- Получается, ты ничего не знаешь?

- Голова раскалывается из-за того, что вы меня опоили.

- Как же так! А вот представь, что тебе прямо в эту секунду погибать, а ты даже ни одного стихотворения за свою жизнь не узнал!? И зачем рождался тогда? По темноте ведь жил, получается. В стихах дух заключён. Если правильно произнести заклинание, если с чувством прочитать магические строки, то он освобождается и входит в тебя. Хочешь, прочитаю что-нибудь подходящее?

- Валяй.

Голос взял паузу, а потом мерно и величественно зачитал:

Есть горькая супесь, глухой чернозём,

Смиренная глина и щебень с песком,

Окунья земля, травяная медынь

И пегая охра, жилица пустынь.

Меж тучных, глухих и скудельных земель

Есть Матерь-земля, бытия колыбель,

Ей пестун - Судьба, вертоградарь же - Бог,

И в сумерках жизни к ней нету дорог...

Строки окончательно приводят меня в себя. В них оказывается столько знакомого, что пальцы загораются силой, и я набираю тёмную зернистую горсть, которая смешивается с потом и бежит по венам. От неё идёт знакомый влажный запах:

И черная, земная кровь

Сулит нам раздувая вены,

Все разрушая рубежи,

Неслыханные перемены,

невиданные мятежи.

Голос читает уже другое стихотворение:

Быть Матерью-Землей. Внимать, как ночью рожь

Шуршит про таинства возврата и возмездья,

И видеть над собой алмазных рун чертеж:

По небу черному плывущие созвездья.

Сожми горсть русской земли - польётся кровь мученика, говорил Распутин, и когда стражник продолжает читать колдовские строки, я чувствую, как меня берёт их гениальная сила, и выжимает весь яд, скверну, то наносное и чуждое, что никогда мне не принадлежало, не вырастало во мне, а жило, как паразит. Русская земля похожа на поднимающееся тесто. Если его сжать - изойдёт белыми сливками, сладкий крем брызнет из пор и потечёт по равнинам.... что... зачем, почему я об этом думаю? Когда мужчина закончил читать стихотворение, то туман в голове рассеялся, и его голос показался до странности знакомым:

- А что с моим другом?

- У тебя есть друг?

- Нет, но мы давно с ним знакомы.

- Так ты о таком бородатом человеке что ли?

Погодите, это ведь нужно было спросить с самого начала:

- Сырок, это ты?

Упругий рыжий голос ответил:

- А кто же ещё? Не богородица Татьяна же.

- Тогда какого хрена я до сих пор ещё в яме сижу?

- Стал бы ты тогда слушать про скопцов?

Сырок отбросил клеть, вытянул меня из ямы, для чего ему пришлось почти сползти туда, и когда напряглись его предплечья, казалось, свитые из корней, я подумал, что его критика культуризма во многом несостоятельна. Он, вытягивая меня из западни, продолжал поучать:

- Истории о том, что скопцы похищали людей ради того, чтобы кастрировать их, как правило, не имели под собой оснований. Разве что уж очень редкие случаи, когда для осквернения тела использовался алкоголь. Жертва опаивалась и ей отрезали детородные органы. Подобный страх расцвел в эпоху модерна, когда огромная крестьянская масса перетекла в города вместе со своими легендами и мифами. Неслучайно, что крупнейший процесс по делу скопцов состоялся в тысяча девятьсот двадцать девятом году, то есть в разгар индустриализации....

- Тогда почему они нас хотели...?

Сырок разводит кряжистыми руками:

- Постмодернизм.

Оказалось, что Сырок пошёл в туалет, чтобы схватить сопровождающего скопца в охапку и закрыть его в бане. После того, как толпа божьих голубей закинула меня в яму, парень под угрозой оружия также загнал оставшихся сектантов в молельное помещение. Они и сейчас там сидели, а массивный чур, приваленный к двери, не давал им сойти с корабля. Оттуда раздавалось ритмичное пение, отдававшееся во мне ненавистью. Отголоски древнего, позабытого потомками языка сохранился в глухой чащобе, которую тревожил лишь придворный скрип благородных сосен. Это были опасные безумцы, готовые изуродовать человека из-за собственных параноидальных комплексов. С ними нужно было кончать. Найдя в рюкзаке охотничьи спички, я шагнул к бане.

- Стой, - почти попросил Сырок, - не стоит оно того.

- Назови хоть одну причину, из-за которой я не должен этого делать.

- Они... ну... э-э-э.... раритет. Их почти не осталось. Да и то современность коснулась и их - озлобились, насильничать стали, ну! Пусть себе живут, кому мешают? Они от нас ещё долго будут отплёвываться, чиститься.

- Вот пусть сразу в огне и очистятся. Посмотрим, как они в нём станут петь.

Когда серная головка ударилась о чиркаш, то пение, пахнущее мхом и старым брусом, возвысилось почти до крика. На меня накинулось странная ненависть, ведь лесные скитальцы должны были выть от страха, царапаться в заваленную дверь и умолять нас... ну, хорошо - умолять хотя бы одного меня, что на самом деле было особенно приятно, не убивать их.

И тут, когда я уже готов был подпалить ветошь между брёвен, пожимавших друг другу лапу, меня неожиданно сбил с ног Сырок. Я перекувыркнулся и вскочил на ноги, но коробка в руке уже не было - он был съеден зёвом колодца.

- Ты это чего? - с холодеющим сердцем спросил я, - решил меня завалить?

Сырок непринуждённо улыбается, хотя и он напряжён:

- Если бы хотел, то тебе давно бы уже не просто яйца отрезали, а сварили их и покрасили как на Пасху.

Он встал между мной и деревянным срубом, похожим на криво нарисованное условие для геометрической задачи. Сам он напоминал алгебраическое уравнение, которое я не знал, как решить. Драться с Сырком я побаивался, ибо намётанным взглядом видел в нём опасного соперника, под мышцами которого натянуты крепкие сухожилия. Но и отступать не хотелось, ведь товарищ нечестным броском ударил о землю не просто меня, но вдребезги разбил наш хрупкий баланс. Ведь наши отношения, прямо как по Гоббсу, строились на авторитете взаимного вооружения - никто не решался прямо испытывать силу друг друга, так как мы благоразумно считали себя равными. На самом деле курильщик, обладающий фигурой борца, выглядел, да и был порядком сильнее меня, но истинный мужской нейтралитет не позволял облечь это превосходство в вербальные формы. Каждый из нас понимал своё место в сложившейся иерархии, но никто не выказывал его вслух, следуя какому-то древнему мужскому обету молчания.

И я сделал то, что делать было точно не надо - не отступил.

- Отойди, пожалуйста, - миролюбиво начал я и достал пистолет, который мне успел возвратить друг, - всё это было очень невежливо с твоей стороны.

Баня замолкла, ожидая конца поединка. Сырок хмыкнул и протянул:

- А если попрошу прощения, то будем квиты?

Я подвинул планку предохранителя и упёрся мушкой в живот друга.

- Эй!? - слегка озабочено прикрикнул он, - тоже ведь могу достать волыну.

- Доставай, - спокойно согласился я, - хоть две.

- Не-е, двух нема! Но, как говорится, за одного битого двух небитых дают. Поговорка такая.

Его браунинг смотрел дулом в землю, а мой вздувшийся от свинца револьвер зачем-то был направлен на соратника. Заря начала отмыкать глаза и бор, подступивший ночью к селению, отбежал назад. Он притаился на дне оврагов и замолчал, как всегда молчит перед рассветом. Зато в бане заголосили, будто закряхтели сами доски и брёвна. Там всё заходило вверх дном, казалось, что баня сейчас сойдёт с места и станет нашим секундантом, но оттуда раздалось лишь протяжное пение. Оно не было ни мужским, ни женским, да даже не чувствовалось в нём утончённого андрогина. Скорее, голос был уродским, с сорванной резьбой и не доведенным не просто до совершенства, а даже до человеческого подобия. В нём не хватало и мужественности, и полевых цветов, отчего становилось особенно понятно, что серп скопца не может прибавить плоти, а только отнять имеющуюся. Тем не менее, голос на незнакомом языке продолжал петь жуткую песню, и я понял, что это скопцы плачут над кем-то из нас.

- Отвали в сторону, - приказал я Сырку.

Он так и не поднял на меня оружие, зато лукаво пробасил:

- А ты сделай так, чтобы отвалил. Сделаешь "раз и квас", а?

Над его ухом жахнул выстрел, впившийся в брус дымящейся пчелой. Не долго думая, я продолжил стрелять, чувствуя, как револьвер набухает разгоряченной плотью, как он становится больше, оголяет напряжённое, покрасневшее дуло, и изрыгает белую смерть.

Сырок, к моему вящему удовольствию, закричал:

- Ёбнутый! Господа оскоплённые, да это же Антихрист! - и бросился наутёк.

До последней секунды я боялся, что он так и останется стоять столбом, не поведя и бровью на мои намеренно косые выстрелы. Конечно, я стрелял мимо, чтобы спрятать за сублимацией выстрелов своё очередное маленькое поражение. Нет, Сырок бы не выстрелил в ответ, понимая, что это всё же зашедшая в край, но шутка, и я спускаю её не на тормозах, но во весь опор, чтобы в поднявшемся топоте забылась причина нашей ссоры.

- А ты почему не стреляешь? Ась?

И я, заметив улыбку на промелькнувшем неподалёку лице Сырка, понял, что он метко распознал опасную игру и включился в неё. Браунинг с повисшим хоботком по-прежнему был у него в руке. Скопцы же вновь затихли, но и рассвет, испугавшись переполоха в лесу, тоже не спешил подняться в небо.

- Жду, когда у тебя закончатся патроны! - прокричала бородатая мишень.

- Это тебе не поможет, - орал я, - помнишь, у меня ведь бесконечные патроны!

- Знаю! - прокричал откуда-то из-за дома Сырок, - а ты думаешь, почему так быстро от тебя бегаю?

Сырок умело петлял между домами, а я бежал за ним и через смех грязно ругался, пугая больше не себя или его, а замерших в ужасе сектантов:

- Выходи, подлый трус!

Откуда-то из-за деревьев раздался голос:

- Ты ведь не будешь убивать старого больного товарища!?

От шершавого ствола тут же летят щепки, и там образуется вензель, похожий на мягкую сырковскую улыбку.

- А ты мне лучше объясни, - опасное веселье вытеснило злость, - почему я не должен чик-чирикать скопцов?

Он орёт уже откуда-то из огородов:

- Так... Сейчас придумаю, дружочек! А! Вот! Ещё в Киево-Печерском патерике описывается, как один святой, Моисей Угрин, находясь в плену, дал себя оскопить, лишь бы не прелюбодействовать с полячкой. Бьюсь об заклад, что ты бы так никогда не смог поступить! Каково, а?

- Этот пример не годится.

Пули врезаются в кабачковую грядку, и продолговатые тёмные плоды лопаются почему-то твёрдыми, пахучими брызгами. Револьвер, выхаркал слишком много металла, стал опадать и стрелял натужно, неохотно, больше вверх и по сторонам, чем на голос Сырка. А тот долго выжидал, победно оглядывая меня из тайного укрытия:

- А вот ещё, придумал! Послушаешь, дружочек?

- Отчего нет? - и я в холодной усталости присел на колоду, подпирающую вход в баню, - ну, где ты там? Неинтересно с тобой играть, только я в тебя стреляю.

Улыбающийся, но явно не ожидавший моей глупой выходки Сырок, застенчиво, слегка шаркая ножкой, подошёл к бане. Он прислонился к косяку, откуда теперь торчал расплющенный свинцовый глазик и произнёс:

- Ты сумасшедший на всю голову, понимаешь? Хоть бы предупредил, тогда бы и не стал выпендриваться перед тобой. Ты ж прикончить мог своего любимого друга и наставника.

Потому-то он и не стрелял. Потому его браунинг уже был заправлен за пояс, как кобра, лишившаяся яда. Сырок снова сделал один-единственный выстрел, слегка, будто не придав этому значения, назвав себя моим наставником. Другой бы на его месте обозвал бы меня идиотом, сволочью, глупцом, обложил матом... или вышиб бы мне мозги. А Сырок, демонстрируя, что это всё было просто частью его хитроумного плана, просто пожурил меня, да в довесок назвал меня своим учеником.

Я был снова поражён в самое сердце

- Так хочешь послушать, а? Придумал, когда за пнём от тебя хоронился. Ну, пожалуйста!

Он даёт мне право решать лишь судьбу малых вещей.

- Ладно, чего там у тебя... ты вообще про кого, скопцов?

- А про кого ещё? Ты же, я вспомнил, националист - выступаешь за русскую нацию, против этнической мафии, за русский парламент, за честный капитализм, ха-ха... так, прости, сбился. А ещё ты, помнится, говорил, что выступаешь против фрейдизма и старины Зигмунда?

- Ну, допустим, - я снова закипал.

- Отлично! Так вот: Фрейл - это оправдание существования скопцов.

- Он-то тут причём!?

- А на каком основополагающем страхе зиждется вся теория венского психиатра?

До меня без особого интереса доходит простая, как копейка, мысль:

- На боязни кастрации?

Сырок даже хлопнул в ладоши от удовольствия:

- Ты как всегда ходишь с козырей! Русские скопцы столетним опытом доказали абсурдность построений Зигмунда Фрейда! Так сказать, опровергли теорию практикой. Он нам про то, что все неврозы на сексуальной почве, а мы себе бритвой по яйцам! Класс! Замечательно! Победа! Россия-Европа - один-ноль! Это для европейца потерять пенис хуже всего на свете, а для русского - Бога. И таких замечательных людей ты ещё хочешь сжечь? Да они сделали для русского национализма больше, чем мы с тобой.

Отборный чернозёмный мат пробудил ритмичные завывания сектантов. Неубранные страды вдруг заворочал налетевший ветерок, принёсший поцелуй рассвета, и мы усталые и вспотевшие, обнялись. Теперь было можно. Теперь мы более-менее были на равных. Из-под стрехи бани, спрятавшись там от стрельбы, вылетел голубь. Он был серебряным, как лунь, и алые лучи восходящего солнца серпом резали его тонкие белые крылья.

***

Когда мы, наконец, устроились в голодном вагоне, и электричка поползла в сторону города, Сырок, долгое время хранивший молчание, неожиданно спросил:

- Слушай, а зачем тебе всё это?

Предчувствие, что приключения ещё не закончились, как всегда не обмануло, и я решил отбрехаться:

- Ты это о чём?

- Ну вот тебе же это всё абсолютно чуждо. Ты больше иностранец, чем русский. Ты ведь западник, националист, тебе нужно этнически чистое русское правительство, а мне скифский ветер и костёр Стеньки Разина в жигулях. Знаешь, кто это сказал?