- Хорошо, что мы уединились от злых людей.

Сырок, улыбаясь, спрашивает:

- К слову об уединении, где у вас тут отхожее место?

Его тут подряжается проводить какой-то мужичок, и товарищ оставляет меня одного. С минуту возникает неловкое молчание, когда я, наевшийся и напившийся, рассматривал хозяев. С виду люди как люди, только оплывшие какие-то, разлохмаченные, как залистаная книжка. Что бабы, что мужики словно проглотили треугольники - широкие в поясе и узкие в плечах.

- Быть может, вы болеете чем? - любопытствую я, - фельдшера нет, город далеко, а зимой так вообще никуда не выбраться, а то, не в обиду, нездорово выглядите.

Женщина со змеиными зрачками шепчет:

- Нет, мы давно ничем не болеем.

И снова молчание. Уставились на меня, как будто я проклятый. Нет, конечно, они всем видом показывали, что мы для них нечистые городские создания, но держали себя в рамках приличий. А теперь они изучающе смотрят на меня. Незаметно от них кладу руку на револьвер и снова беспечно спрашиваю:

- Ваша деревушка-то название имеет?

Старушка пристально смотрит мне прямо в глаза и говорит:

- Шамахань.

- Как у Пушкина! - радуюсь я, что встретил здесь хоть что-то знакомое, - а вы, значит, царица?

- Нет, я богородица.

Подобным богохульством меня не смутишь, хотя при взгляде на Татьяну вполне верилось, что ей может быть больше двух тысяч лет. Но отшельники по-прежнему сидели молча, вытянув спины, как будто вместо позвоночника у них было по длинной жерди. Смотрят на меня, точно надеются на что-то. На мгновение они напоминают мне ядовитых жуков, которые отравили свою жертву и ждут, когда та, большая и страшная, заснёт и размякнет, чтобы, наконец, можно было вонзить в неё клыки и выпить.

Татьяна протягивает глиняную чашку с чаем:

- Хотите ещё, юноша?

- Нет, благодарствую.

Я давно уже чувствовал, что ноги охватило странное тепло. Я попробовал встать, но не смог, и тогда, видя мою растерянность, община стала медленно отлипать от стен и сходиться в небольшой круг в центре горницы. Люди сцепились за руки, и повели вокруг меня по часовой стрелке хоровод, что-то приглушённо напевая. Подумалось, что мне повезло увидеть какую-то почти забытую русскую традицию. Было совсем не страшно и блаженное немое тепло уже перекинулось на грудь, и только когда я не смог пошевелить руками, чтобы проверить на месте ли револьвер, то понял, что меня опоили дурманом.

А хоровод меж тем ускорялся, жёлтые лица сектантов заалели, под ритмичное пение богородицы они исступленно закричали, как будто хотели меня напугать. Круг разорвала неведомая сила и люди отлетели по углам и скамейкам, продолжая извиваться и дёргаться. Но страшнее всех, как подвешенный на нитках тарантул, кривлялся Марк. Он, то подтанцовывал ко мне, то отпрыгивал, повинуясь голосу Татьяны, а в его руке я разглядел что-то похожее на остро заточенную стамеску. Наконец Марк выкрикнул то, что давно его мучило и обнажившийся выпирающий клык, искривил всё его лицо:

- Царскую печать тебе наложим, ить! Уд - это не гуд! Дух живёт где хочет! Теперь ясно, какие я травушки собирал в лесочке? То-то же, дурман-траву искал.

Их мягкие, точно сделанные из сладостей руки, хватают меня, мнут, стаскивают на выскобленные половицы. С щенячьим ужасом я понимаю кто схватил меня. Скопцы, как оголодавшие звери, возятся с моим ремнём. Марк, зыркая на меня своим вставший клыком, облизывает резец и достаёт из печи успевшую накалиться кочергу.

- Отрежем и прижжем, вся скверна из тебя разом и выйдет.

Я не мог связно думать, иначе бы давно лишился чувств. Тело словно били несколько часов, и теперь оно плавало в горячей ванне, на дне которой растворялся разум. Некоторые скопцы ещё продолжали кружиться, другие держали меня, а травник крадучись готовился совершить свой ритуал. Последнее, что я смог различить были властные слова богородицы Татьяны:

- Пусть перед наложением печати посидит в яме, очистится. Недельку на воде и хлебе, чтобы вся смута из него вышла. Когда на него снизойдёт Дух, тогда и посадим на пегого коня.

***

Я не понимаю, где очутился.

Не ветки - кости журавлей, и между ними проглядывала убившая волка луна. Мимо, пригнув головы, неслись бородатые люди в серых рубищах. От бега на их груди раскачивались лампадки.

- Кто вы? - крикнул я, - куда вы бежите?

Один из бегунов махнул длинным рукавом-лебедем себе за спину. Весь его жест показывал, что они бегут не куда-то, а от чего-то. Я оглянулся лишь за тем, чтобы обмереть.

За беглецами неслось огромное и склизкое болотное чудище с хлюпающей вместо рта трясиной. Оно напоминало осквернённого орла в гангренозных перьях. Коряги, которые оплетали толстые змеи, давили людей, а из звериной спины, поросшей сизыми поганками, торчали чадящие заводские трубы. На плечах вместо головы восседал спрут, выпускающий на охоту фиолетовые щупальца. Они хватали бегунов, обвивали их тела крепкими, как закон, путами и запихивали кричащих людей в бесформенную, беззубую пасть. Если какой-нибудь несчастный пытался выбраться из огромного перекошенного рта, то его запихивали обратно две большие ветки-руки, росшие, как паучьи жвала, прямо на дёснах. И когда человек, падая по пищеводу, оказывался вместе с другими пленниками в огромном прозрачно-мутном желудке, его медленно начинал переваривать жгучий кровавый бульон.

Я бежал что было сил, чувствуя, как подо мной содрогается земля и, видя, как то справа, то слева, то прямо передо мной людей вдруг с коротким криком взмывают в воздух. Кто-то, не выдерживая, сжигал себя, кто-то прятался в ямы, бросался в леса или на огромное чудище, которое с заводским хохотом хватало храбреца и отправляло себе в пасть.

Я уже был готов попрощаться с жизнью, когда выбежал к людям, даже не обративших внимания на чудище. Я хотел было закричать, предупредить их, сказать, чтобы они спасались, но... завороженный смотрел, как нефтяные стержни, раз за разом похотливо входили в почву. Та хлюпала чёрно-бурыми пятнами, заляпавшими белые каски, холёные жирные лица, модные комбинезоны. Хозяева буровых установок смеялись. Они радовались, что им заплатят за то, что останки древних животных и воинов сгорят в двигателе внутреннего сгорания примерного европейского буржуа.

Бесконечное поле было засеяно бесконечными механизмами. Словно кони на водопое, они склоняли металлические головы к самой земле и с натугой вытягивали оттуда драгоценную жидкость. Они пили трупы. Под ногами бежали чёрные реки, и люди смеялись, кривя сытые рты.

Они приветственно помахали чудищу и оно, утомлённое после долгой гонки, склонило свою ужасную пасть к нефтяным ручьям и принялось пить с ужасным сосущим звуком. Я видел, как полупереваренные люди в её желудке захлёбываются в подступившей к ним маслянистой массе. Дым из труб на спине монстра стал чёрным, как воронье крыло.

Но глубоко в земле что-то тяжело вздохнуло и выдохнуло. Нефтяники переглянулись и что-то закричали чудищу, пьющему кровь земли. Оно встала с колен, вытерло щупальцами пасть, выдувавшую нефтяные пузыри и замерло.

Неожиданно на месте работающих механизмов вздулся холм. Из него выпросталась мощная сильная рука, потянувшая за собой остальное тело, и, отряхиваясь от комьев земли, наружу вылезло огромное существо. Казалось, оно было сделано из твёрдых скальных пород. У этого колосса не было глиняных ног, а из-под базальтовых бровей ярко сверкали спрятанные туда голубые звёзды.

Словно дух почвы, наш русский Землевик в ярости крушил установки, давил мечущихся банкиров, плющил их автомобили. Вскоре нефтяные потоки наполнились красным фаршем. Чудище, испугавшись противника, равного ему по силам, попятилось назад. Землевик бросился на него, вцепился в горло кряжистыми руками и ударил каменной рукой по животу урода. Брюхо твари лопнуло, и волна вонючей жидкости вынесла на воздух почти задохнувшихся людей. Поплывший мир разрезал ужасающий поросячий визг, и Землевик покончил с монстром, оторвав его осьминожью голову.

***

Оковы сна спали, и я очнулся на дне ямы. От земли шёл пьянящий ночной холодок, а вверху пылали звёзды. Их было так много, словно в космосе задумали поколоть рафинад, после чего там остались таять сладкие белые осколки.

Лежалая земля не позволила вцепиться в неё ногтями и встать. Она была спрессована так крепко, что с тем же успехом я мог колупать камень, и стало ясно, что из пустого колодца, куда меня бросили, так просто не выбраться.

Я лёг на дно и затуманенным взором уставился на небо, которое свесило звёздный чуб в мою темницу. Её покрывала деревянная клеть, которая, даже будь у меня силы, всё равно помещала бы сбежать из сектантского зиндана.

Сосущее чувство страха, свившее гнездо внизу живота, давало понять, что всё это, в отличие от сна, реально. Револьвер больше не успокаивал своей тяжестью, и взор затянули слёзы. Сквозь них звёзды, как просыпанная из солонки соль, прыгнули прямо в глаза, и мне вспомнилась ночь в лесу, когда мы с Сырком разглядывали космос. Где сейчас этот весёлый бородач с глухим голосом? Возможно, сидит в такой же яме или заперт в доме, а может, сбежал, ведь он раньше меня понял, в какую передрягу мы попали.

В любом случае, мне оставалось просто лежать на пьесе, то есть на самом дне и думать.

В предрассветном воздухе, когда берёзы ночным ветерком расчёсывают волосы и на ветке ухает разбойник-филин, когда арии лягушек отражает в луже вторая луна, эта музыка всё равно кажется блаженной тишиной, ведь, никому не мешая, давно спит самый шумный зверь - человек. Я был готов насладиться покоем, если бы не горькое осознание собственной глупости и оплошности. А то, что вся история казалась настолько нелепой, что хотелось процитировать Станиславского, лишь добавляло бессильного гнева. Но быть может то, что я прислушивался к звукам ночи, помогло мне расслышать едва уловимые шаги, приближающиеся к моей тюрьме.

- Э-э-эй? - это всё, что я смог выдавить из пересохшей глотки.

Чуть выждав, сверху раздался голос:

- А ведь знаешь, ты не первый, кто попадает в такую западню.

Голос непонятен, как будто идёт со дна колодца, но ведь там лежу я. Появляется точное осознание, что это не галлюцинация, что это не ещё один припадочный морок, а реальный человек, который может мне помочь.

- Кто ты? - и голос срывается на крик.

- Ты всё равно не узнаешь имени, но говори, пожалуйста, тише. Они могут услышать.

- Они? - добавляю я уже шёпотом.

Стены ямы давят на голову, но неизвестный голос наливается красками:

- Они - это наша скопческая община, которая тебя поймала и посадила в яму, чтобы ты очистился перед наложением царской печати. Ты, наверное, уже догадался, что под царской печатью мы понимаем не то, чем подтверждают монаршьи указы?

- И не то, чем колют орехи, - воспоминания о книжке Твена оказались как никогда кстати.

- Но, готов поспорить, ты точно не знаешь чем отличается малая печать от большой.

- Чем же?

- Малая - это когда тебе только яйца отрезают, а большая справится и с хоботком.

От горечи, выступившей на губах, от нелепости разговора, от слишком красивых звёзд, да и вообще - от всего на свете, я с ненавистью спросил:

- Ты голубой что ли?

Голос серьёзен:

- Главное, чтобы голубым тебя не обозвали, если тебя один раз так обзовут, у тебя потом будет такая кличка, ну это... это хуже всего, в общем.

Знакомая цитата воскрешает образ Смирнова, за который я хватаюсь, как за соломинку, пытаясь вытянуть себя на свободу. Но товарищ где-то далеко, и невидимый собеседник вновь сбрасывает меня на дно:

- Хуже всего это сидеть в яме и ждать, когда тебя оскопят.

Я не стал продолжать разговор, а свернулся калачиком на дне холодной ямы. Сквозь неё доходит тихий шёпот:

- Заживо выгорят те, кто смерти задет крылом...

Недовольно спрашиваю:

- Это всё ты бормочешь?

Голос неумолим:

- Нет, но, повторю, ты не первый. Один известный поэт однажды попал в такую же переделку. Он по приглашению посетил одну сектантскую деревушку. Творец думал, что там живут милые его сердцу хлысты, но по собственным словам он попал в руки скопцам. Те посадили его в яму, чтобы он очистился духом перед оскоплением, но поэту удалось сбежать. Знаешь, каким образом?

Мне ничего не хотелось знать. Жизненные силы потихоньку вливались в тело, а ночь выстрогала остроту зрение, и я уже видел в плотном грунте выемки и каверны, куда можно было поставить ногу или вонзить пальцы. Проповедь стражника лишь мешала сосредоточиться, и я попытался отмахнуться от неё:

- Нет, откуда мне знать?

Человек издал клёкот, который можно было понять, как осуждение:

- Он начал читать своему тюремщику стихи, которые так разжалобили его своей чистотой, что скопцы отпустили поэта с миром, поняв, что он и так светел. Знаешь, кстати, почему мы отрезаем уд? Мы полагаем его корнем зла в человеке. Это отросток Сатаны, который толкает человека на преступление. Как можно построить идеальное общество из неидеальной человеческой породы? Надо быть портными и перекроить её! Уничтожение полового различия означает уничтожение собственности. Если человек лишается человеческого и становится подобен небесному ангелу, то зачем ему какое-то там имущество?

Я перебиваю лектора:

- Мне что, тебе стихи почитать? И отпустишь?

Сверху раздаётся железное:

- Отпустим, сразу же. Человек, который перед тяжёлыми испытаниями вспоминает стихи, готов к смерти, поэтому в любой момент своей жизни может достойно встретить конец.

Обрывки десятков стихотворений роятся в голове, как осиный улей. Они кусают меня огрызками строф, но не могут сложиться в хотя бы одно целое произведение. Звонкий Есенин атакует беззвёздного Блока, тот зачем-то тянет Пушкина, а там Некрасов едет по железной дороге. К своему стыду понимаю, что я не знаю наизусть ни одного русского стихотворения, а на ум приходят лишь строчки музыкальных команд, но это Смирнов, а не мой охранник был бы рад услышать "Косовский фронт".