Затылком я увидел, как в палатке спит Сырок. Ухом я увидел, что ему снится красивая девушка с распущенными волосами, которая настойчиво берёт его за руку, и я не стал его будить. Между тем огонёк, вильнув бёдрами, заставил подняться и пойти за ним. Я протягивал к нему ладонь, стараясь поймать, но вместо этого пальцы сжимали ломкие кудри кустарника. Лагерь остался позади, а луна свисала с неба сморщенной апельсиновой кожурой. В кофейной темноте нарастали непонятные звуки. Я различал то чьё-то пение, то плеск воды. Вдруг человеческое осознание выскользнуло из меня, и на несколько ужасных мгновений я ощутил себя полевой мышью. Тут же из травы показалась голова змеи, а в ветвях радостно ухнул филин. Кто-то, клацая коготками, пробежал по поваленному дереву. Медленно и величаво по опавшей листве ко мне заскользила царственная сколопендра. Она захотела обнять меня всеми своими лапками. Ночные хищники, почувствовав мышиный страх, приблизились, и уже готовы были пожрать меня, для чего раззявили пасти, жвала, клювы и рты, когда я неимоверным усилием воли вновь осознал себя человеком.

Сознание вернулось в точку между глазами, и в груди улегся мышиный стрёкот. Я был совершенно мокрым и стоял у кромки болота, прислонившись к хилому деревцу. Огонёк пропал, но источник непонятных звуков по-прежнему был где-то рядом, и я выглянул из-за ствола. Участившееся тут же сердцебиение прогнало по венам мухоморный отвар, и зрение приобрело ястребиную чёткость.

На болотной кочке сидело существо с прозрачной головой, где медленно крутился и оседал ил. Веки ему заменяли две огромные водомерки, скользившие по бесцветным глазам. В прозрачном брюхе плавали мелкие рыбёшки, а то, что можно было назвать одеждой, больше походило на вылинявшую рубашку из водорослей. Знакомый огонёк насмешливо кружился над головой чудища.

- А что, - пробулькало оно, - если схватить тех двоих, приволочь сюда и утопить? Славное дельце бы вышло. Мокренькое.

Обнаженные женщины, расчёсывающие морскими звёздами ряску, заменявшую водяному волосы, звонко, под стать луне, засмеялись. Среди них выделялась одна русалка с тугими, как колосья, волосами:

- Не боишься, дедушка, что мы их будем любить больше, чем тебя? Ведь они молодые и красивые, а у тебя из левой ягодицы вода капает!

Рассвирепевший водяной взмахнул руками-ластами, и хохочущие русалки, скрывшись в воде, вынырнули подальше от взбалмошного хозяина болота. Они в шутку кинули в него илом и принялись плескаться. Замелькали длинные тонкие ноги. Особенно красиво взмахивала волосами та невысокая русалочка. Я засмотрелся на то, как луна целовала её холодные, обнаженные груди, как ночь распаляла голубовато-зелёные глаза, то превращая их в кувшинки, то вновь зажигая на бледном лице. Захотелось выйти из-за дерева и поплавать с этой дамой.

- Девки, ишь чего...

Водяной задумчиво раздвинул себе брюхо, оттуда вылилось порядочное количество воды, а затем сказал:

- А ты что думаешь, учёный?

Возвышенность, которую я сперва принял за кочку, повернулась к водяному, и я понял, что это человеческая голова.

- Думаю, что недолго тебе жить осталось.

Водяной встрепенулся:

- Это чегой-то?

Утопленник произнёс:

- Доберутся люди до тебя. Лесок порубят, болото осушат, а потом трассу проложат. Выведут под корень и твои огоньки, и русалок, а тебя, - голова хрипло засмеялась, - объявят фольклорным пережитком. Повесят твоё чучело в музей.

Водяной в ужасе приподнялся на кочке:

- Меня? В музей? Не бывать! По ручья уйду в протоку, а там поминай как звали. Не взять меня этой, как его... ну, подскажи...

- Системе.

- Вот! Не зря я тебя утопил, ты уж извини, просто умный. Много историй знаешь. Не с этими же дурочками, - водяной махнул в сторону резвящихся русалок, - беседу вести. Ты лучше скажи мне, отчего оно так всё получилось?

Голова тяжело вздохнула:

- Постмодерн!

Взгляд забежал вперёд и я с ужасом увидел знакомый аристократический профиль. Это был наш пропавший товарищ, каким-то образом утонувший в болоте и ставший его пленником. Теперь его вытянутая голова торчала из болота, а прямо в ухо настойчиво, точно умоляя взять в жёны, квакала лягушка.

Водяной, подумав, понуро согласился:

- Раньше ведь как, на праздник мне, бывало, и коня дарили. Помните, по апрелю-то, в Водопол, кто - вина, кто - хлеба каравай. Всякий, кто на болото приходил, что-нибудь мне да оставлял. А сколько детей топилось и все в огоньки превращались. Столько много их было, что можно хороводы вокруг болота водить. Или гирлянды огоньков вешать. А сейчас один-два и обчёлся. Раньше придут юноши за клюквой, а ты им одно русалочье плечико покажи, так они сами в воду попрыгают, успевай только на дно тащить. Водянок сколько красивых у меня было, одна другой краше! Сейчас приедет раз в два года какая-нибудь дурында городская, как посмотришь на неё в полглазка и в ужасе плывешь со всех ласт подальше, да молишься, чтобы эта дура не утонула, а то ведь сраму потом натерпишься. Нет, что и говорить, раньше и болото было мокрее и комары злее. А сейчас? Как там ты говоришь, ну, слово это?

Голова устало повторила:

- Постмодерн.

Русалки, почувствовав огорчение водяного, успокоились и запели. Грустная, протяжная песнь поплыла над болотом, и чтобы послушать её из тины тут и там поднимались утопленники. Они хлопали глазами, выплёвывали из лёгких застойную воду и раскачивались в такт песни на слабых волнах неспокойного в эту ночь омута. Их было множество, и я увидел советскую и немецкую формы, ватники, шинели, куртки, рубашки. Всё поразительно новое, как будто они утонули только вчера, но по тому, как тяжело они смотрели на луну, было видно, что они жили в этом болоте уже множество лет.

Меня сразу же потянуло выйти из-за своего укрытия, и когда я выглянул оттуда, то увидел, как на меня предостерегающе смотрит утонувший человек. Мутная бородка сразу же убедила меня в верности первых моих догадок. Я бесшумно сделал ещё несколько шагов, и он, грустно созерцая меня, предосудительно покачал головой. Но я, околдованный, делал шаг за шагом. Воды уже было по щиколотку, грязь с удовольствием втягивала ноги, когда меня заметил водяной, который визгливо закричал:

- Вот он! Хватай его! Скощухи не будет!

Песня прекратилась, и русалки с хохотом устремились ко мне. Склизкая рука попыталась схватить за ногу, опрокинуть и утащить в болото. Даже царь воды с грохотом рухнул в тину и поплыл ко мне. Чары, как и действие мухоморов, рассеялись, и я стремглав бросился прочь. Несколько раз я упал, чувствуя девичий смех за спиной. За плечи хватили длинные женские пальцы, кто-то целовал в губы и коряги стремились подставить подножку. Прибежав в лагерь, первым делом я подкинул в костер хворосту и раздул такое пламя, что от его треска из палатки показался недовольный Сырок:

- Ну и как твои мухоморы? - игриво спросил он, - Действуют?

Клацая зубами от страха, я ответил:

- В этот раз как-то не удалось.

***

Она хорошо помнила тот жаркий июньский день.

Те события всегда возникали в памяти как-то вдруг, без очереди. Земля не могла избавиться от них или забыть. Ей оставалось только раз за разом вспоминать, как лето расстегнуло рубашку, и над равниной блестело вспотевшее небо. Разнотравье переговаривалось стрекотом кузнечиков, и, казалось, что эта бесконечная жаркая ширь и бесконечное голубое небо, навсегда застыли в вечности. Лишь склонивший голову ковыль равнодушно качался на слабом ветру.

Грунтовая дорога, тянущаяся непонятно откуда в непонятное куда, вдруг, слегка задрожала. Тут же затихли кузнечики, заглушенные шумом моторов. Спекшаяся дорога, не имеющая названия, а одно только направление, затрепетала и, накаленная до цвета супеси, местами потрескалась. Ковыль уставился на приближающуюся длинную механическую гусеницу.

Это шли немецкие танки.

Они ползли во главе усталой колонны. Гусеницы давили грудь вечной русской равнины. Тупорылые бронетранспортеры укачивали хмурых людей, снявших рогатые каски. На солнце поблескивало цевьё, покрытое кирпичной пылью. Рычали мотоциклы с накалившимися хоботами пулеметов. С бронированных бортов слетали обрывки грозной, воинственной речи.

Курили.

В автомашине раздраженно утирал пот высокий офицер. Утомленные синие взгляды уже не обращались вперёд, хотя их цель по-прежнему была где-то там, за изгибающимся горизонтом. Они ехали туда, где ни разу не были. Они хотели достичь того, чего ни разу не видели. Солдаты до рези в глазах перестали всматриваться в постоянно отдаляющийся горизонт, над которым всё так же, как и вчера, презрительно смеялся зенит.

Офицер промокнул белым платочком пот на лбу. Из кузова вылетел окурок. Солнце заворочалось на своём троне, и ослеплённый отряд по-прежнему шёл в никуда. Земля обманула стрелку компаса, которая теперь неизменно указывала в гул безбрежных пространств.

Прогрохотали последние распаренные танки. Колонна растворилась в русском нигде, последний раз напомнив о себе шумом моторов и хищническим блеском стали. После неё остался лишь тающий в воздухе бензиновый шлейф, да брошенный на дорогу окурок. А за солдатами, как непроницаемый занавес, вдруг неотвратимо и навсегда сомкнулась тягучая июльская жара.

Пыль, поднятая колонной, постепенно оседала на зашептавшуюся траву. Кузнечики как прежде застрекотали из пулеметов. По раздавленной гусеницами дороге быстро пробежала зеленая ящерка. Она обогнула окурок и скрылась в траве. Пылающее солнце, ничего не заметив, лениво перевалилось на другой бок.

Всё также равнодушно качал головой ковыль.

Вроде бы ничего не изменилось, но Земля, ещё не поверив в своё счастье, недоверчиво ощущала запах дорогого, как парфюм, бензина, добытого из чужой земли и вкусного заморского табака. Она затянулась струйкой пахучего дыма и улыбнулась. В её утробу маршировали миллионы людей, которым суждено было навсегда там остаться. Жителей европейских столиц и горных деревенек, мобилизованных буржуа и отчаянных головорезов, последний могучий выдох Европы - вобрала в себя, даже не поморщившись, русская Земля. Предстояла Война, трескучая, как волжские морозы и пьяная, как степная жара. Такого ещё не видели люди! И пусть бы они все сгинули, разложились, сдохли, провалились под землю, где, как они считали, расположился ад.

Это была экзекуция.

Очищение через страдания, как шептали гонимые по её просторам священники и писательское племя. Земля уже чувствовала в себе новые арийские кости, слишком уж белые и гордые, которые ещё придётся наказать и поставить в угол. Возможно, всё закончится уже этим летом, и от неё никто не уйдёт обиженным.

Вдалеке раздался шум моторов - это приближалась новая немецкая колонна, и Земля приподнялась, распростёрла синие объятия, чтобы проглотить и её. Она делала это неоднократно, снова и снова, раз за разом, пока солнце не село за горизонт. А когда светило вновь взошло - то всё ещё раз повторилось. А потом ещё. И - ещё.

Да, земля хорошо запомнила тот жаркий июньский день.

***

Утро с трудом продралось сквозь листву. По телу гулял Дед Мороз, и знобило так, что зубы могли подрабатывать кастаньетами. Но солнышко и тепло, идущее от деревьев, быстро привели меня в порядок. С наслаждением я присосался к чайнику и кое-как умылся. Одежда пропиталась липким потом, и от меня нестерпимо разило первородным мужским духом, высвобожденным мухоморами.

- Балда ты, - без злобы говорит Сырок, - наверняка и простудишься ещё.

Он уверено вёл нас вдоль болота, которое не было таким страшным и пугающим, как вчера. Топь безразлично квакала и стрекотала так, как будто ей не было до меня никакого дела. Вполне возможно, что увиденное ночью было не более чем галлюцинацией впечатлительного горожанина. По-крайней мере хотелось так думать. Мы входили в сгущающееся редколесье. Иногда попадались багровые сосны. Они текли смолой при одном лишь нашем виде, и когда я мельком прикасался к ним, то чувствовал, как под корой пульсирует тугая древесная плоть.

Пейзаж наталкивал на откровения:

- Я вот тебе вчера соврал, что ничего не увидел.

Сырок промычал что-то в ответ.

- Тебе неинтересно?

Он отвечает:

- Вот Леонид Андреев - это интересно, а твои книжные пересказы скорей всего унылы почти также, как современная русская литература.

Тогда я не выдержал и как на духу рассказал события вчерашней ночи. И про менструальную луну, мавочный шабаш, горе-водяного, ведущего философские разговоры, русалок, которые хотели утащить меня на дно. Сырок, выслушав мухоморную исповедь, учтиво интересуется:

- Ну ты с козырей зашёл! А кикимору не видел?

Я старательно попытался вспомнить таковую, но отрицательно покачал головой. Тогда Сырок назидательно сказал:

- Вот, не видел, а многие люди видели кикимор. Особенно их много среди кондукторов, продавцов, работников почты. То-то же.

- Не веришь мне, значит?

Он пожимает мощными плечами:

- На самом деле верю. Приходиться верить. Верю в призраков, Бога, пришельцев, кикимор. И тебе верю, не переживай. Более того, верю даже писателям.

И зачем я решил рассказать про свой опыт этому безучастному ко всему человеку? Уже больше для себя говорю:

- А ещё там был утопленник. Мне ещё показалось, что он страшно на твоего друга похож.

- Тот, что на кладбище? - неожиданно прорычал компаньон, - Кого разыскивали? Ты его имеешь в виду что ли?