- Да. Ну, вот если ты такой хтонический, как усы Ницше, то он солярный, как усы Дали.

- Ах, как интересно! Лучше говори - что с ним?

Мне стало неловко, и я пробурчал:

- Ну, мне привиделось, что он утонул в болоте, и теперь учит местного водяного французской философии.

Лесная борода нахмурилась и осмотрела меня с головы до ног:

- Что же, а вот в это охотно поверю. Он мог и утонуть, потому что остановиться никогда не желал. Всё ему вперёд влекло. Впрочем - плевать на него, хотя мы с ним здесь когда-то уже были.

Он ещё немного смотрит на меня и добавляет:

- Впрочем, это не отменяет того, что ты сумасшедший.

Сырок привёл меня к перелеску, где чахлые деревья дёргались, как припадочные, а пресмыкающиеся сосны почти ползли по земле. Над редкими деревьями царственно склонил голову красавец-дуб, но его скромное величие лишь усиливало чувство, что я пришёл на кладбище.

- И как мы узнаем, где копать?

Бородач пожал плечами:

- Это для лошков. Надо чувствовать.

- Как же ты почувствуешь?

- А это как у Блока. Помню, он писал, что люди-то крошечные, а земля громадная, и хватит самой небольшой полянки, чтобы похоронить целую армию.

Копатель стал внимательно обходить полянку, поросшую жёсткой травой в которой он то и дело водил носком ботинка. Наконец Сырок удовлетворённо хмыкнул:

- Нам здесь подсказки оставили. Смотри, в траве кое-где колышки забиты. Это наш знакомый разведку делал, когда с металлоискателем сюда приезжал. Наметил на потом места, где копать прежде чем, как ты говоришь... утонуть. Тут какая-то советская армия отступала и по пути бросала всё, что мешало бежать. Мины, пулеметы, оружие всякое.

- Какая армия?

- Точно не знаю. Это тебе надо у него в болоте спросить. Лучше бери лопату, выбирай себе квадратный метр вокруг какого-нибудь колышка и копай, дружок, копай!

- Так просто, - протянул я, - просто брать лопату и копать?

- А то! Всё уже придумано до нас!

Штык лопаты с сомнением поковырял колышек:

- А не знаешь, как не подорваться на этом деле? Я-то впервые копаю.

Сырок ухмыльнулся:

- О, значит мы коллеги! Никогда до этого не занимался чёрной археологией. Авось пронесёт, - он снова поднимает голову, - авось может! Авось всё может... а если нет, то это отличный шанс выиграть спор с твоими друзьями!

Ничего не предвещало беды, и мой суеверный страх перед безгласной почвой был, наверное, просто лёгкой формой психического расстройства. Как-никак, я слишком много пережил за последнее время. Лопата туго преодолевала сопротивление земли, выворачивая наружу её тёмные внутренности. Невдалеке непринуждённо копал Сырок. Он как-то быстро и чуть ли не специально забыл о своём товарище, а ведь он так трепетно к нему относился! Если Сырок так безучастно отнёсся к исчезновению близкого человека, то если меня разорвёт на части он и вовсе не пошевелится. За такими мыслями через пять-шесть штыков меня всё-таки пронесло. Последнее, что отчётливо относилось к реальности, так это анекдот Сырка:

- Иностранец спрашивает у русского: "Зачем вам столько земли, всё равно ведь облагородить её не можете. А русский ему и отвечает: "Это для того, чтобы было куда вас складывать".

Я вздрогнул и сказал:

- Да нет, это для того, чтобы нас было куда складывать.

А потом зашумели злые сосны, и ржавая земля, переболевшая сифилисом, вцепилась корнями в мою лопату. Не удержавшись, я рухнул в выкопанную мной же яму. В ней пахло угольной тюрей, и было влажно, как в женском влагалище. Сверху, выбив небу голубые зубы, протянулась рука.

- Спасибо, что-то я упал...

Поляна была полна людей. Они были измяты и засолены, будто старая колода карт. Серо-желтые гимнастёрки, над которыми - небритые голодные лица. На звяканье винтовочного цевья весело откликались лесные птицы. Неприятно пахло горьким мужским потом и порохом.

- Чего встал? Помогай!

Передо мной стоял не Сырок, а какой-то молодой кривоватый от недокорма паренёк, который вытащил меня из ямы. Он обидчиво пробормотал:

- Почему мы должны нести мины? Остальные вон налегке драпают, а мы... даже подводы никакой нет.

Я, ещё не придя в себя, спросил:

- Кто драпает? Куда?

А солдаты всё вырастали из леса, откуда пришли мы с Сырком, да потеряно брели в сторону далёкой опушки. На то, чтобы пересечь пустошь, которая из-за своих размеров переставала быть просекой, нужно было минут десять. Здесь деревья были сведены под корень, видимо это была какая-то крестьянская вырубка.

Я машинально схватился за увесистый ящик и потеряно произнёс:

- Извини, не заметил ямы.

Беловолосый паренёк ответил:

- Ты что, дурной? Какая же это яма. Это воронка. Видишь, не мы первые здесь драпаем. До нас какая-то часть отступала, да её хорошенько покромсали.

Взявшись за тяжелый ящик, я заметил, что вокруг, как побитые шашки, лежит куча изодранного народа, а там, у дальней стены леса виднелись целые штабеля чуть-чуть не успевших выбиться в дамки людей. В траве сохла обугленная рука, напоминавшая сломанный грифель. А рядом и сам её обладатель, карандашный солдат, вытянутый вдвое пулемётной очередью.

Мой товарищ не унимался:

- Нет, чтобы по околице, по леску обойти, как фрицы бы сделали, а мы прём напролом! Один лаптёжник и мы что зайцы под коршуном. Так что поторапливайся, дай Бог не налетят. А мне знаешь что комиссар сказал?

Я так и не узнал, что ему сказал политработник, потому что рядом, чиркая трофейной зажигалкой, прошёл высокий мужчина с каторжным загаром на щеках. Глядя на нас с солдатиком, першим тяжеленный ящик с минами, он засмеялся. Это выглядело так нелепо среди потерянно бредущих солдат, что мой напарник возмутился:

- Ржёшь, как конь, но опять без поклажи! А ну помоги!

Весельчак прикурил от зажигалки и улыбнулся:

- Так я не дурак какой, чтобы на рожон лезть. В лагере не работал и тут не буду. Да и зачем вы этот ящик тащите? Всё равно миномёта-то у нас нет. Вафли вы, хр-ха!

Блатной, чиркая зажигалкой, удалился, и солдат в сердцах сплюнул:

- Этот действительно переживёт. Вот обидно-то будет. И жига у него есть. Но ничего, если лаптёжники налетят, то мы с тобой бежать к лесу не будем. Мы здесь, в воронку заляжем и переждём. Это будет дело.

До сих пор не придя в себя и чувствуя, что это какая-то галлюцинация, я пробормотал:

- Да поди пронесёт.

Когда разрозненные отряды дошли до середины лесной проплешины далеко в небе загудели моторы. Бывалые солдаты тут же заматерились и стали вглядываться в как назло чистое, выстиранное небо. Когда у контуров самолетов стали видны выдвинутые когти, то солдат охватила паника и они, побросав поклажу, ринулись в сторону далекого леса. Началась форменная паника, которую зарезали оглушительные сирены.

- Стоять, суки, - закричал командир, - стоять! Стрелять!

Я хотел было ринуться за остальными. Слух зарезали воющие сирены. Первая бомба превратила несколько мужчин в фарш, но чудесным образом пожалела тонкий дубок с маслянистыми листочками, который теперь рос у дымящегося земляного обрыва.

- Сюда!

Боец вместе с ящиком потянул меня к свежей воронке, видимо помня старую солдатскую мудрость о том, что снаряд в одно и то же место дважды не падает. Перед тем как мы спрыгнули в яму, за нами что-то рвануло, и вырванный из рук ящик хлопнулся на дно воронки, пахнущей газами. От них меня вырвало, и через шум, мат, пулеметные очереди я увидел, что у моего неизвестного товарища взрывом оторвало ноги.

- Эй, юродивый, ты в порядке?

Сырок окрестил меня водой из фляжки и побил ладонью по щекам. Я с трудом открыл глаза, и в них закружилось небо точно такой же чистоты, что я только видел. Со страхом я принялся искать на нём самолеты, но заметил лишь пару стрижей. Сырок ткнул меня носком ботинка:

- Тебя что ли солнечный удар хватил?

Я поднимаюсь с травы:

- А ты видел?

- Что видел? Ты такой бледный, что как бы рэп не начал читать.

- Значит, удар...

Я поднимаюсь как оживлённый гомункул и медленно бреду к огромному дубу. Рядом с ним невидимая, закрытая корнями и заросшая травой воронка, куда я спрыгиваю вместе с лопатой. Сырок недоуменно наблюдает за тем, как я копаю. Через два штыка раздаётся характерный звук удара металла о дерево.

- Там ящик с минами, - говорю я уверено, - помоги вытащить.

Сырок ничего не сказал, но тоже спрыгнул в яму и начал окапывать ящик. Через десять минут мы осторожно подняли на поверхность гнилой остов с боеприпасами. Сырок благоговейно отнёс его в сторону и начал изучать, а я без сил упал на дно воронки. Из фляжки лился нескончаемый липкий поток воды, от которого не становилось легче. Горький пот перемешался с небом, и я медленно плыл, накрытый синим фартуком с дубовыми листьями.

И тут из земли, из перехваченных осколками горл, до меня начал доносится утробный, воющий рокот. Яма, которую мы только что раскопали, заговорила со мной густым лиственным шепотом:

- Браток, это ты? Я помню тебя. Я тебя спас же, браток, а сам не уберёгся. Я ходить не могу, ножки взрывом оторвало, принеси мне ножки, браток. Вон там они, под берёзой. Принесёшь? Ты положи их рядом со мной, а я уж на них как-нибудь сам к мамке дойду, она меня заждалась, поди, в деревеньке своей.

Испуганно высунувшись из ямы, я увидел Сырка, поглощенного изучением ящика, а в это время голос продолжал говорить:

- Не хочешь помочь мне браток? Ну тогда закопай меня, чтобы я ушёл навсегда. Похорони. Засыпь землицей и я уйду. А, браток?

Я хватаю лопату и начинаю лихорадочно засыпать бывшую воронку. С каждой горстью земли голос становится всё тише, и когда около дуба возник уже маленький холмик, он вовсе исчез, шепнув напоследок что-то благодарственное. Но когда я уже готов был отключиться, то со всех сторон, из самой земли, из трав, из всего, что здесь было, стали пробиваться другие голоса. Это были солдаты, разбросанные по всему леску. Их были сотни, и каждый из них рассказывал мне свою историю и умолял похоронить по-человечески или донести весточку родным. Они рассказывали, где лежат их медальоны, делились со мной вечной солдатской обидой, и сетовали на то, что так глупо погибли. Качались деревья, шептала земля, а я, обламывая ногти, рыл землю. Пальцы всё время натыкались на что-то твёрдое и холодное. Я видел, как лежащие в земле кости складывались в причудливые русские иероглифы. Это мёртвые писали свои письма живым. Это был настоящий погост. Русские мёртвые стонали, пытаясь схватить меня за руки, просили помочь, спасти.

Сырок положил мне на лоб тряпку, смоченную водой. Впервые с нашего знакомства по-настоящему изумлён.

- Да ты и впрямь сумасшедший, а ещё и мухоморы жрёшь.

- А ты не слышишь, - я почти плачу, - не слышишь?

- Нет.

Отдышавшись, и утерев пот, я спрашиваю у Сырка:

- Ты можешь мне помочь?

- Это вряд ли.

- Но ты ведь много читал. Расскажи, как русские относились к земле?

Сырок, уже укутав мины, как младенцев в тряпки и сложив их в рюкзаки, присаживается в тени дуба, которому не хватает золотой цепи и учёного кота, и начинает рассказывать:

- Ну а обычаи известны, земля всегда пользовалась особым почитанием у русских. Например, клятва землей считалась нерушимой: "Чтоб мне сквозь землю провалиться!", "Чтоб не видать мне земли!", да и в детстве все землю ели-то. Крестьяне считали, что многие болезни лечатся землей, прикладывали ее к больным местам. А сразу после Троицы, в Духов понедельник землю чествовали, запрещалось её копать, обрабатывать. Приносились жертвы. В этот день вся нечисть прячется, боится, а из земли идёт тепло и всё такое. У Ницше, кстати, есть отличная фраза в Заратустре: "Братья мои, будьте верными земле!"

- Это всё хорошо, но не то, не совсем то...!

- Ну, тогда ничем не могу помочь. Как-то никогда этим не интересовался. Мне больше по духу огненная стихия. Земля статична. Не люблю постоянства. Сегодня она такая, и завтра... такая же. А огонь меняется каждую секунду. Вот зато Гераклита люблю, хочу чтобы после смерти ничего не осталось, ни костей, ни тела. Чтобы ни один говноед не знал, куда цветы на могилку положить.

Затем Сырок хлопнул себя по лбу и крикнул:

- Во, вспомнил!

- Это чего? - спросил я с надеждой.

- Пришли на ум строчки из Есенина, хочешь?

- Давай.

Копатель с чувством продекламировал:

Разве важно, разве важно, разве важно

Что мертвые не встают из могил?

Но зато кой-где почву безвлажную

Этот слух, словно плугом, взрыл.

Я простонал:

- Да как же ты надоел, а?

Сырок спит в палатке, а в моих глазах догорает костёр. В нём тройка огнегривых коней топчет россыпь рубинов. Животные зло раздувают ноздри и фыркают искрами. Голодная волчья темень трётся о колени шершавыми боками.

Товарищ доволен, что наши поиски увенчались успехом. Он ничего не сказал по поводу моей прозорливости, а лишь вечером удалился куда-то в лес, точно в поисках расцветшего папоротника. Мне же стало окончательно ясно, что я перестал быть нормальным. Я был готов снова сходить ночью на болото, если бы оказалось, что мои видения - лишь плод воспалённого воображения. Нет, я был уверен, что при опредёленных обстоятельствах тонкая плёночка нашего реального мира может прорваться и в неё хлынет великое русское безумие. И всё ушлые в нём обязательно захлебнутся.

По-прежнему было не по себе, и от нечего делать я нащупал подаренную мне бездомным фляжку. В раздумье я свернул её серебряное горло. От металлического устья потянуло блаженным холодом, и я осторожно отпил. Ледяная вода ожгла рот, и по телу прокатилось блаженное спокойствие. Странно, но после большого глотка воды в фляжке как будто не убавилось.

Вдруг я замечаю вдалеке, там, где ветки плетут свою паутину, слабо трепещущий огонёк. Его нельзя спутать с отблесками костра. Будто лепесток от зажигалки. Пламя дёргается, как пойманный мотылёк, но уверенно движется вдаль.