Это завораживало Землю, и она не замечала, как к ней стремительно приближалось что-то огромное и страшное.

***

Кладбище приняло нас неохотно. Надгробия, похожие на часовых, медленно поворачивались вслед за нами и глядели в спину выцветшими фотографиями. Меня даже царапнуло острие голубой оградки, но Сырок углублялся в погост, как опытный некрополист, и могилы потихоньку успокоились.

- Ещё далеко шагать? - спросил я.

- Тебя больше должно интересовать, почему русские могилы обнесены оградками.

- Какая-нибудь древняя православная традиция?

Сырок даже не говорит 'нет':

- Потому что в нашей стране нельзя купить в собственность землю на кладбище. Зато наше достопочтимое государство гарантирует, что каждый труп получит свой клочок земли. Это какое-то странное воплощение народной утопической правды - общая для всех земля. И то, что она достаётся людям лишь после смерти тоже выглядит как злая насмешка. Кладбищем владеют мертвецы на основании равных паёв. Богатый, бедный, крещёный или нет - одинаковые хозяева погоста. Поэтому живые обносят места захоронения своих предков оградками, чтобы никто не покусился на оставшуюся незанятой землю.

Она как раз чавкает толстыми губами и не хочет превращаться в могилу. Это бригада землекопов ломами добивают яму до нужных размеров. Рядом с потными людьми, от которых пышет волной жара лежат выбранные из суглинка чьи-то останки. Человеческие кости вовсе не белые, как их любят представлять писатели, державших в своих руках только ножку от курочки. Они серые с почти неуловимым жёлтым оттенком. Почва может красить их по своему хотению, как яйца на Пасху.

- Но ведь сейчас всё капитальнулось, - заметил я, - смотри какие огромные монументы проросли. А вот это настоящий склеп. Покойники и после смерти не равны друг другу: эта бронзовая статуя будет стоять ещё очень долго, тогда как покосившийся крест безымянной бабульки постараются выкинуть как можно скорее. Знаешь, как кладбищенские проверяют можно ли срыть могилу?

- Не-а, - было видно, что он не очень хочет это знать.

- Они начинают кидать на неё мусор. Сначала немного, а если это через какое-то время никто не убрал - ещё чуть-чуть, а потом, коли всё так и осталось лежать неубранным, уже целые мешки. Так выявляют бесхозные могилы, которые можно уничтожить, чтобы снова продать койко-место.

Сырок, подняв воротник вязаного свитера, вздохнул:

- Вот поэтому все свиньи и должны умереть.

Дождик прыснул резко и неожиданно. У него косая чёлочка, которая едко падает за воротник. Такой дождь идёт только на кладбище. Земля тут же размякла и меж её расставленных глиняных ног потекли возбужденные струйки. Мы шлёпали по ним ещё несколько минут, пока Сырок не вывел к деревянной беседке, где рабочие хранили свой инвентарь. Там у разожженного в мангале огня грелось несколько человек. Среди них я сразу же узнал того загадочного интеллигента с партийного собрания.

- Здравствуй, - поздоровался он с Сырком и покосился на меня, - это... с тобой?

- Порядочный человек. Он в курсе происходящего, - Сырок повернулся ко мне, - ты посиди пока до поры до времени с господами, а мы с товарищем кое-что обсудим.

Сырок оставил меня в компании бездомных, а сам отошёл с другом под дождь, где они что-то долго и резко обсуждали. Причём взмахивал руками и повышал голос, который всё равно прибивал к земле дождь, вовсе не Сырок, а человек с удивлённым аристократическим лицом.

Бездомные не обратили особого внимания на пришельцев, а тянули озябшие руки к огню. От них не воняло потом и испражнениями, и они казались чище, чем мысли о них. Осевшие, как старенькое надгробие, лица. Жёсткая, задубелая кожа защищена многими слоями одежды, как капуста. Я достал купленную бутылку водки и молча протянул её бездомным. Они покивали в знак благодарности, разогрелись и принялись осторожно, как будто им досталось величайшее сокровище мира, разливать алкоголь по кружкам. И только один бомж, у которого синька ещё не украла пронзительный ясный взгляд, аккуратно наливав водку в гранёный стакан, громко и чётко сказал:

- Спасибо, сынок за огненную воду. Лучшее лекарство от простуды. И день сегодня памятный.

- Это какой?

- Вчера была пятница, значит ныне - суббота, а завтра - Петров день, следовательно - поминаем усопших.

Мокрый ветерок забрался под куртку и пробежался по позвоночнику:

- Ну да, холодно тут у вас, зато спокойно.

Мужчина, выпив ещё немного, крякнул от удовольствия:

- Сразу видно - никогда ты ночью здесь не был.

- Что, призраки? Приведения?

Он простужено засмеялся:

- Какие призраки!? Тута призраков нет. Какие призраки на русском кладбище? За такие представления надо по спине батогами бить. Нет... вандалы заберутся, надгробия разрисуют, молодёжь дурная напьётся, попрошайки, грабители, цыгане. Бандитов знаешь сколько? Это же хлебное место, здесь каждый покойник прибыль даёт. А по ночам сюда ещё полиция приезжает. Они вместо того, чтобы патрулировать улицы, загоняют машину в укромный уголок и там спят своё дежурство.

Бездомного звали Лёша, который раньше был учителем математики. К моему удивлению он больше не налил себе водки, из-за остатков которой уже препирались его собратья не несчастью. Зато он стал рассказывать дивные совсем не кабацкие истории:

- Бомжи тоже бывают разными. Кто-то опускается, не следит за собой, надирается до чёртиков, режет по пьяни собутыльников. Полно таких мелких людишек, а есть люди, которым просто нравится так жить. Они достаточно опрятны, от них не пахнет. У них чаще всего есть дом и даже кое-какие сбережения, и пусть они ничуть не стесняются, чешут при всех седалищные щёки, но они не воняют так трупно...

- Погоди, - перебил я, - откуда ты знаешь про седалищные щёки?

- Да вон же, - Лёша махнул в сумрак, - твой знакомый, что с нами живёт и рассказал.

- А как его зовут, не знаешь?

- Он своего имени не называл, да и зачем? Мы его рассказчиком, баюном, толкователем зовём... как угодно. Любит он истории травить.

- Это какие?

- Да разные! Про английские неприступные палаты, где гремит на цепи Золотой Змий и пирует царь Ирод-капитал со своими князьями и старшинами... Про огненное восхищение, куличневый дух... как озарит розовый свет благоуханную Рассею... я всё не упомню, хотя даром что память хорошая была, арифметическая!

- Не верится как-то...

- Да чтоб тебя! Вот только что убеждал нас, что на русском кладбище никакой смерти и нет. Говорит, тут тёплые, скрипящие сосны, влажные деревянные крестики, терпкий бурьян, сладкие конфеты... сейчас припомню... одиночество липовых аллей, и купол маленькой часовенки, сверкающей, как яичко ко Христову дню. Я здесь живу - всё так! Только не сказал товарищ, что во время похорон тут гадко. Как будто подселяют в коммуналку мертвеца. Потому и пьём! Да! Но ведь знаешь... костей тут давно нет никаких. Нету!

Я наклонился поближе к бездомному и спросил:

- Почему здесь нет костей?

Он хотел было ещё хлебнуть огненной воды, но только горько ответил:

- Нету здесь на кладбище наших сахарных косточек.

- НУ!?

- Потому что рассосала их земля. Как леденец. Сладкий-пресладкий... Готовится она к чему-то, силы собирает. Скоро и меня рассосут, немножко мне осталось. Я не чувствую, рассчитал это, ведь не зря цифрам обучался.

И он, закатив глаза, покопавшись у себя за пазухой, протянул мне плоскую сверкающую фляжку. Она как-то сама собой легла мне в карман, будто всегда там лежала.    - Вот, держи, - прошамкал бродяга, - когда помру, то господа-товарищи мои её сразу продадут, а на выручку купят водки, а тебе, глядишь, пригодится эта вещица. Она всегда согреет, ты только ничего не высчитывай, как я, не проверяй умом, почему всё, да как, тогда удача от тебя отвернётся, понимаешь?

Подарок приятно грел бедро, и хотелось ещё о многом расспросить дядю Лёшу, когда меня обеспокоенно окрикнул Сырок:

- Пойдём.

Я нехотя расстался с мужичком, который, позабывав обо мне, уставился в красный огонь, где, как в памяти, догорали чарующие рассказы. Мы вышли на центральную аллею, и пошли по направлению выхода с кладбища. Я украдкой поглядывал на высокого тонкого господина. У него был задумчивый усталый взгляд, затерявшийся в аккуратной вьющейся бородке. Жилистое, явно тренированное тело легко перескакивало лужицы, пока Сырок объяснял мне происходящее.

Его друга разыскивали за ограбление инкассаторской машины. Это выглядело нелепо, ведь спокойное лицо кладбищенского интеллектуала нельзя было заподозрить даже в краже колбасы из магазина. Тем не менее, его личность удалось установить, и ему пришлось броситься в бега.

Я спросил лишь для того, чтобы услышать его голос:

- А почему ты здесь, а не на съёмной квартире? Или не на пасеке?

- Не могу показываться в городе. Меня легко опознать, а бездомным не обращают на это никакого внимания. Они порядочнее тех у кого есть дома. Жить на фазенде я тоже не могу, так как умная хозяйка никогда не кладёт яйца в одну корзину. Вдруг выследят? Если меня там возьмут, то возьмут и слитки.

Голос был тихий, но властный, хоть и говорил абсолютную чушь. Он рассказал о том, что не может больше передвигаться на собственной машине. Я пропустил мимо ушей ворох и без того пояснений, и проворонил свой неосторожный вопрос:

- И откуда ты такой взялся?

- Из Левека, - миролюбиво ответил человек.

- Никогда не слышал о таком городе.

Сырок пробормотал:

- Ничуть не удивлён.

- Но я по-прежнему ничего не понимаю, - загудели мои слова, - кладбища, бездомные, пасеки. Глупости какие-то. Может вы, парни, просто сумасшедшие? Играете в национал-революционеров, бороды носите... это же глупости, честное слово.

Парни переглянулись между собой, и беглец мягко заговорил со мной:

- Понимаешь, есть такие настоящие народные русские темы - бунты, мужицкий разбой, Пугачев, Разин, нелюбовь к жесткой иерархии и четкому разделению, бессознательный анархизм, ходить в лес по грибы, искание Правды, насмешки над властью, максимализм, борода лопатой, "авось"... Но есть ведь и сейчас ещё сохраняющаяся архаичная тема - это бродяжничество. Бродяги, я уверен, это особенные люди, носители каких-то древних архетипов. Бездомные - это люди из первобытно-общинного строя, это существа из блаженных времен собирательства. Неолитическая революция? Не, не слышал. Бомжи современных городов, ищущие на помойках что-нибудь полезное и загадочное - носители глубинных древних хтонических ништяков. Это охотники, которые живут в пещерах-коробках. Они не делают запасов, не прибегают к рациональному мышлению, а доверяются изначальным человеческим инстинктам. Это и есть подлинная русскость, а не какой-нибудь мелкий национализм.

Внимая рассказчику, я понял, почему Сырок слушал, как тот что-то втирал ему под дождём на повышенных тонах. Стало ясно, почему пасечник и сейчас молчал, предпочитая не вмешиваться в разговор. Для него этот безымянный высокий человек был настоящим наставником. Я сразу увидел, откуда Сырок почерпнул свои знания, кто направил его и снарядил прекрасную библиотеку. Он был для бородача тем же, кем был в свою очередь для меня. Логическая цепочка замкнулась, я стал её последним звеном, и по ней пустили ток.

- Хочешь, - предлагаю я, - поживи у меня.

Большая голова качается на тонкой шее:

- Нет, никогда нельзя останавливаться! Иначе не собьёшь с ног чугунного фараона, иначе красный прибой зацветёт болотом.

Абсолютно сумасшедший персонаж. Я пожал плечами:

- И что ты предлагаешь?

Высокая фигура отчётливо произнесла:

- Мне нужен твой фургон.

***

Электричка тронулась в путь, покачиваясь, как краля. Полки никак не хотели принимать тяжелое походное снаряжение, и Сырок раздражённо пробурчал:

- Нам бы сейчас пригодилась твоя машина.

Он явно переживал, что наш кладбищенский друг, взяв мою машину, больше не подавал признаков жизни. Не придумав ничего умнее, мы отправились на его поиски.

- Похоже, она и твоему дружочку особо не пригодилась, - и от встречной реплики Сырок сразу потух.

На безликом километре вошла чернильница с трубочистом. Девушка была расфуфырена с шиком базарной торговки. На негре жёлтого металла было больше, чем в золотом запасе Либерии. Они сели недалеко от нас и принялись ласкать побрякушки друг друга.

Всё казалось до боли знакомым.

Ветер из приоткрытого окошка трепал георгиевскую ленточку, которую заплела в косички какая-то девчушка. За ней украдкой наблюдал какой-то подозрительно знакомый парень с носом-картошкой. Прошедшие контролёры долго препирались с каким-то невысоким парнем, тыкающим им в лицо белым билетом. Тёплое солнце, пылающее тем ярче, чем дальше отъезжали мы от города, оставило улыбку на двойном стекле. Это разморило меня. Сырка тоже одолела нега, и он задремал в тенистом уголке. В вагоне было жарко, как будто весь ад сегодня приполз позагорать в нацистскую печь. Шатаясь, я вышел в тамбур к толпе зайцев. Один из них держал ногой дверь, и ветер приносил прохладу.

- А вы куда едете, молодой человек?

Ко мне сразу же обратилась женщина с безумными волосами. Они были похожи на прирученных горгоновых змей. К тому же она была босая. Не дожидаясь ответа, женщина заговорила:

- Говорят, последние времена начинаются. Спасаемся мы от них, на север в Беловодию едем. Слышали мы, что там свободней живётся. Океан там какой? Северо-ледовитый. А снег какой? Белый. Вот оно и выходят, что Беловодия наша-то совсем под боком, только слезь с печи и успей доковылять, пока небо не упало. Вот попутчика себе нашла, и... куда глаза глядят!

Она подтянула к себе опрятного, но сразу видно поехавшего мужчину. Тот сходу взял быка за рога:

- Рассказать, как я Путина видел?

Я сразу согласился.

- Шел я как-то по Васильевскому острову, там у меня дача. Гляжу, а на встречу Путин идёт. Я к нему подхожу и так укоряюще его спрашиваю: "Владимир Владимирович, а вы знаете, что о вас простой народ-то думает?". А он улыбнулся мне лукаво, подмигнул и ответил: "Пока кот сыт, тот спит".