- Ты кто, - шепчу я, - зачем снова пришёл?

Огонёк, слабая фея, заточённая в царстве тьмы, отплывает всё дальше. Испуг берёт на абордаж: мне страшно, потому что в этой глуши ночью не может быть человека. А ещё потому что сегодня я не ел никаких мухоморов.

- Ты кто? - засохшие губы карябают нёбо, - кто?

Огонёк зависает в воздухе и до меня долетает слабое, источенное временем, холодное дыхание. Замогильным шёпотом оно выбивает из меня дрожь, и где-то сзади меня, кажется, прямо за ухом, приглушённо раздаётся:

- Кто-кто... ДА НИКТО!

Подросшая борода встаёт дыбом. Огонёк мигом исчезает и теперь только пышный жар поднимается от остывающих углей. Клацая зубами от страха, я ползу в палатку и окукливаюсь в спальник.

Утром я бреду в ту сторону, где видел огонёк. Странно, но он возник в противоположной от болота стороне. Сырок недоумённо кричит в спину:

- Ты куда?

- Оправиться!

Мои поиски недолги. Через десяток метров я нахожу серые человеческие кости. Рёбра перебиты и видно, что человек приполз сюда умирать. Почва под ним чёрная, наевшаяся пороха. Ржавыми черепками из земли торчат остатки каски. Там, где раньше у скелета была правая рука, торчал контур зажигалки.

- И тебе выжить не удалось, - сказал я без всякого злорадства.

***

Мы вышли из книжного магазина. Он улёгся на первом этаже здания, напоминавшего швейную машинку. Её барочная лепнина смотрела на собор и широкий проспект, а я поглядывал на верхние этажи дома, где пульсировал нерв известной сетевой компании.

Смирнов и Родионова обсуждали покупки. Девушка держала книжку Доминика Веннера про оружие и наверняка не догадывалась, что этот достойный человек недавно вышиб себе мозги из коллекционного пистолета прямо около алтаря Собора Парижской Богоматери. У Смирнова руки пусты - он покупает подарки Родионовой. Я тоже прибарахлился, и только Сырок, зачем-то в тот день прибившийся к нам, недовольно вздыхает:

- Очень дорогие, но какие славные издания! Жаль не при деньгах.

Йена, который и привёл нас в этот элитный магазин, неожиданно хлопнул себя по лбу:

- Погодите, я кое-что забыл!

Парень скрывается в фешенебельном книжном, а мы, разбившись на пары, остались его поджидать. Сырок недоверчиво смотрел через окно, как Йена слоняется по магазину:

- Вот он? Ты уверен?

- Да, только не смейся.

- Нет, ты действительно полагаешь, что вот этот паренёк знает людей, которые нам помогут?

- Абсолютно, - кивнул я.

- Что же, - протянул пасечник, - тогда тебе нужно с ним поговорить.

Йена вскоре вынырнул из магазина, и мы пошли по длинному проспекту. Дувший с каналов ветер обжигал морозом, и Родионова слегка прильнула к своему кавалеру. Люди кутались в плащи, и я увидел даже пару шапок с помпончиками. Чёрная башня накапливала в матовых окнах украденное у города тепло и он стучал зубами от холода. Когда мы достаточно отошли от книжного, Йена достал из-под куртки очередную украденную книжку и протянул её Сырку:

- Держи, я видел, как ты на неё смотрел. Было трудно спереть, но у меня получилось забороть капитализм!

- Ну ты прямо скиф!

Сырок расплавился, потеплел, даже немножко растерялся и пробормотал свою козырную поговорку. Парень с редкой для него благодарностью принял подарок и на ходу погрузился в чтение. Йена, словно выполнив свою миссию, распрощался с нами и ускакал по каким-то субкультурным делам.

- Скифы? - Родионова случайно выдаёт меня, - ты про них от нашего скептика узнал? Он постоянно про этих русских кочевников рассказывает. Ну и глупости.

Покраснев, я стараюсь не смотреть в сторону Сырка, а тот довольно хмыкнул. Неожиданно подключается Смирнов, который спасает положение:

- Разве ты никогда не слышала про румынский оркестр?

- Я слушаю тёмный фолк, - презрительно отвечает девушка, - музыка для моей усталой души.

Мы, мужики, знающие тайну румынского оркестра, улыбаемся. На мгновение между нами складывается закрытый масонский орден, и мы готовы отправиться на поиски румынского Грааля. Наша связь столь крепка, что Сырок, глядя на Смирнова, уважительно произносит:

- Посрамил римскую блядь Дионисием Ариопагитом!

К несчастью это услышала красавица Родионова, которая тут же вздёрнула и без того приподнятый носик:

- По-твоему женщины бляди?

"Начинается" - подумал я, а Сырок как всегда глухо ответил:

- Нет, что ты. Это как у Тургенева в рассказе "Порог", где русская женщина хочет переступить черту, чтобы предать свою жизнь забвению. Её пугают тюрьмой, предательством, а она всё равно делает роковой шаг! Как точно наш классик написал, а ведь прошло почти полтора века и ведь ничего не изменилось! По-прежнему только "В борьбе обретёшь ты право своё".

Смирнов, притягивая к себе даму, спрашивает:

- Твой лозунг отдаёт левачеством.

Парни снова готовы поссориться, но Сырок миролюбиво заявил:

- И что? Какая разница? Всё давно умерло, в том числе и левое движение, а люди разрывают его могилу, находят разложивший труп, дышат зловонными испарениями, идущими от него, а потом, когда начинается приход, бегают и кричат: "Сталин, советские, большевики!"

- Браток, ты сейчас снова очень как не прав! Посмотри кругом-то! Что это, как не тот же Совок?

- Не хочу смотреть. Зачем? Просто хотел сказать, что роль женщин в русском движении нераскрыта. С мужчинами всё давно ясно, а вот русские женщины - Засулич, Захарченко-Шульц, Спиридонова, Женя Хасис, - при последнем имени Смирнов улыбается, - они ведь шли там, где другие оступались. Смелые и отважные женщины! А сколько неизвестных имён ещё на Руси!? На месте Луки я бы работал именно в этом направлении. Если бы современные русские мужчины хотя бы чуточку походили на Наталью Климову, то мы давно бы мир свернули.

Родионова, понимая, что мужчины вдруг начали рассуждать о женской природе, плавно поводит рукой:

- Ты очень самоуверен, а потому глуп.

Разговор мог ещё долго тлеть, так и не превратившись в огонь, но его совершенно неожиданно задули. Привлечённый повышенными тонами к нам подошёл полицейский патруль. Прыщавый сержант попросил предъявить документы и когда мы, ворча, полезли за корочками, Сырок сорвался с места и побежал.

- Стой!

Парень сбил, как кегли, худосочных полицаев, которые загремели по мостовой. Дубинки, наручники и рации забряцали, как рыцарские доспехи на льду. Патрульные поднялись, выматерились, зло зыркнули на нас, сделали попытку погнаться за убегающим Сырком, который отчаянно расталкивал прохожих, а когда обернулись - нас уже и след простыл. Мы запетляли дворами, в конце которых Родионова рассмеялась:

- Вот и весь твой дружок! Вот и вся его борьба. Ускакал, как козлик.

- Не нравится он мне, браток, - согласился с подругой Смирнов, - если он такой крутой, как ты говоришь, то просто перестрелял бы ментов-то... а он? Поехавший он браток, не сомневайся.

Я не могу понять, в чём была причина такого странного поведения Сырка, который ломанулся от полицейских, как чёрт от ладана. От вида его сверкающих пяток слегка треснул тот бесстрашный портрет, который я нарисовал в своём воображении.

***

Он был чем-то похож на гриб.

Возможно, Йена и был грибом, но всё же на его круглом, угорском лице ясно процеживали взгляд голубоватые, почти белые глаза. Улыбка постоянно раздвигала его коричневатые, почти запёкшиеся губы и ровные зубы так и просились в поморское монисто. Было видно, что по нему прошло море: жидкая ряска волос, постоянный смех-прибой и плавный, как волна, стан.

Йена всегда очень нравился женщинам.

Нравился, потому что был субкультурным мужчиной, которые насыщают свою жизнь симуляцией опасности. Он тырил по всему городу новые книжки, которыми мы с ним долгое время торговали, а потом всем рекомендовал их читать. Я втайне догадывался, что он никогда не открывал томики Бодрийяра и Дерриды.

- Отчего люди тянутся к преступлениям? Это, как я могу сказать из личного опыта, - и здесь Йена тяжело вздыхал, пытаясь объёмом своей грудной клетки показать насколько сильны пережитые им события, - своеобразный наркотик. Юнг писал о тяге к власти, но способность совершить преступление - это и есть власть. Тем самым оспариваешь гегемон закона.

Он так банально рассуждает о психике людей, что нужно спросить его о моих видениях. Нетрудно догадаться, что в ответ друг расскажет мне об эмоциональном напряжении, о том, что я переживаю ломку старых авторитетов. При слове "авторитет" он не забудет ласково потрепать по плечу, как будто я его верный пёс, а он мой хозяин. А мне неудобно будет вспоминать, что когда он лучезарно рассказывал замершей Алёне о своих прыжках на наркоманов около нашего подъезда, то она сидела, словно завороженная.

- А вот смотри, - начинает говорить моя косточка, и тут же встает мне поперёк горла, - Йена позитивно относится к миру, поэтому он выходит из круга зависимостей. Он вне страстей. Он свободен, а ты слишком привязан и ко мне, и к своим идеям, отчего страдаешь.

Это он-то независим? Да он несвободен также, советский колхозник. Невесело говорю:

- От этого он не сдохнет так же, как остальные?

Он во всех отношениях лучше. Прекрасно знает историю, социологию, философию. Ну... или делает вид, что знает. Да - точно так. По-крайней мере, я часто слышал от него рассуждения о шизомассе и дивиде. Подобные, как я назвал, ризомничья быстро надоедали, и, когда Йена входил в раж, приходилось его останавливать:

- Знаешь, я многое переживал, - и Алёна смотрит на него, как на Иисуса, - многое в моей жизни случалось, а что? Непосредственное переживание бытия, всё по Хайдеггеру.

Снова ризомничает, думаю я, и, когда Алёна отлучается в ванну, чтобы проверить, не знаю, чищены ли у неё зубы (вдруг я уйду, а наш гость такой интересный), небрежно спрашиваю у старого знакомого:

- Есть пол-ящика мин сорокового калибра. Необходимо сделать из них гранаты. Сможешь?

Он по инерции что-то ещё говорит и вдруг останавливается. В глазах Йены хлопает парус. Или это белый флажок?

- Что?

Нет приятней момента, чем минута, когда сбивается спесь.

- У меня есть ящик мин. Нужен умелец, чтобы сделать из них гранаты. Сплошная механика. Бьёшь их перед броском обо что-нибудь твёрдое, а потом кидаешь, - и я, широко раздвигая губы, заканчиваю, - ба-бах!

Йена выглядит, как курага. Он подавлен, и невыразительное бледное лицо теперь совсем потеряло всякие краски, словно его облили ацетоном. Впрочем, хочется верить, что он просто неготов поверить в своё счастье, ведь он всегда мечтал о чём-то серьёзным. Йена прядает ушами и, наверное, молится, чтобы его спасительница как можно скорее вышла из ванной.

- Как ты их достал?

Я говорю чистую правду:

- Мне про них рассказал мёртвый солдат.

Он молчит несколько секунд, и, когда в комнату входит Алёна, я спрашиваю:

- Начала стирать мои вещи?

- Нет, - шелестит она.

И тут Йена начинает ржать, как угарелый:

- Я понял, понял! Это ты так шутишь! И слова какие-то не в тему говоришь, как будто с кем-то беседуешь.

Алёна вздыхает и выдавливает из себя подобие улыбки, а я говорю:

- Да, пошутил, знаете ли.

Рамка металлоискателя запищала так, как будто была готова вот-вот кончить. Йена панически заозирался и побелел, как поляк, вдруг увидевший казаков. Это добавило уверенности полицаю, и он повёл нас в зону досмотра, прикорнувшую невдалеке от турникетов метро.

- Что будем делать? - лихорадочно шепнул парень.

Я безразлично пожал плечами:

- Ничего.

У нас за спиной по туристическому рюкзаку. В них, плотно перемотанные одеждой, лежат мины. Под их металлической кожей лежит спрессованная взрывчатка. В динамите лежит смерть. Всё, как в сказке о Кощее, и полицаи-досмотрщики, работающие на него, очень сильно хотят разбить наши рюкзаки.

- Молодые люди, приготовьте вещи для досмотра.

Бесцветного колобка кривит от официальной вежливости. По его выгоревшим бровям я вижу, что он хочет долго бить нас дубинкой, а потом выпить шампанского. Он ненавидит нас за то, что мы моложе, сильнее, уверенней и вот ещё куда-то идём с этими огромными рюкзаками, быть может, даже в поход, а ему вечером нужно будет снова возвращаться в свою пятиэтажную окраину.

- Как скажете, господин полицейский, - отвечаю я как можно вежливее, чтобы позлить его, - вот, вернулись с товарищем из путешествия. Знаете же, как это хорошо - куда-нибудь выбраться. Особенно на природу.

Разумеется, он не знает этого. Единственный шанс на путешествие выпал ему давным-давно, когда полицейскому сулила командировка в Чечню, от которой он перевёлся куда подальше. Мне даже жалко этого холуя. Он до конца жизни будет дышать искусственным светом, работать под землёй, тогда как я буду ходить по её поверхности.

- Вот, пожалуйста.

И я, развязав горло рюкзаку, начинаю доставать оттуда смятую одежду. Первым делом я достаю пропотевшую мухоморным духом футболку, и от неё начинают идти такие испарения, что полицейский невольно отшатывается. С не меньшим удовольствием я достаю испачканные в земле джинсы, вдобавок облитые чаем. В этот момент я готов носить Алёну на руках за то, что она не удосужилась выстирать одежду.

Охранитель, брезгливо морща лоб, переключается на Йену:

- А вам что, специальное приглашение нужно?

Хрупкая челюсть парня покрывается пятнами. Я чувствую, как испаряются все его модные настроения, и он вот-вот готов завопить, что это я подкинул ему мины. Он долго, как девственник, не может справиться с застёжками и, наконец, начинает выкладывать на стол мою смятую, пропахшую костром одежду. Я знаю - у него шмоток намного меньше, и достань он ещё одну-две, как мы будем расколоты, словно православная церковь. Поэтому я достаю свой козырь, забытые в боковом кармане носки, потные и вонючие настолько, что ими вместо "Циклона Б" можно было бы травить евреев.