Патриарх Эфесский Неофит уехал в Константинополь успокаивать Алексея Комнина и увёз согласие на брак Добродеи Мстиславны с сыном Алексея Исааком, русские полки Ивана Войтишича вернулись назад, но дело на том не кончилось. Не всё ещё знали, что Русь отныне принадлежит Мономаховому роду. Много воли было у удельных князей, каждый тянул в свою сторону, ещё не ведая, что теперь Киев будет решать, кому где сидеть и как жить. В прошлое ушли княжьи снемы, когда собирались на совет равные князья. Теперь киевский князь будет призывать к себе прочих, и горе тому, кто не подчинится.

А недовольные сыскались быстро.

О мятеже в Новгороде Киев узнал ещё во дни, когда там гостил патриарх Неофит, но за суматохой празднеств весть не враз дошла до ума и сердца Мстислава Владимирича. Сыновнюю грамоту он сперва просто пробежал глазами, дав себе зарок разобраться, после перечёл ещё раз, кликнул гонца и старательно выспросил обо всём, что творилось в Новгороде. Потом пошёл с этим к отцу.

Владимир Мономах не раздумывал ни минуты. Новгород задумал отколоться от Мономашичей! Он не желает принять нового посадника! На место покойного Дмитрия Завидича выбрали своего боярина, а Константина Мовсиевича, коего прочил им Мономах, мало дубьём не прогнали! Даньслава же и Ноздречу, пытавшихся вступиться, лаяли поносными словами, побили и дома их разграбили. Кричали, что Новгород сам себе голова и, коли надо, сам посадника себе поищет. А там недалеко и до нового князя! А что, если выбор падёт на того же Ярославна Святополчича?

Пятнадцать лет прошло, как отказались новгородцы принять его. Много воды утекло с тех пор. Многих Мономаховых сторонников нет в живых, другие стары и боле не имеют прежней власти. С новгородским ополчением, польской помощью да волынскими дружинами Ярославец может поднять мятеж. Беспокойные Ольговичи не останутся в стороне, поднимут головы Всеславьичи... Нет, надо душить мятеж в зародыше. И здесь все средства хороши — так изнасилованная женщина, не желая родить от насильника, иногда идёт к ворожее и вытравляет плод. Грех, но позор страшнее греха.

Услышав, что князь Владимир Всеволодич зовёт набольших бояр в Киев, дабы уладить дело с посадником, думцы заволновались. О том, что свершилось в стольном граде, ещё мало кто ведал и уж подавно не знал, что сие означает.

Боярская дума гудела, как улей во время роения.

   — Не к добру сие, бояре! — восклицал Сатко Сытинич, боярин осторожный, в смуты не лезущий и сам пугавшийся того, что оказался в думе. — Чего-то у князь-Владимира на уме!

   — Известно, чего! Напугался князь нашей силы! Новгород ещё никто не мог на колени поставить и не поставит никогда! — убеждённо говорил Степан Щука. — Мы — новгородская сила! Мы князей принимаем и, коли надо, на все четыре стороны пустить можем! Кто князья без нас? Никто!

   — Негоже князьям поперёк дороги вставать! — возразил Мирослав Гюрятинич. — Вспомните, бояре! Сами же Мстислава принимали, сами вскормили-вспоили. Святополку не отдали, когда тот пожелал его у нас отнять!..

   — Вот-вот! — подхватился Степан Щука. — Сами не отдали — сами и прогонем, ежели пожелаем!

   — А всё ж таки поперёк Киева не стоит идти, — важно молвил Никита Ядреич. — Великий князь там сидит. Да и земля наша, Новгородская, плохо жито родит. Без низового хлеба худо нам будет. Я мыслю — в Киев ехать надо!

   — Верно сказано, — поддержал его Мирослав Гюрятинич. — Раз князь приказал...

   — А нешто мы сами, без князя, не уладимся? — встрепенулся Анисим Лукич. — Почто с места трогаться?

   — Пото, что князь зовёт! Уладить нас он хочет с Константином Мовсиевичем!

   — Да князь эвон где, а мы тута! Нешто он наши дела разумеет? Ему бы со своими разобраться, а мы уж сами как-нибудь проживём. Новгород сам себе господин! И нам лучше ведать, кто достоин посадником быть!

Став посадником, Анисим Лукич возгордился сверх меры. Даже не всякую родню стал привечать. Страшило его только одно — что за Константина Мовсиевича впрямь вступится Мономах. Старого боярина не оставляли дурные предчувствия.

Но остальные бояре колебались. Иные боялись непослушанием вызвать гнев Мономаха, другие втайне держали руку Киева, третьи просто спокойно соглашались — мол, раз зовут, надо ехать.

   — Бояре, — вразумлял упрямцев и тугодумов Мирослав Гюрятинич, — нешто мы вороги земле нашей? Нешто нам Новгородчина не дорога? Нешто возрадуемся мы, зреючи, как зорят наших соседей, с коими торгуем, богатство наживая? Едина земля — Русь. Ныне она в руках Мономаха, так будем сынами земле нашей! Послушаемся князя!

   — Охти, беспокойство одно, — вздыхал престарелый Домажир Осипович, елозя на лавке. — Да почто же это? Почто пожить не дадут? — жаловался он плачущим голосом.

   — Может, и надо ехать, — осторожно кивал головой Сатко Сытинич. — А может, не надо. Как угадаешь?

   — Не ехать, бояре, нельзя, — рассуждал вслух Никита Ядреич, — а ехать боязно. Мало ли, каковы у князя помыслы!

   — На Господа уповаю, — Анисим Лукич, поняв, что дума клонится к поездке, перекрестился. — Помыслы мои чисты, без страха еду. А коли судьба такая — что ж, постоим за Новгородчину нашу!

   — Постоим! Постоим, — поддержали бояре.

Ставр в беседе больше помалкивал — не только потому, что и без него все сказали другие. Он чувствовал, что князь зовёт бояр не просто так — Владимиру Мономаху и сыну его Мстиславу не по нраву пришлось самоуправство новгородцев. Они желают навести порядок, а он, Ставр Гордятич, городской сотский, встал у них на пути. Он посмел обидеть их доброхотов — и назван врагом. Но боярин не чувствовал за собой вины. Всё-таки он был новгородцем, а Новгород от веку был сам по себе!

Ещё несколько дней судили и рядили бояре, а потом стало известно, что в Киев собираются Константин Мовсиевич, коего Владимир Мономах желал видеть посадником после Дмитрия Завидича, Завид Дмитрии, сын покойного посадника, Борис Вышатич и другие Мстиславовы доброхоты. Тут уж стало ясно, что ехать надо всем.

Прощание с семьёй вышло коротким. Обе дочери, Ульяница и Милена, давно были замужними, и на крыльцо вышла только Василиса. Молодая жена не спала ночь, под глазами её залегли чёрные тени. Она крепилась, пока Ставр спускался с крыльца и садился на коня, но потом не выдержала — подбежала, подпрыгнула, цепляясь за руки мужа, прижалась всем телом.

   — Сокол мой ясный, — выдохнула дрожащим голосом, — ...не езди...

   — Надо ехать, Василиса, — Ставр обнял жену. — Князь зовёт...

   — На погибель он зовёт тебя! Аль не чуешь над собой беды?

   — Беда будет, когда дома останусь. Тут уж не будет мне прощения. А так... Мстислав Владимирич приятель мне. Я ему служил. Должен он меня вспомнить. Да и дело наше правое. А Владимир Всеволодович за правду крепко стоит — то по всей Руси ведомо. Не обидит он нас, как Всеволод.

   — Всеволод — ведь внук ему. Яблоко от яблони... Боюсь я за тебя!

   — Боишься — молись. И береги себя! — Ставр поцеловал солёные от слёз губы жены и ссадил её с седла. — Я скоро ворочусь!

Василиса кусала губы, боясь вымолвить хоть слово — на уста просился плачь по покойнику.

Велга с Валдисом прощалась коротко. Мать только обняла сына, погладила светлые волосы и, перекрестив, прошептала:

   — Береги боярина!

Жизномирич поклонился матери.

Ехали поездом — бояре со своими дружинами, иные с сынами и зятьями. Пущай, мол, Киев видит, что не просто гости приехали. Послал их сам Господин Великий Новгород, и присланы они, чтобы от всего города слово молвить.

Оба посадника — Константин Мовсиевич и Анисим Лукич — дорогой не разговаривали, нарочно не замечая друг друга. Каждый верил в свою правоту — за одним стоял Владимир Мономах, сильнейший князь на Руси, а за вторым — Новгород, привыкший, что князья в нём сидят не по роду, а по приводу. Их сторонники тоже косились друг на друга со скрытой гордостью и неприязнью.

Все ждали Киева. Но путь был долог — долгий путь «из варяг в греки», не раз и не два хоженный купцами и новгородскими дружинами. Большинство бояр никогда не покидали Новгородчины и в Смоленской земле притихли, оставив распри. Ставр уже был здесь — когда Мстислав Владимирич вместе с отцом отправлялся воевать половцев. Казалось, ничего не переменилось с той поры. Те же избы, леса и реки. Ничто не отвлекало от дум, и тревожные мысли одолевали сотского.

Он по-прежнему не знал за собой вины — поступил так, как чувствовал, пошёл за Новгород и был готов стоять за родной город до конца. Всеволод оказался не таким, как его отец, да и сам Мстислав с годами переменился. Повстречайся они сейчас, Ставр не кинулся бы к Мономашичу с дружеским приветствием, как когда-то. Между ними встал Новгород. Но что он для Мстислава?

По Днепру шли на лодьях, и Киев открылся новгородским гостям во всей красе. Только что прошёл дождь, ещё пахло сыростью и землёй, на небе не разошлись облака, но купола Софии сверкали так ярко, что больно было глазам. Нарастал шум на торгу и на Подоле — вспугнутые было дождём, люди начали возвращаться к прежним делам. Пестротой, суетой, деловитостью Киев был очень похож на Новгород. Но пестрота его была иной, суета — напускной, а деловитость — мелкой. Растерявшиеся сперва бояре скоро опомнились, и на новгородском дворище, куда все ввалились, стало шумно и тесно.

После разошлись по теремам. Константин Мовсиевич со своими доброхотами отправился прямиком к Владимиру Мономаху — как верный слуга доложить о приезде, да и задержался. Часть новгородцев остановилась в Печёрской лавре — тамошние иноки с готовностью приветили приезжих.

Не сиделось на месте и Ставру. Терзаемый предчувствиями, он не мог долго оставаться на новгородском дворе и пошёл побродить по Киеву. Стольный град был велик. Несмотря на то что спускался вечер, всё ещё гудел торг, сновали по улицам люди, звенели молоты и стучали ткацкие станки. Киев был тороват и деловит, как Новгород. Сами по себе города были равны, но в Киеве сидел князь. Здесь была власть и сила. Отсюда Владимир Всеволодович правил всей Русью. Новгород был частью Руси. Значит, и там скоро будет править Мономах. Впрочем, он правит уже...

От этих дум Ставру стало не по себе. На душе было тяжко. Стремясь хоть как-то облегчиться, он свернул туда, где звенели колокола, созывая народ к вечерне.

В Софийском соборе царила полутьма. Плыл запах ладана, подрагивали в руках молящихся свечи. Затеплив свечу перед иконой, Ставр пробрался ближе к амвону, и тут ноги словно приросли к полу.

В первых рядах молящихся он узнал Константина Мовсиевича, Завида Дмитрича и других бояр. А среди них — Мстислава Владимирича!

Словно ушат холодной воды выплеснули на Ставра. Он вдруг понял, что Василиса была права, когда боялась его отпускать. Ничего хорошего в Киеве в самом деле не ждёт. Но уезжать было поздно.

Боком, стараясь не мешать молящимся, Ставр подобрался к стене, встал в тени за колоннами и воззвал к Богородице, прося даровать ему помощь и защиту.

«Господи, помоги рабу твоему Ставру Гордятичу». И всё крестился и шептал молитвы.