Мужчина посмотрел на меня таким победным взглядом, как будто решил вопрос о смысле жизни. Подумалось, что милая, чуть пожилая пара ничуть не подходила к модерновому антуражу поезда, но здорово бы смотрелась в этнологическом музее.
Женщина запричитала:
- Да не слушайте его, старого....
Она не так безумна, как показалось.
- Я вот Бога видела!
А ещё в тамбуре чалился отставной офицер с томиком Библии. Он ехал покорять северную столицу и громко зачитывал псалмы. На полу сидел опустившийся армянин, кричавший, что он русский националист. И вообще здесь в тамбуре, который являлся как будто окраиной империи, куда от бюрократов-контролёров в поисках свободы бежали вольнодумцы, было намного приятней, чем в душном бюрократическом вагоне. Я тут же вспомнил недавние кладбищенские истории.
- Знаете что, - снова начала женщина, - вот мы здесь собрались, те... кто без билета. Вот если мы начнём говорить, то такого можем наговорить. Потому нас бояться...
Я уже понял, что попал в компанию сумасшедших, то есть абсолютно русских людей, поэтому поддержал её:
- Вы же знаете, что на земле правит Антихрист?
Они все тут же обратились в слух и подвинулись ближе. Я почувствовал себя ересиархом. Офицер перестал читать Библию, и даже армянин замолк и стал прислушиваться. Подняв палец в прокуренный потолок, я развил мысль:
- Бесы выскочили из адской расселины, когда ненасытные алчные люди вгрызлись в святую русскую землю. Думаете, просто так нефтяные корпорации сверлят землю? Нет! Это демоны вселились во властных людей, чтобы они раскрыли чрево земное!!!
- А ради чего? Ради чего!?
Я загадочно помолчал и сказал со смирением приходского батюшки:
- Они разламывают земную кору, чтобы оттуда вылез сам Сатана.
Они жадно втянули в себя эту властную, пугающую "с", и женщина под стук колёс завопила мантру:
- Мамона всех погубит! Я говорила - мамона!
Отставной офицер в страхе зачитал молитву, а армянин распластался на полу, не подавая признаков жизни. Женщина начала что-то доказывать своему принцу, а тот смотрел на меня с невыразимой древнерусской тоской. Может он понял, что я это несерьёзно или, наоборот, был во всём согласен со мной?
- Весь мир во грехе, и даже ребенок в чреве матери не чувствует себя защищенным, ибо его может достать нож хирурга. Мужи бреют бороды, чтобы заниматься содомией. Теперь не кровь, а деньги текут у людей по венам. Теперь христианские женщины ложатся под басурман! Вот вы, когда снова встретились с Богом, - обратился я к женщине, - попросите у него благословение, а вы, - сказал я её спутнику, - когда снова встретитесь с президентом - убейте его. Вспомните слова Христа, что не мир он принёс, но меч.
Женщина внезапно побледнела и ткнула пальцем мне за спину:
- Эфиоп! Мамона!
Негр с чернильницей непонимающе переглянулись. Я заметил отвратительные огромные губы, которые можно отрезать и жарить, как оладьи. Они так и просят, чтобы их разбили. Первым сориентировался армянин, поднявшийся с кортов. Он схватил негра за позолоченную цепь и яростно бросил ему прямо в лицо:
- Нерусский что ли?
Бабка завопила:
- Мамона! Вот он стяжатель, скопидомник, девок русских развращает!
Поезд остановился на тьму-тараканской станции, и мужчина, видевший Путина, отвесил смачный пинок негру, отчего тот вывалился на перрон. Чернильница последовала за своим любовником. Во время народной экзекуции отставной офицер читал псалом об уничтожении золотого тельца. Поезд тронулся, а я возвратился в вагон. На душе было радостно от того, что правдолюбцы, калики, странники, босоходы не исчезли, не сгинули с лица земли. Не сломила их церковь, не обрядила в европейский кафтан империя, не расстреляли советы. До сих пор бродят по просторам Руси бездумные люди и будет гореть огонь в их синих глазах, покуда осталась на свете несправедливость.
Есть в ногах вечная утопическая правда путешествия.
***
Провинциальный городок был не первой свежести. Зато он оставался русским до последнего кирпичика в толстых приземистых зданиях. С темными аллеями, с чистыми незамутненными лужами, с разжиревшими пыльными деревьями. И той особой сонной атмосферой, что заволакивала туманом и выпадала росой на плечи. Городок словно неторопливо тянул одуряющую сому, и глаза его жителей были влажны, как тени Инсмута.
С возвышенности мы смотрели на городок и видели речку, подносящую изгибающееся русло к зевающему рту, рассыпавшиеся, как детские кубики, дома с зелёными крышами, напудренные колокольни и полной грудью вдыхали медовую сонливость.
В городке всё было так знакомо, и мы, немного поплутав по городку, быстро наткнулись на мой брошенный фургон. За стеклом его была приткнута бумажка: "Я сломался. Встречаемся там же, где договорились". Сырка это явно обрадовало и мы кое-как вырвались из царства дрёмы.
Впереди проросли мясные леса, где напоминания о смерти встречались также часто, как и деревья. Ветви, как будто руки погибших тянулись к нам. Сучья хрустели, как кости. Почва сыто срыгивала, когда от неё отрывалась нога.
- Видел же карту в музее, - начал Сырок, - это под ногами чавкает мясо.
Я вспомнил местный музей, где застывшая во времени женщина, удивлённая посетителям, показала нам карту боёв. Я взглянул на лес другим взглядом. Показалось, что неизвестный солдат покоится под каждым кустиком. Каждая кочка - это вросшая в землю шлем или каска. Деревья - это проросшие сквозь траву руки. И зеленые, яркие глаза - это трава, что укрыла неизвестного сына земли.
- Действительно, мясной бор, - поёжился я, - под ногами всё как будто стонет. Мы не подорвёмся?
- Может и стонет, может, и подорвёмся. Великое слово это "может". Почти такое же великое, как "авось". Лучше вообще использовать их вместе: "Может авось" или "Авось, может".
Зато вокруг было больше грибов, чем прокажённого железа. Боровички-крепыши, подберёзовики, похожие на леших моховики и множество мухоморов, словно над лесами Бог порезал себе вены и из капель крови выросли алые грибы. Находясь в лесу и пропитываясь партизанским духом, я ощутил себя намного лучше. От влажных стонущих испарений, поднимавшихся с земли, я почувствовал себя чистым, точно обёрнутым в льняную рубашку. С каждым шагом чувствовалось, как подо мной в земле невидимые грибницы переваривают пищу. Подумалось, что почва - это желудок земного шара, а грибы - его пищеварительные соки. Мы живём благодаря этим труженикам, расщепляющим органические вещества. Без них земля превратилась бы в груду мёртвой материи, и всё живое бы умерло. Благодарный молчаливым спасителям, я стал собирать букет грибов, который было бы не стыдно подарить и учительнице на первое сентября. Хотелось чего-то необыкновенного и, подчиняясь смутному желанию, я стал срывать мухоморы.
Сырок несказанно удивился:
- Ты это зачем так собираешь мухоморы?
- Мухоморы не ядовиты, если правильно готовить.
Подумалось, что революционная организация в России должна обязательно напоминать мухомор, который, даже теряя отдельное плодовое тело, не утрачивает целую грибницу, продолжающую прорастать отдельными грибами и разбрасывать споры-бомбочки.
- Да не о том речь, - продолжает Сырок, - зачем срезаешь грибы?
- А что не так?
Сырок тяжело вздохнул:
- Грибница засыхает и туда может проникнуть инфекция.
И тут я с опозданием понял, что мой друг принадлежит к опаснейшей секте тех, кто считает, что грибы надо выкручивать, а не подрезать. Его еретически убеждения обязаны были сгореть в моих пламенных аргументах:
- Когда выдираешь, то наносишь вред грибнице. Если выкрутить у женщины вагину, то сможет ли она дальше рожать?
- А если ей вырезать половину вагины, то сможет что ли?
Сошлись на том, что некоторые грибы надо срезать, а другие выдёргивать и на этом пакте о ненападении заложили лагерь. Мы не нашли никаких следов пропавшего товарища, и Сырок долго ещё ходил по оврагам, громко и протяжно крича. Парень надеялся найти друга или хотя бы следы его бивака, но всё без толку - тот как сквозь землю провалился.
Я вызвался сходить на болото за водой. Прощупав почву шестом, будто поковырявшись зубочисткой в пасти водяного, я убедился, что не провалюсь и наполнил ведро. Застоявшаяся вода понесла волны, и на болоте надрывно закричал кулик. В глубине сизого заката, опускавшего веки над чахлыми деревьями, что-то охнуло, и топь зашевелилась. В ней кто-то заворочался и во сне испустил ветер, вырвавшийся наружу торфяным газом. Когда я вытащил ведро полное воды, болото сыто чавкнуло. Вспомнилось, что одни только Васюганские топи по размеру больше Швейцарии. От этой мысли унылые кочки, поросшие жесткой щетинистой травой, приобрели горделивый шовинистический вид.
Не оборачиваясь, я вернулся в лагерь.
Костёр полыхал жадно, будто в нём горел еврей. На леске болтались нанизанные шляпки мухоморов. Они с шуршанием медленно подсушивались.
- Не траванёшься? - интересуется Сырок, - нам ещё работать. Как видишь, придётся делать это вдвоём. Наш знакомый куда-то пропал. Наверное, дошёл до точки.
Я решил перевести тему:
- Главное не есть ножки, где содержится вредная иботеновая кислота. А в шляпках обитает только наш древний арийский галлюциноген. И брать только молодые. Сам-то будешь?
- Не, здесь бы не стал, - Сырок оглянулся, - тут и так место чумное.
От неуверенности Сырка мне стало совсем хорошо, и чувство превосходства заставило съесть целых четыре шляпки. Сырок недоумевающе смотрел на меня. Его разросшаяся в отблесках борода, будто на неё перекинулось пламя костра, выказывала явное неодобрение. Но моя погустевшая борода уже тоже была не так слаба и могла дать отпор. Я запил грибы чаем из собранных листьев брусники и спросил:
- Тебе это не по душе?
Сырок пожал плечами:
- Глупости это какие-то. Городская молодёжь хочет походить на древних викингов, но вместо того, чтобы стать воином, безопасно развлекает себя наркотиками. Ты бы ещё шлем с рогами напялил и стал слушать неудачника Варга.
- Ничего не глупости! Мухоморы - это древняя арийская традиция. Ещё в иранской культуре был бог Хаома, а в индийской Сома. Они олицетворяли напиток, который пили боги, чтобы стать бессмертными. Учёные долго гадали, из чего он сделан, пока американский энтузиаст Уотсен не выдвинул гипотезу, что из мухоморов. Если уж мухоморы лежали в основе такой древней цивилизации, как Индия, то почему бы нам не попробовать её возродить? Это ведь настоящий примордиализм. Откровение. Вечное возвращение, как по Элиаде.
Сырок недоверчиво мотает головой:
- Баловство это всё. Попытка играть в великих предков. Вот если боевой раствор сделать - это славное дело. Русское грибное берсеркерство ещё только ждёт своих исследователей, а так ведь мухоморы и хипстеры едят.
Мы сидели, наблюдая за тем, как темнота пытается задушить костёр. Угли цвета клубники с треском лопались, и в небе на мгновение становилось больше звёзд. Жар высушил траву и, лёжа вокруг костра, мы напоминали первобытных патрициев. Небо за городом девственное и можно увидеть сперму млечного пути. С теплом, разливающимся по телу, приходит покой.
Сырок философски говорит:
- Знаешь, в чём может заключаться русская идея?
- Не-а, по-моему, она невыразима, как и всё по-настоящему русское.
Друг отмахивается:
- Это не так. Подумалось вот, что русская идея на самом деле очень проста. Она заключается в трёх словах, а именно: "Взять и перестать". Ведь мир - это бешеная гонка, где люди зачем-то несутся к смерти, но русский человек не должен быть так наивен. Он должен интуитивно понимать: как быстро или медленно не беги, конец всё равно один. Поэтому надо взять и... перестать. Это можно назвать перестатизмом. Например, перестать пить. Боюсь даже представить, если бы этот вид перестатизма завладел хотя бы десятью процентами русского населения. Мир бы тогда свернули! Или, например, перестать сидеть в инете, здесь уже гораздо больше пугающих возможностей.
Я шучу:
- У Ницше была Воля к Власти, а у нас Воля к Перестать?
- Именно! У русской молодёжи конца девятнадцатого века был нигилизм, а у нас перестатизм. Вот ты упомянул Ницше, а ведь это как раз и будет Вечное Возвращение. Возвращение к неизменному состоянию, когда перестанет течь и изменяться само бытиё. Вот программа минимум для всех идейных людей.
Над головой шепчут звёзды. Вижу, как они подмигивают, и я уже не понимаю - то ли всё это мне просто кажется, то ли товарищ абсолютно серьёзен. Чувствую, как совершает вращение планета и кажется, что я вот-вот с неё упаду. Паховые мурашки вызывают лёгкое головокружение. В приливающей к голове тишине Сырок очень тихо произносит:
- Да, перестать существовать - и это очень хорошо.
Млечный Путь льёт своё молоко, и я говорю, глядя на звёзды:
- Космос будет русским или безлюдным. Оттуда на нас смотрит Гагарин.
Тогда Сырок со вздохом говорит:
- Юра, прости нас, мы всё проебали.
Затем он поднялся с земли:
- Пойду спать.
Перестатизм уже начинал побеждать, и я промычал в ответ что-то нечленораздельное. Минут через двадцать сердце вдруг сорвалось в галоп, и мир слегка замедлился, точно оказался дауном. Мухоморная отрава выстирала желудок и тот начал крутиться, как барабан. Тело костяной иглой прошил озноб, и я пододвинулся ближе к костру, чтобы согреться. На секунду захотелось залезть в пламя и оседлать гарцующих там огненных коней. Я видел, как огненные гоплиты соскакивали с березового полена, похожего на пылающего троянского коня, и кололи длинными языками-сарисами сосновые сучья. В мозаике лопающихся углей совершалось настоящее гераклитово таинство. Огонь с рычаньем раскусил сук, похожий на берцовую кость, и вверх брызнул рой искр, подпаливших небу лобковые волосы.
Искры испарились, но над костром, зависнув, заблестел плазменный шарик. В глазах не двоилось, я отчётливо видел сгусток огня, поплывший к краю лагеря, туда, где ничком лежал нокаутированный свет. Словно пламя зажигалки, тоненькое и хрупкое, оно скрылось за стволами, как будто зовя меня за собой.