- Держи, теперь будет твой. Извини, что нагрубил из-за метро.

Я давненько не держал в руках оружие, поэтому глуповато спрашиваю:

- Куда стрелять?

- Да куда хочешь. Вон, можешь хоть в берёзу.

Указанное деревцо в страхе затряслось.

- Я же не в березу буду стрелять, а в человека, который ест, пьет, думает о чем-нибудь.

Сырок несказанно удивлён:

- Так ты полагаешь, что берёза ни о чем не думает?

Он берёт пистолет в правую руку, отчётливо произносит: "Ваше слово, товарищ Браунинг!", и всаживает в ствол одну за другой несколько пуль. Они застывают в мякоти дерева, как вырванные кукольные глазки. Сырок подходит к кричащему от боли дереву и проводит пальцем по сколу.

- Жжётся!

От его поступка я впал в ярость:

- Ты зачем в дерево стреляешь? Оно ведь лучше, чем человек. Ты не любишь природу?

- Абсолютно равнодушен, - поворачивается ко мне густая борода, - наплевать мне на берёзки, поля, речки. Ну есть они, и что? Чем они отличаются от холмиков в Белоруссии? Бред какой-то. И так в стране есть миллионы людей, кто бьёт себя в грудь и кричит, что он защитник природы и животных. Но не наберётся и десятка тех, кто скажет, что он готов бороться с чем-то серьёзнее, чем пластиковая бутылка, плавающая в озере.

- Можно было бы в сухое дерево пострелять. В мёртвое.

- Это неинтересно.

- Погоди, я знаю во что тогда.

Я достал из рюкзака несколько новеньких книг. Это были последние украденные издания, которые передал мне Йена. Я поставил их торцами на упавшее дерево. Сырок с интересом наблюдал за моими манипуляциями. Я прицепился, и от выстрела книжка испуганно захлопала крыльями-страницами. Она подранком упала в траву и на землю капнула кровь цвета типографских чернил.

На меня напала странная страсть, и оружие, раз за разом изрыгало пламя. Книжки подпрыгивали и падали в траву, и я не заметил, как выпустил в них с десяток патронов. Десяток...? Но ведь в барабане всего шесть свинцовых смертниц! Что за чёрт? Трясущимися руками я попытался сколупнуть барабан, но меня остановили.

- Не делай этого, - мягко говорят Сырок.

- Почему?

- Если заглянешь внутрь, то он перестанет работать. Станет обычным бесполезным револьвериком.

- Почему? - поражённо шепчу я.

- Потому что ты перестал верить. Усомнился. У тебя в крови такой ценный дар... вера. Она двигает горами. Надо просто поменьше думать и тогда всё получится. Помнишь, как у Тертуллиана: "Верую, ибо абсурдно!". Вот и ты верь, верь! Пока не поздно, ну же!

И засмеявшись, как шакал, Сырок выхватил браунинг, чтобы довершить книжную казнь:

- Мочи свиней! Все они должны сдохнуть! Хоть на что-то годны их писульки!

Мне совершенно не понравился его смех. Завладев бомбами, он изменился, словно девка-революция, которую он любил, вдруг обратилась в демона-суккуба. На лице спутника свернулась бездомная псина - клочья потемневшей бороды, казалось, росли из-под самых глаз. А они были сырые-сырые, как в первый день нашего знакомства. Один чуть позеленел. Их как будто покусала бешеная лисица - они звенели и прыгали, то скатываясь до подбородка, то с хохотом выскакивая на лбу. Уже только поэтому спорить с Сырком было бессмысленно.

- Ну почему же, - говорю я, присаживаясь на пенёк, оставшийся от упавшего дерева, - ещё порой ими можно подтирать задницу.

Его борода в знак одобрения похлопывает меня по плечу, и Сырок быстро идёт к мишеням. Он похож на толстую закорючку из нотной грамоты. Прострелянные книги похожи на счастливых политзаключенных. Я похож на пень, на котором сижу.

- Надо же! На самом интересном месте дыра, - друг с усмешкой вчитывается в поднятые строки, - ого, да тут этот парень пишет про жертвенность. Оказывается он радикал! А знаешь, что самое интересное в книжке, - он прищурился и прочитал, - Ванегейма? То, что этот умствующий дурак до сих пор жив и не собирается подыхать!

Губы его шевелятся:

- Рывалюционер.

Он так омерзительно коверкает последнее слово, что мне чудится в нём рыба с поллюцией. Возможно, он имеет в виду не старика-ситуациониста, а меня. Впрочем, я никогда не называл себя революционером. Да и разве я виноват в том, что Сырок вдруг завалился к нам в подвал, как мне показалось, слегка фамильярно обнял Алёну, и тут же с заговорщицким видом предложил выехать в лесок?

- Револьвер оставь у себя. Это твой гонорар за сделанную работу. Как понимаешь, теперь у тебя целая коллекция нужных предметов.

Я припоминаю, что у меня действительно теперь есть мешок, фляжка и револьвер. Будто я собрал симфонию современного Грааля. Странные, непонятные предметы с нелепыми свойствами, которые, наверное, сведут меня с ума. Как в это можно всерьёз верить? Глупо! Нелепо! Хочется писать с многоточиями и восклицательными знаками! Как один французский писатель!

- Ты главное верь, - шепчет Сырок, - верь.

И хотя совсем не холодно, свой ствол он засовывает в карман куртки, которая как будто сделана из шкурки чумной крысы. С оружием он сразу становится толще, как вон тот породистый дуб, и из его пористого носа ядом сочится уверенность.

- Погоди, я посмотрю книжки.

- Зачем?

- Ну, интересно, что теперь они там написали

Его разноцветные глаза вспыхивают, и плечи, начертанные пьяным геометром, ходят от смеха как чаши поломанных весов. Он хлопает себя по острой коленке, которой не хватает стрелы, и говорит:

- Да ничего ты там не найдёшь. Сплошная скука и требования, чтобы ты расстался со своей жизнью ради их бесполезных идей.

Продырявленные книги уже не кричат и быстро остыли, как выброшенные на мороз младенцы. Они даже немножко обгорели. Пуля прилетела в лоб каждому, кто грезил о революции на бумаге. Теперь ваш Ванейгем по-настоящему пропах порохом, теперь-то Юнгера точно пристрелили на войне.

- Ты там скоро? Пришло время в сказку отправиться.

Меня завораживает сизый лес. Интересно, чего в мире больше - людей или деревьев? А пока лес свернулся калачиком на коленях у тёплого летнего денька. Жёлтое солнце раскачивалось в вышине, словно мертвецкая люлька.

Кто обронил её там, в небесах?

***

Чем дальше мы шли, тем больше лес становился диким, неухоженным, и если бы мы были буржуазными европейцами, то он давно бы накинулся нас и, разорвав на части, засунул в страшные чёрные дупла. Лесная земляника недоверчиво трогала ботинки зелёными усиками, радуясь, что перезимует на человеческом перегное. В очередной раз запутавшись в новогодней гирлянде паутины, я зло сказал Сырку:

- Это мы всё из-за тебя заблудились.

- Чёй-та?

- А не нужно было в дерево стрелять, вот лес нас и наказал.

Сырок уже совладал с приступом безумия, и скорчил задумчивую мину, на которой я мог легко подорваться:

- Так ты веруешь в лешего?

А солнце уже смели за горизонт раскачивающиеся сосны. В вечернем сумраке они встали на цыпочки, словно их стволы дорисовали грифелем и вели скрипучие корабельные разговоры. Тьма сначала выглянула из ям и оврагов, потом показалась из-за травинок, завладела кустами и вот-вот готова была накрыть нас чёрным пологом. В нём запутались сверчки, стрекотавшие так громко, точно хотели застрелить нас из пулемета.

- Ночевать будем?

Я был готов положить рюкзак, но Сырок махнул рукой мне за спину:

- Опа, а вот и леший!

Памятуя о прошлой моей встрече в лесу с неведомым ужасом, стало не по себе, и я, всматриваясь в понемногу сгущающуюся ночь, с облегчением увидел всего лишь человеческую фигуру, похожую на грибника.

- Эй, уважаемый, не поможете?

Словно тень очнулась в утробе леса. Задумчиво выпрямившись, она, хрустя ветками, подошла к нам. То, что я поначалу принял за горб, оказалось рюкзаком. А то, что должно было быть человеком, на деле оказалось каким-то непонятным мужичком. Я ожидал увидеть типичного лесного шишу, поджидающего странников в буреломе ещё со Смутного времени, какого-нибудь безумца, охотника или на худой конец просто путешественника, но этот мужчина...

- Добрый вечер, - он сказал это ласково, как будто капнул мёдом, - вы, верно, заблудились?

Голос ещё более оттолкнул меня, словно не было в жёлтом лице, где в пухлые ноздри так и просились церковные свечки, чего-то понятного, животного, ощущаемого на уровне древних инстинктов. Мужчина как будто был неполноценен, что выразилось в его отёчных мягких формах, точно Бог задумал его не как человека, а как плюшевого медвежонка.

- А вам не откажешь в наблюдательности, - ответил Сырок, - уважаемый, не осведомите, в какой стороне город?

- Город? - жёлтолицый пожевал припухлыми девичьими губами, - далековато будет.

- То есть вы сами не из города?

- Нет-нет, - зачем-то взмахнув руками, ответил незнакомец, - мы тутоньки живём, - и, прощупав нас бесцветным мутноватым взглядом, добавил, - а вам тоже не откажешь в наблюдательности.

Мы с Сырком переглянулись и прозвучавшие следом слова заставили вздрогнуть:

- Недалёче тута живём. В деревеньке.

Мужичка звали Марком. Это было так нелепо, ведь он был ничуть не похож на романца. Проще было поверить в существование неандертальца. Пока он выводил нас к людям, то рассказал, что некоторые травы лучше всего собирать под вечер, и тут же околдовал нас тайной знахарской мудростью. Он много поведал о дарах природы, посмеиваясь над остолопами вроде нас, которые умудрились каким-то образом заблудиться в лесу. При этом он жёлто, почти сплёвывая солнце, смеялся:

- Это ж чем надо было думать! Да вы молодые, весь ваш ум, поди, на передок ушёл, вон какие здоровые.

Деревенька притулилась в лесной прогалине, где бурчал чистый ручей. Всего-то семь небольших домиков, которые, на удивление отбрасывали длинные тени. На очищенной от деревьев полянке томились неубранные страды. И кроме этих построек кругом не было ни худенькой церквушки, ни кладбищенских крестов, только на окраине возвышалась крепкое, точно вросшее в землю строение.

- Баня, - сладко шамкая губами, пояснил Марк, - ходим туда.

Сырок сразу как-то насторожился, заозирался по сторонам, а я, помня его издёвку про лешего, решил поддеть товарища:

- Что, нечисти боишься, которая в баньке живёт?

Он презрительно посмотрел на меня и вздохнул:

- И вот зачем, такие как Вы, считают себя русскими?

Я не понял его зуботычины. Мы подошли к глубокой яме, и я, позабыв о перепалке, недоумённо спросил:

- Это для помоев?

Сырок тоже заинтересовался ответом, а проводник покровительственно махнул рукой:

- Это волчья яма, сам её рыл! Вот этими вот руками. Зимой, когда дичи в лесу мало, волки сюда забредают. Мы кол ставим на дно, и мохнатые прямо на него р-р-р-ах!

- А разве тут ещё остались волки? - спросил я, - их не повыбили охотники?

Марк не удостоил ответом, и мы вошли в дом, вовсе не пьяный и не покосившийся, как того требовала история, а ладный, любовно тёсаный рубанком, покрытый древними деревянными татуировками и с кричащим петушком на крышей. И хотя солнце уже давно село, птичка по-прежнему отливала позолоченным гребешком. Я оставил рюкзак в сенях, где валялся оброненный серп. От взгляда всё же не укрылось, как оттопырился браунинг Сырка, и когда мы сели за стол в просторной комнате, где вкусно пахло русской печью, я тоже поправил за поясом револьвер.

- Тута, значит, и ляжете, - Марк указал на печку, - а сейчас накормим вас, людей позовём. Пока вот пусть кормилица погреется, - и он засунул в пылающий печной зёв кочергу, - а то у нас тут гости редки, живём как отшельники.

- А ты, Марк, бобыль? - неожиданно спросил Сырок, - детишек тоже нет?

Мужичёк, чьё лицо теперь можно было разглядеть от свеч и лучин, которые он зажёг от углей в печке, дёрнулся, словно Сырок задел его за живое. Лоснящееся от жира лицо, где прыщи вырыли красные редуты, исказилось от непонятных чувств, но он, справившись с собой, нежно ответил:

- Бог не наградил, что поделаешь.

- А у вас в селении вообще дети есть?

- Нет-нет, судьба уж наша такая. А кто был... отправили их учиться. В город. Да. Тудашеньки.

Сырок победно посмотрел на меня, и его бородатая морда торжествовала, как будто он раскрыл сложное и запутанное преступление. Нагнувшись, он шепнул:

- Ну, теперь-то смекаешь, куда мы попали?

- К каким-то сектантам.

- А точнее?

- Да откуда же я знаю! Сколько этих постмодернистских сект развелось, за всеми не уследишь. Может это космические коммунисты какие-нибудь.

Сырок тяжело вздохнул, словно я был раковым больным, как бы невзначай достал трубочку и попытался её раскурить, но хозяин замахал руками:

- Мы здесь не курим, - перевёл взгляд на меня и добавил, - и не пьём. Вера не позволяет.

Когда Марк вышел, чтобы позвать сельчан посмотреть на диковинных гостей, Сырок в который раз потешается:

- Ну, теперь бы даже слепой понял к кому мы зашли в гости. Надо же, не думал, что такие люди ещё остались на земле. И банька какая у них ладная, и лица, как описывают.

- Да скажи уже толком, кто это! Люцифериты? Старообрядцы?

Новоявленный религиовед лишь качал головой:

- Вот если бы вместо бесполезного Гюнтера ты читал нашего Николая Клюева, то знал бы, куда мы попали. И... чего ожидать.

В насмешку надо мной Сырок поправил браунинг. В комнатушку стали набиваться жители деревеньки. Вопреки моим страхам они мало чем отличались от Марка. Все невысокие, как будто сбежали из цирка уродцев. Невыразительные серые глаза, проросшие на жирноватых лицах с болезненными лихорадочными пятнами. Они усаживались на скамьи вдоль стен, скромно пряча руки от наших глаз. Я не сразу понял, что больше половины из вошедшего десятка составляли женщины, которые до того походили на мужчин, что пока они не подсели за стол, я и не заметил никакой разницы.

Братья и сёстры зовут меня Татьяной, - представилась низенькая старая женщина, - пейте, ешьте, вы ведь устали с дороги.

Пока я разглядывал пожилую женщину с теми же поплывшими чертами и плоской амазонской грудью, стол украсился скоромной пищей, где не было и следа мяса. Марк поставил самовар и заварил вкуснейший чай, который я всячески распробовал. Татьяна всё расспрашивала нас о жизни в городе, качала головой и вздыхала, когда друг рассказывал ей очередные ужасы современности.