может, и вовсе не заметят, ведь тут все воруют.

Даже Сырок, не перебивая, слушал Беседина.

- Но он-то меня на целую жизнь обманул. Думаешь, я так хочу работать на этом складе? Я песни петь хочу, стихи сочинять, на концертах выступать, да не таких, куда одни бабки приходят, а чтобы молодые, чтобы зажигались они...

Он достал дешёвую сигарету. Робкий огонёк осветил знак "Курить строго воспрещается". Спичка затлела в темноте, как перо феникса. Тёмное пламя раскрасило наши удивлённые лица.

- Ох, как же мне надоел этот склад, кто бы знал.

Я первым понимаю, что он задумал и коршуном подлетаю к парню:

- Стой! Если подпалишь, то первым в тюрягу загремишь или убьют!

Сырок невозмутимо замечает:

- Тогда Лёха выиграет пари и окажется во всём навсегда прав.

Он пытается казаться невозмутимым, хотя ещё не до конца поверил Беседину. Я не знаю, как поступит Сырок. Глаза песнопевца излучают синий свет, который прорезает темень:

- Сдохну? Ну и пусть.

Он делает затяжку и свободной рукой отвинчивает пробку у канистры с керосином. Затем пинает ёмкость под дых и горлом у неё идёт горючая кровь. Даже Сырок теперь явно обеспокоен. Он хоть и старается всегда казаться бесстрашным, но это лишь от того, что всегда просчитывает возможный риск. А неожиданный поступок кладовщика может разрушить все его планы:

- Что ты делаешь?

Я вижу, как огонёк, гуляющий по спичке, почти добрался до пальцев, привыкших к клавишам тальянки.

Алёша медленно отвечает:

- Что я делаю? Бросаю курить.

Склад полыхал ярко, празднично. Жестяную крышу выгнул столб едкого пламени, и воздух прокоптился бензолом. Из райцентра через пару часов приехал пожарный расчёт, который упорно, как пьяный школьник, поливал струёй обгоревшие, прокоптившиеся развалины. Спящее село тем временем ожило, высыпало на улицу, засновало везде, где только можно и нам пришлось загнать фургон в калиновые заросли около речки, отложив побег до утра. Я предлагал немедленно рвать когти, но Сырок резонно предположил, что нужно переждать - уезжающий ночью фургон неминуемо привлечёт внимание полиции на трассе.

Мы стояли на хлипком мосту, вцепившимся в единственную дорогу, ведущую в село. Воды теперь текли шибче, и под ними даже стало проглядывать илистое дно. Лёша бросал в поток собранную в ладонь щебёнку. Не выспавшийся Сырок зевал так лениво, как будто всю ночь щупал грудастых баб. Он занимался тем, что сосредоточенно отколупывал ножиком гвозди на перилах. Я, не скрывая волнения, предлагал всем уехать ещё глубокой ночью:

- Приедут менты, а кто в селе новый, да незнакомый? Естественно, мы. Нас и повяжут. Вот и сказке конец, а кто слушал молодец.

Алёша задумчиво бросил камешек в воду:

- Приедут не менты, а кое-кто другой. Видели, они ночью тут кружились, а потом исчезли? Это им сказали, что сами разберутся.

- Тугарин? - зевает Сырок, по-прежнему что-то там карябая.

- Нет, его холопы. И... худо будет. Со мной всё понятно, но вам уезжать надо отсюдова.

Сырок, убирая ножичек, повернулся ко мне и подмигнул:

- Да чего же, мы останемся. Нам тута нравится, да?

А вдалеке берёзы объелись белены и смотрели, как встаёт тёплое солнышко. В небе бог разжигал голубую баню, и с порыжевшего горизонта доносилась пьяная песнь жаворонка. Здесь, у моста, краснели от стыда ещё твердые, несозревшие ягоды калины. Берега безымянной речушки вообще обильно поросли этим деревцем, и её воды любовно качали отражения сочных гроздей.

- Едут, - неожиданно сказал Сырок.

По дороге пылили две машины, похожие на горбатые катафалки. Потрёпанные чёрные джипы остановились на противоположной стороне речки, и из них стали вылезать люди. Их было много, и они почему-то сразу поняли, что мы - это те, кого их послали найти. Я насчитал семь человек, притом, что я мог ошибиться, причислив к гоминидам одного примата, чьи длинные руки волочились почти по самой земле. Да и вообще бригада карателей была интернациональна, как развалившийся СССР. Недоброго вида степняки с жидкими чёрными усиками и угадывающимися ножами за поясом. Славянские амбалы с настолько круглыми и бритыми головами, что ими можно было играть в кегли. И кавказец с такой широченной грудной клеткой, что туда можно было заточить половину России.

Перед боем я оглядел своё воинство.

В центре возвышался Сырок, жующий сухую травинку. Он был грозен и без оружия. Кряжистые руки в нетерпении сжимались, и кулаки парня были похожи на сбитые, белые булавы. Борода разрослась и шарфом окутала шею, что могло спасти от скользящего удара ножом. Грозные глаза застыли, и теперь облик Сырка заострился - я вмиг заметил старые заросшие шрамы, присевший на карачки нос, принявший когда-то чей-то сильный удар.

Вода понесла моё отражение по течению, и я увидел, что там плывёт высокий молодой парень с негустой, но пробивающейся бородой. Он не был так силён, как его старший товарищ, но мускулист, плотен, а по засунутой в карман руке можно было сказать, что и у него есть оружие. А возможно кое-что ещё. И я подмигнул речке, которая обо всём догадалась.

Алёшка, гибкий и стройный, как кипарисовый лук, вытянулся и немигающе смотрел на врага. Ветерок крутит светлые вихри, порошит ими голубые глаза. Мне стало жаль, что он пострадал из-за нашей авантюры. Даже если мы победим - ему здесь ещё жить, а скорее всего... нет.

Когда они двинулись на нас, стало ясно, что семь не самое счастливое число, если это количество ваших противников. Адреналин бахнул по венам, и я почувствовал себя наркоманом. От лихорадочного пульса стало не хватать воздуха, и я раскрыл рот, как выброшенная на берег рыба. На виске запульсировала жилка: "Бей, бей, бей!" и под её бешеный галоп мне начинает казаться, что мы перенеслись в сказку.

Мост перекинулся не через грязную речку, а через смрадные воды реки Смородины. От пришельцев пахнет так омерзительно, что почти осязаемый аромат клубится у ног, щупальцами присасывался к щиколоткам, пытаясь скинуть в затхлые воды, от которых я забудусь, потеряю память, стану таким же, как и все они. Хочется быстрее кинуться в драку, когда сразу исчезнет страх, а останутся лишь простые инстинкты. Ожидание заставляет лихорадочно работать мозг, который творит мне защиту-воображение. И я почти выхожу из грязной современной оболочки и ощущаю себя былинным богатырём, зорко всматривающимся из дозора в сизую вражескую даль. С того берега пахнет прогорклой душонкой, которой не заправишь даже масляную лампу. Кто бы ещё не вылез из автомобилей - я готов к битве. Её близкий вихрь меняет кастет на более подходящий к обстановке булатный меч. Его хватит на каждую шею Змея-Горыныча. Нет, никто не пройдёт мимо русского, решившего вместе с Иванушкой-Дурачком постоять за правду на Калиновом мосту.

Сырок первым кинулся вперёд. Но вместо того, чтобы врубиться в ряды врага, он подбежал к перилам, где целое утро отколупывал гвоздики и одним махом отодрал от них огромную балку. Первый взмах дубиной сразу же повалил на доски длиннорукую обезьяну. Та взмахнула лапами, почти заграбастав солнце, и бесчувственно рухнула на пол.

Доставшийся мне амбал даже не пошелохнулся от удара кастетом, и я замер, ожидая сокрушительного возмездия, но мужик моргнул, зашатался и глупо, как нашкодивший первоклассник, осел назад, что создало на мосту человеческую пробку. В зазор просочились юркие азиаты, но выскочившему вперёд степняку Алёша зарядил в лицо горстью щебёнки, и когда тот отшатнулся, парень скинул его с мостика.

Рассвет прокусил губу, и всё было залито красным цветом. Я видел, что раздробленная щека моего оппонента опухала, как слива, а повёрнутая под невозможным углом голова примата намекала на возможную смерть.

Но даже четыре против трёх - это плохой расклад, тем более, когда в партии появляется холодное оружие. Уцелевшие бандиты выматерились, сбились в кучку, под молчание ножей оттащили раненых назад. Сырок, размахивая деревянной жлыгой, держал их на расстоянии, но я с упавшим сердцем смотрел, как один из нападавших побежал к машине. Как только я увидел обрез, то печень сразу сжалась, желая стать как можно незаметней для дроби. Неужто всё кончится перестрелкой? Сырок, мигом оценив обстановку, как копьё бросил вперёд свою дубину, которая с шумом впечаталась в живот одного из налётчиков

- Стоять, говноеды!

Я не сразу понял, что это орут не бандиты, а мой товарищ. Я повернулся и увидел, как Сырок целится из своего браунинга в притихшую банду. Человек с двустволкой зло раздувал ноздри, но опустил оружие к земле, как будто он взял её в заложники.

- Мужик, ты чё...

- Хрена вы вообще напали, мы не к вам...

- Молодняк оборзел.

Сырок наконец-то выплюнул изо рта изжёванную травинку и зло проговорил:

- Не все сразу. Выберите из своих рядов главного говноеда, который и будет вести переговоры.

Один из русских увальней недовольно протянул:

- Ну я главный, чё хотел?

Алёша заворожено смотрел на пистолет, а я думал, нужен ли этот главный Сырку для того, чтобы провести с ним переговоры или для того, чтобы завалить его.

- Берите своих пацанов и валите на хер. Хозяину своему скажете, что никого не нашли.

- Ты чё...

Сырок быстро отвёл руку и выстрелил в воду. Хорошо, что мокрый азиат уже выбрался оттуда. Бандиты какое-то время задумчиво смотрели в речушку, мрачно поглядывали на калиновые кусты, словно там сидел наш засадный полк. А затем, чтобы не потерять друг перед другом достоинства, огрызаясь и матерясь, обещая вернуться и разобраться, медленно загрузились в машины, как можно шире разводя плечи и расставляя ноги. Примат оказался живой, но видимо Сырок как-то свернул ему мозжечок и он не мог ходить, поэтому его положили в просторный багажник. Друг не убирал пистолет до тех пор, пока машины не отъехали на приличное расстояние.

- Вот и сказке конец, а кто слушал молодец.

Вскоре мы уже прощались с Алёшей. Тёплая кровь рассвета всё ещё текла по нашим венам и смешивалась при рукопожатиях. Весело играла помолодевшая речка, как будто выстрел пробудил её к жизни. Когда Сырок, подобрав гильзу, и уже хотел было преспокойно плюхнуться в подогнанный фургон, Алёша неожиданно попросил:

- А можно мне с вами. Ну... в город?

Синие глаза бесхитростны, а я впервые вижу, чтобы голос Сырка был тронут теплотой:

- Нельзя талантливому человеку в город. Там ему будет очень холодно, и он станет пить, чтобы согреться.

- Но ведь они придут ко мне. Прибьют или дом подпалят. Они такого не простят. Да и где мне теперь работать?

Из-за его благородной наивности моя былая ревность к нему тут же испаряется, и я пытаюсь поддержать друга детства:

- А может и правда? Он может у меня жить или, - говорю я менее уверенно, - у тебя. Как раз он парень сельский, а у тебя, считай, почти что деревенский дом.

Сырок прерывает тираду взмахом руки. Я и забыл, что он ненавидит, когда кто-нибудь распинается про его жизнь.

- Как будто мы собрались жить долго и счастливо, - тихо говорит он и вместо пустых слов, ловко вытаскивает у меня из-за ремня револьвер и протягивает его Лёхе, - держи. Если придут - стреляй. Только не в речку, а в них. Метров с четырёх-пяти бей, иначе не попадёшь. Хотя... - и тут он смотрит на меня, - это хороший... необычный пистолет, но лучше стрелять наверняка. В потайном месте его храни. И чтобы не случилось - не лезь ему в нутро. Просто стреляй, хорошо?