Сырок шутливо отбрехивается:

- Ну, твой друг всё равно же не согласился.

И пасечник повёл меня на крыльцо, где на досках, вымощенных солнцем, сохла та самая газета, которую я увидел у него на веранде в первое своё посещение фазенды. Она была пропитанная специальным раствором. Рядом валялась та самая чёрно-красная, как анархо-социалисты, банка из-под Ягуара. У неё было вырезано днище. Убедившись, что бумага высохла, Сырок свернул её в трубочку и набил газетными потрохами получившийся цилиндр.

- Но у меня есть одно условие, - говорю я, - если я пойду с тобой, то покажешь, что было в тех сумках.

Перед тем, как достать зажигалку, Сырок утвердительно кивнул. Несколько холостых искр не смогли поджечь фиолетовый мир, но, наконец, огонь облизал банку. Пламя вцепилось в скрученную бумагу, долго её кусало, ломая то оранжевые, то синие зубы, пока не вгрызлось в податливую плоть бывшей многотиражки. Банка начала медленно нагреваться и засвистела, как соловей, надышавшийся горчичного газа, а из ее сопла повалил сначала тонкий, а потом густой дым.

Сырок подбежал к окошку магазина и закинул туда самодельную дымовую шашку. После чего он, надев противогаз и развернув мешок, бросился к входу в павильон. Когда оттуда раздались первые истошные крики, и запертая дверь выпустила наружу кашляющего и трущего глаза продавца, то бортник нырнул в помещение.

Через минуту он появился с потяжелевшим мешком. Пока продавец плакал от дыма и истошно вопил, Сырок подбежал к машине, запрыгнул в неё и мы рванули с места. От бортника неприятно пахло злым, едким дымом. Он деловито запустил руку в мешок, который казался бездонным, и я услышал сытый звон выдранной с мясом кассы.

- Какой чудный у тебя мешок, дружочек, - довольно сказал Сырок, - и где ты такую волшебную штуку откопал?

- Не поверишь, совершенно случайно в дом принёс.

- Верю! - неожиданно легко произнёс подельник и неожиданно выругался, -

- Что такое? - из сердца сделали холодец.

Бортник с громадным неудовольствием достал из мешка загорелые пряники:

- Да, блин, не было у них мятных.

Нам пришлось пить чай с шоколадными. Сырок дул на блюдечко, смешно раздувая пухлые губы. Когда он раскусывал крепкими зубами кубик сахара и с шумом отпивал чай, то становился похож на матёрого купца, которого мог бы написать Кустодиев.

По телевизору картинка с выпрыгнувшим из машины киноактёром сменилась рассказом об украденном золоте. У следователей появился подозреваемый, и фоторобот, показанный на экране, показался мне до странности похожим на того интеллигентного мужчину, что был знаком с Сырком и приезжал к нему ночью. Но подельник слишком спокоен даже для самого себя, поэтому я решил списать увиденное на простое совпадение.

- Вспомнил! Ты ведь пал жертвой обмана, - неожиданно изрекает Сырок.

Я не поперхнулся чаем, как того требовал житейский канон, а недоумённо спросил:

- Ты это про что?

- Помнишь, как мы сегодня стали русскими?

- Ааа... - нарочито долго вспоминаю я, - это когда мы ограбили ларёк?

- Да! Ты же взял обещание показать, что в тех пакетах.

Мне хочется побыть матёрым волком:

- Разве это имеет какое-нибудь значение?

Он осторожно наливает ещё блюдечко, кровь приливает ко лбу, и Сырок становится похож на медный самовар. Лотреамон пустил коготки в мою ногу, и я запоздало спустил ему под стол ломтик колбасы.

- Ты прав, - пораздумав, говорит пасечник, - на чужой сырок не разевай роток. Поговорка такая.

Несколько минут мы сидим молча. Иногда я даю коту мясо, и стол сразу же начинает дрожать от довольного урчания. Несколько раз я кашляю, повожу плечами, хмыкаю, но пасечник всё также сосредоточено макает шоколадные пряники в мёд и смотрит телевизор.

Наконец я не выдерживаю и говорю:

- Ладно, надоел. Показывай, чего хотел.

Лотреамон, услышав наш разговор, радостно подскочил к закрытой двери и зацарапал по ней коготками. Я раньше не был в этой части дачи, потому, когда Сырок отворил дверь, с интересом заглянул внутрь тайной комнаты. И хотя там не было василиска, я всё же окаменел.

- Конечно, с твоей передвижной библиотекой не сравнится, но...

Все стеллажи в комнате были забиты книгами. Мой намётанный взгляд сразу понял, что здесь нет советских изданий стотысячников, а на полках были собраны новинки на русском, которые, увидев книжки Маринины или Акунина, сразу бы их запинали.

- Здесь только хорошие книги? - благоговейно спрашиваю я товарища, - пожалуйста, скажи, что здесь нет Улицкой или Быкова.

Сырок кивает не раздумывая:

- Не читаю тех авторов, которые помещают в эпилог своих книг с десяток умных цитат. Не читаю и тех, кто пишет дальше в предисловии: "Все персонажи вымышлены и совпадения с реальными людьми случайны". Да кому какое дело до его картонных девок и пластмассовых мужиков? Он же гнусь, моль, клещ чесоточный! Но такое самомнение: "Все совпадения случайны"!

Я постеснялся спросить, читал ли он тысячи этих томов? Лотреамон, мяукнув, улёгся в мягкое кресло около светильника. Уголок буржуазного достатка поражал тем, что он разместился в этой деревянной халупе на окраине человеческой ойкумены. Книги были такими спелыми, такими радостными, что так и просились раскрыться на самом интересном месте.

- Как ты думаешь, - мягко спросил Сырок, - какая книга здесь самая... страшная?

Немного поплутав и рассмотрев полки, я увидел знаменитого Карла Шмитта и его "Теорию партизана". Она всегда нравилась мне. Мы, партизаны, появляемся в русском народе всегда, когда верхи слишком отклоняются от русского мира. В России не урна избирателя, а винтовка партизана корректирует политический курс. Эта книга пророчество про последних солдат суши. Мне было по душе, что Шмитт придавал партизанам теллурический характер, связь с землёй и пространством. Партизан - это земля, которая всегда с тобой.

- Вот она.

- И что такого страшного в этом немце-приспособленце? О, видишь, даже рифмуется.

- Так ведь он разработал теорию современного партизана.

Книжник нетерпеливо отмахнулся:

- Ну его теория так и осталась теорией. Толку от неё? У русских партизанство в крови, тогда как у немцев на бумаге. В общем, мимо кассы.

- А какая тогда книга здесь самая страшная? - заинтересовался я.

Сырок недолго покопался на полках, а потом дал мне в руки толстую красную книжку. На ней было написано: "Книга памяти жертв политических репрессий по Томской области". Далёкая сибирская землица здесь была совсем некстати, но я физически ощутил груз, который лёг в руки. Будто мне дали подержать булыжник или поставили подменять атлантов.

- Как ты думаешь, - спросил он, - что самое страшное в этой книге?

- То, что она о репрессиях?

- Нет.

Я пролистал книжку от корки до корки. Страницы мелькали между пальцами, как узники тюрем в мушке нагана. Повеяло затхлым подвальным ветром, и сотни тысяч букв смешались в одно-единственное имя, которое расстреляли коммунисты - Россию.

- Не знаю... то, что это данные только по одной области, но их хватило бы на какую-нибудь Чехию?

- Да нет же.

- Она такая большая?

Сырок нетерпеливо выхватил книгу и сказал:

- Дело всего в двух словах, которые ты пропустил. Они просто бросаются в глаза.

- И в них заключён страх, что ли? - непонимающе переспросил я.

Друг кивнул и заворожено посмотрел на красную, будто отлитую из крови обложку.

- Так какие же это слова?

Сырок повернул книгу памяти ко мне лицом и сказал всего два отрывистых слова:

- Первый том.

Я действительно увидел крохотный золотистый оттиск, как будто отлитый из вырванных золотых коронок. Не знаю, чем он так поразил Сырка, поэтому я переспросил:

- А чем это страшней Шмитта?

Сырок вздыхает, как будто говорит с юродивым и произносит:

- Тем, что это полная чушь. Ну ладно, тем... что никому нет дела до Родины.

- Причём тут Родина? Родина это край, где ты вырос. Поля, леса, кровь предков, культура, их история...

Сырок флегматичен:

- Родина - это сумма подвигов.

Мне кажется, что это я уже где-то слышал. Возможно, это напела Родина, похожая на замерзающую в снегах женщину. На её распоротой груди застыла молочная жемчужина. Теперь я вижу, разглядываю книгу, что слово Родина пропитано кровью. Обложка книги-памятника красная, сделанная из расстрелянных мужчин и женщин. Она сочится через типографские поры и красный байховый цвет заливает остальные книжки, окутывает комнату мрачным красным смехом, отчего кажется, что помещение объято огнём.

Сырок усаживается в кресло, опускает на колени кота и спрашивает:

- Знаешь, чем отличается воин от крестьянина?

- Чем?

- Крестьянин кормится землёй, а воин битвой. Крестьянин пророс в почву, а для воина она лишь место, где можно сражаться. Поэтому для крестьянина Родина - это всегда берёзки, поля, ручейки. Хата родная, лопухи. А для воина Родина там, где подвиг. Там, где война.

После молчания я подытоживаю:

- Но ведь мы, русские, не можем прожить без войны и без земли. Не зря именно у нас родился образ богатыря-крестьянина. Это ведь неслучайно, что именно у нас не сложилось такого чёткого разделения. Это вот у немцев принцип "каждому своё", а мы всего понемногу. И пашем и воюем.

Зелёный свет сменился в глазах Сырка красным:

- Что ты несёшь, как тебе не стыдно такое говорить?

- Ты о чём?

- Про какую-то землю, про какую-то войну... Нет у русских никакой земли, как и нет никакой войны. Нет никакого сопротивления, нет никаких партизан. Никого нет. Ничего нет. Есть только такие как ты, которые любят читать Шмитов и рассуждать о партизанах. А парни из Приморья ни о чём не рассуждали, а просто взяли и сделали. Вот это дело! И, главное, чего трясутся такие как ты? Чего боятся? Достаточно помнить, что первый человек, Адам - это всего лишь красная глина, и мы после смерти снова станем ею. Человек ведь не автор, а чьё-то творение, но современные гоминиды возомнили, что они сами себе творцы. Ха, как бы ни так! Забыл человек, что ему предшествовал прах земли, и он должен к нему неминуемо возвратиться. Законченная цепочка превращений. Логическое завершение круга бытия.

Я вспылил от такой речи, ведь кому-кому, но Сырку было известно, на что я способен.

- А ты что, как будто борешься? Сражаешься?

Он кивает с весёлой чванливостью:

- Да.

- И где же плоды твоего труда, позволь осведомиться?

- Пойдём.

Он берёт мощный фонарик и зачем-то идёт на спящую пасеку. От неё пахнет медом, лесом и Русью. Сырок точно почувствовал, что мне это нравится и с помощью выдерги попытался открыть один улей. Я подхожу и вижу, что крышка в нём забита гвоздями.

- Что, там какие-то неправильные пчёлы?

Со скрипом он оторвал крышку и ожесточённо откинул её в сторону. Ночь была слишком яркая и звёзды погасили фонарик. Сырок жестом предложил посмотреть в улей-пустышку, как будто там я найду ответы на все вопросы. С недоверием я заглядываю туда и вижу аккуратно уложенные бруски золота с банковским клеймом. Они не сверкают, а как будто поглощают свет и на их жёлтых боках пригрелись чёрные силуэты пистолетов.

***

Она знала, что дальше так продолжаться не может.

Что-то неминуемо должно было произойти и раз те, кто правил размножившимся стомиллионным народом, не могли решить его самую насущную проблему, то в грохоте недавно изобретённого динамита слышалось эхо перемен.

А самой насущной проблемой был вопрос о Земле.

Его робко ставили в печати, ещё скромнее проводили в указах, зато чаще всего поднимали в высоких кабинетах и на кончиках крестьянских вил. Целое столетие страна бурлила, ожидая окончательного разрешения аграрного вопроса, вокруг которого формировалась вся её жизнь. Война, литература, искусство, философия, восстания - всё, так или иначе, обращалось к Земле, в которой русские люди видели бытийную первопричину своих поисков. Если планета вращалась вокруг Солнца, то Россия вращалась вокруг Земли.

И ей это льстило.

Первые несмелые революционные речи, как плуг вспахали почву, но агитация затронула лишь верхние, а не глубинные слои. И жаркие аграрные споры, которые рвались, как ранние, неумело сконструированные бомбы, приводили Землю в недоумение. Что происходит с людьми? Их вдруг оказалось слишком много, и уже перестало хватать дальних земель, которые требовали покорения. Массы топтали Землю босыми ногами, месили грязными обмотками, ласкали мягкими лаптями и гвоздили сапогами. Земля с содроганием вслушивалась в топот этой бесконечной людской многоножки. Десятки миллионов пяток и каблуков пришли в движение, и чувствовалось, как эту грозную силу вот-вот перестанут сдерживать стены общины. Массы требовали выхода скопившейся энергии. Они хотели абсолютного, полного передела. Не жалкие пару гектаров, а ВСЁ и для ВСЕХ. Дай им плуг вышиной с Кремлёвские башни, и они бы перепахали океан.

Никогда ещё утопия так близко не стояла к Земле. Ей очень нравилось это загадочное чужое слово, но она не знала, что оно переводилось как "место прекрасное, но не существующее". Россию захлестнула европейская интеллектуальная мысль. Она, дав куцые всходы на западной земле, перекинулась туда, где писательским откровениям внимали, как истине. И они, не добившись особого успеха на своей родине, точно чувствуя собственную неполноценность, зачем-то требовали изменить всё и сразу в далёкой северной стране.

Земле не были чужды эти мысли, которые она подслушивала на студенческих лекциях и кружках подпольщиков. Она видела смелых и честных людей, которые хотели изменить всё на свете. Она подолгу слушала волшебные утопические манифесты, где людям не надо было умирать. Это были прекрасные мечтатели, которым верила истощающаяся Земля. Из неё стали выбирать больше угля, металлов, леса, нефти. И сама она начинала стареть, обрастая кладбищами и морщинками-домовинами. Её пугало такое количество живых и мёртвых. Всё приходило в движение и в постоянно ускоряющемся вихре не оставалось ничего постоянного. Наступал век, который учёные люди на грифельных досках изображали в виде двух римских крестов.