- Теперь - да.

- Ого! Ладно, всё равно ты ведь, как оказалось, даже ни одного родного стихотворения наизусть не знаешь. Ни одной песни.

- И что?

Сырок снова удивляет европейским примером:

- Как что? Ещё такой уважаемый человек, как Корнелиу Кодряну говорил, что если народ забывает свои песни, то он перестаёт быть народом. Да вот только за то, чтобы побывать в общине скопцов, некоторые люди бы не только с членом расстались, а даже с честью. А ты их по-варварски сжечь, в огонь! Всё, что тебе не по душе - всё в огонь. Ты, поди, ещё за демократию и честные выборы выступаешь? И домик с черепичной крышей хочешь?

С опаской понимаю, что просто так он не отвяжется.

- А тебе чё надо?

Сырок состоит из серьёзности на восемьдесят процентов:

- Хочу построить русскую утопию.

- Она ведь неосуществима.

- Знаешь, что говорил по этому поводу Бердяев? Самое страшное в утопиях то, что они имеют обыкновение сбываться. А помнишь книжку тебе показывал? Самую страшную книжку! Ни черта в ней страшного нет. Потому что были не только расстрелы, но и Богданов. Понимаешь? Тот самый, что начинал свои труды цитатами из Маркса, Ницше и Фрейда. Который грезил о русификации Марса и умер от эксперимента в собственном институте переливания крови. А ты мне - крестьяне, земля, убиённый Меньшиков. Жалко конечно, полегли зазря люди от зверей, но жалко-то не до слёз. Не построишь дом на таком фундаменте.

Я знаю, что у него есть основания для подобных идей. Но ещё я знаю то, что Сырок с каждым днём становится всё безумней. Он явно не удовлетворился достигнутым паритетом. Ему нужна подлинная воля к власти, пусть даже придётся раздавить мою гордость. Слова прячутся под язык, и я не замечаю, как между скамейками проходит пузо, а затем впереди, спиной к нам, садится полицейская фуражка. Офицер снял головной убор и обнажил отвратительную залысину, на который вырос похожий на виноградинки пот. Такие залысины бывают лишь у говноедов.

Сырок, с непонятной для меня радостью смакует вопрос:

- Так чего ты хочешь?

Нужно было прикончить его ещё вчера! Я со страхом оглянулся. Нет, я бы оглянулся и с уверенностью, но вагон, если не считать нескольких спящих пьяниц, был совершенно пуст, а в февральских глазах друга уже вспыхнуло преступление. Когда я повернулся, то увидел, как соратник, вытащив от удовольствия язык и браунинг, направил последний на затылок полицейского.

И совершенно хладнокровно повторил:

- Скажи честно, зачем тебе это?

За окном в книксене приседали юные ёлочки, а я в ужасе вжался в стенку рядом с сумасшедшим, который, если я не отвечу на его безумный вопрос, превратит бесславного ублюдка, что сидит впереди нас, в ответственного семьянина из официального некролога.

- Признания хочу, - рот пересох, - я хочу... чтобы мной восторгались. Чтобы читали обо мне, чтобы ставили на аватар...

- Понимаешь, - борода Сырка укладывается спать, - как говорил Савинков: "Для работы в терроре нужны крепкие нервы". Судя по твоим припадкам, нервы у тебя ни к чёрту, но это и лучше всего, как говорит твой дружочек Смирнов...

- Причём тут он!? Они??

- ...так как для такого деликатного дела действительно лучше всего подходят припадочные, больные, истеричные...

В любой момент, тяжело дышащий полицай, может вслушаться в разговор, повернуться или заметить отражение браунинга в окне, а может почувствовать что-то неладное шестым чувством, которое он так часто отбивал задержанным. А ешё могут зайти контролёры, проснуться алкаши, пробежать зайцы и друг тут же, не задумываясь, нажмёт на спусковую скобу. Я клятвенно обещаю себе если всё обойдётся - забрать и починить свой фургон, поэтому говорю чистую правду:

- Я хочу, чтобы Алёна меня полюбила.

- И только?

- Да.

- Ты точно в этом уверен? Напомню, что вчера ты вёл себя неприлично, а сегодня другой человек. Так что, уверен?

- Абсолютно.

Поезд замедляет ход. Со станции в вагон заглядывают любопытные лица. В углу с оглушительным харканьем проснулся забулдыга. Мент промокнул лысину отвратительным платком, похожим на флаг СССР. Сердце почему-то успокоилось, и даже раздайся сейчас выстрел, то я, как ни в чём не бывало, всё равно остался бы сидеть на этой жёсткой прокрустовой лавке.

Сырок лыбится и убирает ствол:

- Ха, юбочник! Как говорил Писемский: "Весь мир вращается вокруг женской дыры". Казалось бы, обиженный человек, но опять во всём виновата обычная юбка! Рекомендую послушать нашего Евгения Головина, он замечательно разложил на части символизм женской юбки.

Видимо, он реально поверил мне и пробурчал:

- Дела-а.... То-то ты так боялся, что тебе печать наложат.

Мы распрощались с ним на унылом перроне, похожим на засохшую коросту. Её лениво скрёб жёлтый дворник, смутно чуявший исходящую от нас опасность. Сырок из-за тяжести рюкзака уковылял непонятно куда дёрганной, вихляющей походкой, и мне казалось, что его фигура вот-вот выстрелит, пальнёт куда-то в небо или в меня.

- Ты такой сентиментальный, - бросил он мне через плечо.

Я смотрел ему в след и думал. Думал о том, что даже под страхом смерти не признался бы Сырку в том, что он стал для меня самым близким человеком. Я чувствовал, что именно он сможет вытащить меня из той пропасти, куда я падал. Но он бы никогда не протянул мне руку. Когда я говорил ему о безвременье, которое, наконец, отступает, он лишь смеялся и пожимал плечами. От доводов, что наступают новые весенние времена и расцветают не сто, а тысяча цветов, парень просто отмахивался. И теперь я понял, что он делал это, потому что сам принадлежал к невозвратно уходящему времени. Ему бы родиться не в конце, а в начале двадцатого века, где он бы нашел, чем себя занять. А я был ему совершенно не нужен. Просто литературный попутчик, чтобы было что почитать в дороге. Сырок скоро уйдёт, крепко понял я, не потому что считает себя революционером или кого-то так сильно ненавидит. Ему просто здесь неинтересно. Он не видит цели и смысла, который можно было бы намазать на хлеб. А я прилип к нему, просто похлопав по плечу, и Сырок тащил меня с собой вовсе не по дружбе, а по инерции.

Это было ощущать противно и гадко.

Уже придя домой, я сел возле фикуса, который странно гладил меня по голове большими зелёными листьями. Алёны почему-то опять не было дома, и тихая грусть овеяла меня своим крылом. Лишь картина, висевшая на стене, заставила обратить на неё взгляд.

На ней стоял мертвец, выкопавшийся из земли. Так говорила разрытая почва под его ногами, и корни пытались утащить тело обратно в могилу. Человек с размытыми деталями лица смотрел мне прямо в глаза.

Мне казалось, что мы понимаем друг друга.

***

Она слышала их сладкие голоса.

Разного тембра и окраса. С акцентом, картавящие, шепелявящие, бархатистые. Оперные и винно-подвальные, но все они на разные лады говорили ровным счётом об одном. С высокой думской трибуны, в окопах, в мрачных заводских подвалах, со страниц книг и статей, в деревнях и лесных заимках, везде говорили только о ней.

О Земле.

Она не различала цветов и партий, но вслушивалась в гул, стелющийся над забеспокоившимися равнинами. Этот гул обещал освободить и раскрепостить Землю, сделать её навеки свободной и счастливой. Наконец-то обручить со своим же народом. И она обессиленная и использованная, верила, верила, не могла не верить велеречивым обещаниям!

Какое это было сладкое чувство! Она радовалась, как ребёнок, что ещё остались честные люди, живущие чем-то кроме своего эгоизма. И пусть их разговоры перемежались непонятными для неё терминами, пусть в промежутках этих разговоров рвались бомбы, после которых она принимала в себя лишь изуродованные останки, Земля страстно поверила в речи говорунов.

Она долго собиралась с силами, прежде чем помочь людям. Её искалеченная войной грудь поднялась и Земля вдохнула в своих сыновей то, что в ней копилось столетиями - жажду изменений и справедливость. Первыми это почувствовали окопники. Это было проще всего, ведь они жили в складках её кожи, ели с ней суп, откапывались из-под неё после бомбёжек. По ночам в глубоких блиндажах она навевала спящим фронтовикам сны о последнем великом Переделе. С каждой кучи земли, поднятой тупорылым снарядом, в душах солдат прорастали споры перемен. И вот по полям сражений уже пополз туманный, ещё не оформившийся ропот.

Затем пришла череда крестьян. Когда они вскрыли плугом упругую весеннюю почву, оттуда с крупицами пыли вылетели тайные земляные желания. Они просочились пахарям в кровь и осели в густых бородах. Заскорузлый, медленно разогревающийся земляной народец поначалу не почувствовал колдовства. Зато осенью крестьяне, понаехавшие в город торговать рожью и овощами, заразили духом земли горожан. На рынках, в разговорах, в лишних копейках из рук в руки передавалось ощущение перемен. И там, в скученном людском муравейнике, робкий неуверенный слушок перерождался в уверенный грозный рык.

Интеллигенция, наиболее чуткая к натяжению душевных струн, уже много лет творила, испытывая утопическую жажду. И наконец-то её начали слушать. Творцы быстро разнесли по всей кровеносной системе государства то весеннее дуновение Земли. Оно чувствовалось в звонких стихах, всаживающих острые шпоры в клячу-историю. В романах, зажигающих лихорадочный блеск в глазах. На Землю спускалась звезда утренняя, чтобы залить её красным светом. К середине осени революционные настроения приняли характер пандемии.

И вскоре обещанные перемены настали.

***

Мышка пробежала, хвостиком махнула - сердце и разбилось. У мышки той борода из сыра и зовут её Сырок. Он ласково попросил захватить с собой очень ценный подарок. Ведь сегодня нас пригласили на торжественный приём устроенный организацией Луки.

- Но я ведь нищий, как... - я на мгновение задумался, - как русский.

Сырок разводит руками:

- От трудов праведных не наживёшь палат каменных. Поговорка такая.

- Скажешь тоже!

- Чего?

- Ну ты посмотри.

Перед нами возвышался ресторан, от бледной иллюминации напоминавший поганку. С колоннами и кучей говноедов, которые, не смотря на свою отвратительную сущность, всё-таки не могли скрыть мерзость этого заведения.

- Неплохо нынче политические борцы живут, - прокомментировал Сырок, - всё о народе думают. Ну, оно и понятно, думать-то о нём весьма прибыльно.

На входе нас узнали и провели внутрь. В светлом зале пили, ели и хохотали знакомые лица. Все перемещались с таким важным видом, будто завтра отправлялись маршем на Рим, хотя на самом деле их ожидала качалка, тир или библиотека. Те, кто когда-то до хрипоты спорил и ругался на собраниях, теперь обнимались и фотографировались на память. Ко мне подходили, чуть сильнее, чем нужно, хлопали по спине, сжимали руки так, что я видел, как загораются кресты на их ладонях, а потом застенчиво дышали перегаром. Шмайссер пировал в отдельном кабинете, выставив у дверей верную охрану, каких-то полулюдей-полубыков, привезённых из лабиринта Дедала. Сырок невозмутимо попыхивал им трубочкой в широкие ноздри, и я слышал, как размашисто гремят за дверьми революционные тосты.

Наконец, один из охранников не выдержал и зло процедил:

- Здесь не курят.

Парень выпустил вверх клуб дыма и ответил:

- Мне кажется, Вы ошибаетесь.

- Закон вышел, запрещающий курить в публичных местах. Не слышал?

В ответ улыбка:

- Люблю нарушать всяческие законы.

Спор прекратился из-за подоспевшего Луки. Он немного навеселе, и радужка его глаз тёплого коньячного цвета. Политический лидер радостно поздоровался с нами и сказал:

- Здорова, бойцы! Почему вы не веселитесь, ведь всё оплачено.

Предчувствия не обманули. Видимо, Сырок действительно очень близко знал вожака, раз этот уважаемый человек так тепло к нам отнёсся. И хотя я явно не принадлежу к когорте избранных, чувствуя расположение Луки, всё-таки полюбопытствовал:

- Этот ресторан кому-то из наших принадлежит?

При слове "наших" Сырок поморщился, как будто побывал в королевстве кривых зеркал, а Лука ответил:

- Нет, ты что. Просто нас сюда пригласили.

Клуб дыма и новый вопрос:

- А зачем?

- Да понимаешь... надо же как-то развиваться, перестать играть в маргиналов. Бизнес подтягивать, криминал, журналистов. Наступает время перемен и тот, кто будет владеть умами среднего класса, тот победит. Но даже хипстерам нужны мощные и сильные парни, готовые, в случае чего, даже посидеть несколько лет за правое дело. Они всё равно сядут, но тут хоть может что-то выгореть. Понимаешь? Тут знаешь, - Лука перешёл на шёпот и отвёл нас в сторонку, - серьёзные люди приехали. Очень.

Глаза Сырка зажглись:

- Серьёзные? Кто?

Лука хмыкнул:

- Так тебе и скажи. В общем, кое-кто из тех, кто самим городом владеет. Людьми, инфраструктурой. Есть даже главный спонсор постройки того небоскрёба... понимаешь на какую высоту мы забрались?

- А вы зачем им сдались?

- Как зачем? Митинги, демонстрации, насилие уличное растёт. А кто, как не мы, этим заведует? Вот и хотят они подстраховаться, понять, кто мы такие и чего от нас ждать. Кто-то хочет руки погреть на этом. Вот и мы своей выгоды и не упустим. Знаешь сколько раз их юристы и связи наших ребят уже отмазывали?

Я прекрасно знаю, что Лука ещё с юности больше всего любит творчество Летова, поэтому язвлю:

- А небо сегодня было такое, как будто никто не продался.

Лука сразу вспоминает юность и звереет:

- Не тронулся ли ты часом, мальчик? Нравится считать себя чистеньким радикалом, который ведёт войну с системой? Да только нет ведь никакой вашей войны, лишь обвинения в сторону таких, как я. Надо как-то менять ситуацию, а как её поменяешь без связей, без власти, без бизнеса? Вот возникнет у вас конфликт с полицией. Она вас за жопу и на зону. И что? Всё! А мы, если что, выкупим. А с диаспорой конфликт? Ну, приведёшь ты на стрелку с ними человек двадцать, а они сорок. И что? Всё! Зато флёр, зато борцы с системой!