Он смотрит зло, как старый матёрый вожак на молоденького волчонка. Мне хочется ответить, причём с помощью рук, но Лука ещё не закончил:

- Ры-валюциа-неры, - и я понимаю, откуда Сырок пополнил свой лексикон.

Мой авторитет ничтожен для того, чтобы спорить с лидером. Зато я знаю, что Сырок сейчас ответит Лукау как полагается, но мой спутник неожиданно хлопает старого друга по плечу и примиряюще жмёт ему руку:

- Поздравляю! Давно пора. Не верилось как-то, что вы всё-таки выйдите на серьёзных людей. Думал, что это у вас буффонада, что вы просто покрасоваться решили. Но сейчас вижу, дело-то на мази. Кому ресторан-то, кстати, принадлежит?

Лука указал сухой ручкой:

- Да Гольдбергу он принадлежит. Тот самый, что башню выстроил. Вон со Шмайссером беседует. Шма...? - до Луки стал доходить весь комичный ужас ситуации, - Чёрт! Как бы этот дебил всё не испортил, а то начнёт говорить про расовые типы... и кому... Гольдбергу!

Лука быстро юркнул обратно в банкетный зал, но я увидел, как наш старый германский кшатрий внимательно слушает худенького тщедушного человечка. В нём было что-то гоблинское. Он согбенно беседовал со Шмайссером, который раздувался от своей важности. Я бы и дальше посмотрел на эти странные переговоры, но Лука уже вернулся, извинился за жёсткий тон и даже пригласил нас как-нибудь зайти в гости. Сырок, задумчиво проводил его глазами и с сожалением сказал:

- Ну куда же ты, дружок, своими грязными ногами...

- Сейчас ты спросишь у меня что-то вроде: "Ты тоже так считаешь?"

Сырок докурил трубку и повернулся:

- Это, в общем-то, тоже неплохо, но ты надеюсь, понимаешь, что это полная чушь? В любой движухе есть нормальные люди, но они подобны утопающим в болоте. Если их вовремя не вытянуть - погибнут. А болото это называется "Час Х". Революционеры живут в ожидании этого часа, когда им пригодятся широчайшие мышцы спины и закопанные в лесу стволы. Слушай, опять рифма! Может поэтом заделаться?

- Ты больше похож на разбойника.

- Если бы! Так и будут они ходить туда до конца света, - грустно замечает Сырок, - как будто это что-то важное. Как будто их мускулы или мозги являются самоцелью. Они ведь, в общем-то, хорошие и смелые парни, разве что отравлены чёртовым европейским индивидуализмом. Вот ты по виду крепкий субчик, но что с этого толку? Орловские или приморские партизаны были худенькими. Зато на меня косятся, что я курю. Но ведь "Час Х", которого все так ждут, никогда не наступит. Не будет ни революции, ни дня мобилизации, ничего, что можно было бы назвать борьбой. Сегодня существует только два вида протеста: это восторженный и агрессивный минет капиталу. Зато запоздалый реванш возьмёт средний класс и Лука прав, что заигрывает с властителями дум клерков и офисных столов. Совсем скоро наступит ещё более мерзостное времечко и чтобы в нём устроиться надо как следует подсуетиться.

Так расстроено бормотал он, и когда мы переместились за столы, где Сырок, к моему удивлению, начал обильно есть и пить, как будто ничего не случилось. Он частенько смотрел по сторонам и особенно много разглядывал Гольдберга, который в окружении охраны и партийцев прогуливался по залу. Казалось, у бородача зреет какой-то план.

- Так что, - спрашиваю я, - пойдём на следующий митинг, раз Шмайссер продался?

Я не ожидал утвердительного ответа:

- Конечно пойдём.

***

Ветер был потный и вонючий, как будто взял за щеку у ментов. Они стояли такой широкой цепью, что не всякая птица долетела бы до её середины. Солнце совершенно не грело, как будто его топили мокрыми чурками. Против них мы сегодня и протестовали под крики усатого подполковника:

- Хватайте этих уродов!

Те, кого назвали уродами стоят, как скот на бойне. Уверено поводят головами и напрягают шею, чтобы казаться больше, когда их фотографируют. Если к ним приближаются полицейские, то модники тут же начинают бомбить твиттер радикальными телеграммами. Там у них новые полки иноземного строя - репостеры и фоловеры.

Здесь - никого.

Площадь лишь изредка поросла клочковатой шерстью - это группы подростков, чьи руки иногда сходятся в свастике, а ноги, при виде полицейских, в судорогах. Интеллигентного вида публика смеётся над ними, шутит про "русские пробежки", но когда их самих просят пройти для проверки документов, они смущаются, глуповато улыбаются и не замечают, как оказываются взяты под локотки и сопровождены в автобус.

- Урр-р-оды, - уже сладко и с наслаждением тянет офицер.

Мы стоим в стороне и смотрим на происходящее. Солнышко пустило слюни, и у подполковника под носом отвратительно потекли ефрейторские усики Шмайссер раздобрел, словно ограбил учителя географии и сожрал похищенный глобус. Смирнов как всегда шутит, только почти не общается со мной, а держит за руку Родионову.

- Йену не видели? - спрашиваю я у них.

- Не-а, - парочку интересуют только они сами, - он куда-то пропал.

Но я уже знал, что больше уже никогда не получу от Йены украденных книжек. Парень испугался настолько, что даже добавил меня в интернете в чёрный список.

Зато рядом со мной возник странный человек, представившимся с сильным польским акцентом служащим велосипедной фирмы. Я с трудом узнаю в нём Сырка, который приветливо мне подмигнул. Он вертел в пальцах что-то незаметное, внимательно слушал разговоры, пронизывающие отступающую с площади толпу. В ней я улавливаю рассуждения Шмайссера:

- Кидать бомбы сильно не вариант.

Он говорит это так, как если бы бомбы были вариантом, он бы их обязательно кидал. Но по его холёной морде видно, что максимум он сможет кинуть только собственных друзей. Если революционер не погибает и не садится в тюрьму, то честная жизнь длится у него не больше, чем у бабочки-однодневки.

Сырок хмыкает, и я замечаю в его руках спичечный коробок. Он раскрывает его и кладёт в рот что-то сморщенное, похожее на засушенную мочку уха. А потом предлагает мне, и на вкус это оказываются мухоморы. Мне приятно от того, что он поверил моим словам и решил окунуться в русское бессознательное. Отечественное грибное берсеркество только ждёт своих героев, вспоминаю я его слова. Показывая пальцем на толстого фюрера, Сырок шепчет мне:

Этот господин в котелке,

С подстриженными усами.

Он часто сидел между нами

Или пил в уголке.

Он родился, потом убил,

Потом любил,

Потом скучал,

Потом играл,

Потом писал,

Потом скончался.

Я не знаю, как он по имени назывался.

Я со смехом хочу ему сказать, что это же Шмайссер, но когда группа школьников, увидев впереди мелькнувшее оранжевое пятно, прыгает на него, шедший рядом Смирнов выпускает из объятий Родионову и бормочет:

Милый, милый, правый дуралей,

Ну куда ты, куда ты гонишься?

Неужель ты не знаешь, что больших хачей.

Не победить без стальной конницы?

Не могу понять, то ли это действуют мухоморы, то ли они реально все разговаривают стихами? Но в любом случае Смирнов приглашающе смотрит на меня, но я остаюсь на месте. Тогда через несколько мгновений его большой, будто отобранный у великана кастет, в одиночестве прилетает по смуглой вражеской печени. Это сразу отталкивает от него людей, и вокруг Смирнова, черты лица которого ускользают от меня также, как ускользают карланы от полиции, образуется зона отчуждения. Рядом с ним только счастливая Родионова, обвившая его, как лиана. И я тоже, чтобы не быть в стороне, произношу стихи. А вдруг я умру, так и не зная ни одного стихотворения наизусть? То-то обидно будет. Я выучил строчки в надежде, что для них когда-нибудь найдётся повод:

Девушка пела в церковном хоре

О всех усталых в чужом краю,

О всех кораблях, ушедших в море,

О всех, забывших радость свою.

Сырок одобрительно хлопает меня по спине, и теперь я отчётливо вижу, что именно лежит в коробке. Вместо уютных квартир мы пошли в город, над которым как-то быстро и вдруг сгустился вечер. Он закрасил гуашью лица прохожих, источившихся до въедливой серой мороси, а потом плеснул краской на небо. Оно потемнело, словно готовилось метать гром и молнию.

Мы подняли воротники, спрятались за кольчужными свитерами и наши головы прикрывают вязаные шапочки. Кто этот человек, с которым мы делим одиночество ночных улиц? Кажется, что это какое-то древнее волшебство. Невозможно разглядеть его лицо, которого, наверное, и нет вовсе. Сырок собран и сосредоточен, как точка на оси координат. Он похож на полип, выросший на городских камнях. И руки его сделаны из кораллов.

Он простужено шепчет:

Когда принесут мой гроб,

Пес домашний залает

И жена поцелует в лоб,

А потом меня закопают.

Глухо стукнет земля,

Сомкнется желтая глина,

И не будет уже того господина,

Который называл себя: я.

Мне хочется верить ему, но внутри кипит страсть не к смерти, но к воскрешению. Может быть, оно кроется в сбитых казанках. Или в горле, выхаркивающим кровавого слизняка. В изрезанных ножом ладонях и в сквозняке, который гуляет в пробитой голове. В желании встать, когда тебя бросили в грязь. Но его точно нет в пустых виртуальных обещаниях.

А ещё воскрешение есть в синем-синем русском небе. Днём оно как радужка наших северных глаз. Ночью высь темнеет до цвета русского отчаяния. Но на закате небо всегда красное, как наша кровь. Поэтому мы, русские, всегда приветствуем конец. Мы влюблены в Апокалипсис:

Пришел ты с отчаяньем -- и с упованиями.

Тебя я ждал.

Мы оба овиты живыми молчаниями,

И сумрак ал.

В измене обету, никем не развязанному,

Предел скорбей.

И все-таки сделай по слову несказанному:

Иди. Убей.

Я оглядываюсь в поисках Сырка. Его нигде нет, точно он был миражом. Только что он сосредоточено шёл рядом со мной, но теперь его съела темнота. И мозг озаряет лихорадочная, безумная догадка. Быть может, этот молчаливый человек, разговаривающий столь странно, был какой-то одушевлённой русской землёй? Обрётшей плоть идеей или человеком, в которого она вошла.

Подбираю всё, что от него осталось - какую-то гоголевскую коробочку с секретом внутри. Она большая, тяжелая и приятно пахнет неизвестностью. Я медленно, точно женщину, открываю её. В ней - узоры хохломы. Яркие краски оживают, и из них вверх бьёт алый свет, мистическим заревом зажигающий небеса. Он багровым острием вонзается в тёмно-синее подбрюшье. Из небесной раны на город падает очистительный огонь.

Посреди ночи величаво зажёгся красный русский закат.

***

Она оказалась обманута.

Подло, жестоко, гадко обманута. Лучше бы была война. Лучше - новое нашествие. Лучше - конец. Никогда ещё Землю не пороли так страстно и много. Её били, чтобы унизить, распинали на межевых кольях, делили, резали, плевались... точно это она начала братоубийственную войну, точно это она вдохнула зло в жадных людей, выпачканных в крови.

Нет, она просто ошиблась, жестоко ошиблась... но ведь Земля верила этим людям! Верила их сладким речам о том, что вся она, как и всегда мечтала, достанется народу, который будет жить с ней в радости и горести. Но теперь народ рассовали по тюрьмам, загнали в марширующие по лагерям колонны, угрохали на великих стройках, в которых великого - только количество костей. А все те, кто боролся с красными людоедами, либо давно уже спали под пристальным вниманием вечного земляного ока, либо исчезли в дальних краях.

Общину уничтожили, загнав в цепи колхозного рабства для того, чтобы как следует выдоить. В топках паровозов, в выросших доменных печах, в кирпичных трубах и дымоходах трущоб сжигался безжалостно выбранный из недр уголь. Он задымил, запорошил Землю саваном смерти и когда ту перетрясали нелепыми экспериментами, она кашляла, как больная туберкулёзом. Вырытые на её коже длинные каналы были похожи на вытянутые из рук жилы. Люди разрыли её поры-шахты не только для того, чтобы добывать полезные ископаемые, но и чтобы сбрасывать туда трупы. Земля оказалась распята, как и когда пришедший на её землю Бог. Теперь его тоже выкинули в помойку, которая быстро разрасталась до размеров одной шестой части суши. Почва заболела и продолжала родить намного меньше богатств, которые всё равно беспощадно вывозились за рубеж, и вместе со слабеющим народом слабела и Земля.

На трон быстро взошёл новый царь. У него было много приспешников и его звали Голод. Он обладал абсолютной властью и не ведал человеческих законов. Перед ним в почтительном страхе склонился измождённый народ, который стал ему служить и поклоняться. Тем, кто делал это усерднее других, даровалась прощение - он умирал быстро и безболезненно. Земля нянчила ничего не весящие трупики, высохшие, как кленовые листья. Вскоре у неё накопился самый большой гербарий на свете.

Бессильная что-либо сделать, униженная и оскорблённая, Земля ждала конца своей незавидной участи.

***

- Выдержит?

Я с сомнением попрыгал на деревянных балках, под которыми харкала бензиновой кровью больная речушка. Из машины донеслось:

- Утонуть - это тоже прекрасно.

Я вернулся за руль и осторожно двинул машину на мостик, а затем, не выдержав, дал газу и успел заметить, как конструкция, даже не заскрипев, осталась позади.

- Ты когда-нибудь тонул? Славное дело.

После того, как неизвестные сожгли неформальный клуб, я решил побыть вдалеке от города. Ведь "неизвестные" очень любили серебряную поэзию и носили бороды. От мины, заброшенной в окно клуба, скончался Шмайссер, которого разорвало на клочки. Они ту же пошли по закоулочкам, и в них убиённый уже предстал, как мученик. Его анкета в социальных сетях продолжала работать, и с аватара всё также грозно смотрел Шмайссер, перетянутый чёрной лентой. Точно мужчина продолжал жить и после смерти, всё также собирая деньги, рассказывая о готовящихся акциях, добавляя на страницу музыку и фотографии. Более того, он стал героем, так как движение решило, что фюрер подорвался на собственной бомбе. Благо не оказалось свидетелей или они предпочли молчать. В любом случае, после смерти вождя его лишь стало больше. О нём множились восторженные отзывы, Лука написал посмертный некролог, и даже федеральные СМИ мимоходом упоминали о печальной кончине. Казалось, Шмайссер и не умирал, а только пришёл к ещё большему успеху, возродившись в сотнях аватар на всех виртуальных радикалах страны.