Владимир Всеволодович не верил Ярославцу. Он вообще не доверял этому семейству. И не только потому, что Святополчичи были единственными серьёзными соперниками в борьбе за великое княжение. Мономах чувствовал, что годы уходят. И, хотя выросли сыновья, появились внуки и даже правнуки — маленький Юрий Ярославич уж до чего хорош! ну прямо Мстиславушка в его годы! — всё-таки пройдёт ещё пять или десять лет и пора ложиться в домовину. И что потом? Сызнова вспыхнет пожар усобицы. Встанут Давыдовичи, Ольговичи, Ярослав Муромский. Те же Всеславьичи, хоть и изгои, вылезут из своих дебрей. Все захотят княжить в Киеве. Конечно, Мономашичи победят, но сколько прольётся крови!

Только после его смерти начал Мономах ценить Олега Святославича. Конечно, в своё время беспокойный изгой много крови ему попортил, но надо признать, что был он витязь достойный и Русь любил. Эх, кабы всё по-другому повернулось! У Святославича было всё, что нужно в князе, — то же самое было и в нём самом. Были они одинаковы, равновелики, и потому не было на Руси им места рядом. Смерть примирила Владимира с Олегом. По Писанию: «Любите врагов ваших» — Мономах любил Олега. За ум, дерзость, доблесть. Ярославец был не таким. Он был мельче, слабее и, следовательно, подлее. Такой мог предать и ударить в спину. А этого никак не хотелось.

На лето другого года киевский князь задумал сызнова пойти воевать Болгарское царство. Маленький Василий Львович подрастал, правнуку Константина Мономаха нужно было своё княжество. Благородный Константинополь — чем не родовой удел?

И весной большое русское войско, усиленное дружинами князей Ростиславичей, под началом воеводы Ивана Войтишича отправилось на Дунай. Небольшие болгарские заставы не сумели его остановить, и руссы растеклись по Фракии, захватывая один город за другим. Война приближалась к границам Византийской империи.

В Палатии всё было тихо и спокойно, но эта тишина обманывала. Огромный дворец, помнивший ещё Константина Великого, основателя столицы, затих в тревожном ожидании. Не прошуршат одежды евнухов, не стучат шаги стражи, не слышатся голоса слуг.

Жизнь шла своим чередом. Где-то шумели и веселились, трудились в поте лица и отдыхали после трудов, но император Алексей Комнин этого не слышал. Он с раздражением косился на окрывающийся из галереи внутренний двор с садом. Там среди деревьев порхали птицы. Глупые твари! Ничего не понимают! Для них что война, что мир — всё едино. Они живут своими маленькими радостями и продолжают весело чирикать, когда рушится его мир!

Война была ещё далеко, но император Алексей чувствовал её приближение. Руссы захватили большую часть Болгарии, вторглись во Фракию. Ещё немного — и их воины застучат топорами в стены Константинополя! Когда-то Олег, русский воевода, первым привёл под эти стены воинов и прибил свой щит к воротам столицы Империи. Жест победителя. На сей раз щитом руссы не отделаются!

Послышались лёгкие шаги. Император, остановившийся на галерее, вздрогнул. Хотел кликнуть стражу, но узнал вышитый паллий своей дочери Анны.

Несколько лет назад расстроилась помолвка Анны Комниной с одним видным сановником. Сильная духом, честолюбивая девушка не пожелала уходить в монастырь, как положено отвергнутой невесте царских кровей, а осталась при отце и с тех пор вела записи, повествуя о деяниях знаменитого военачальника из рода Комнинов, железной рукой вырвавшего власть из ослабевшей руки его предшественника Романа Диогена.

   — Отец, — промолвила она, подходя. — Что решил совет?

Алексей Комнин только что собирал сановников, чтобы обсудить с ними положение во Фракии. Его брат Исаак Комнин ратовал за войну, но остальные...

   — Что он мог решить! — горько воскликнул император. — Ты же знаешь — против нас вышел сам Владимир Киевский. Он из рода Мономахов! Прямой потомок Константина Девятого, сын его дочери...

   — Он не может причинить нам вред, — с убеждённостью, которой не имел её отец, сказала Анна. — Русь — это так далеко...

   — Достаточно близко. Вспомни Варвару.

Варвара была сестрой Анны. Пятнадцать лет назад она вышла замуж за русского князя. Сейчас жила вдовой в одном из монастырей.

   — И всё равно. У нас с руссами одна вера, они подчиняются нашему патриарху. Они в родстве с нами!

   — У руссов во время усобиц брат идёт на брата, а отец на сына. Мы для них никто. А что до веры и патриархов — Никифор пишет, что многие руссы до сих пор молятся идолам и ходят к ворожеям. Почти половина их христиане только внешне, а внутри — самые настоящие язычники.

Алексей посмотрел в дальний конец галереи. Там тускло поблескивал доспех — на часах стоял наёмник-русич. Северяне — руссы, датчане, шведы, ляхи — составляли элитный корпус так называемых варангов. С давних времён так повелось — нанимать в охрану императора только иноземцев, чтобы в случае мятежа они не встали на сторону народа. Почти половина варангов сейчас славяне. Как они поведут себя, если к стенам Константинополя подойдут их родичи?

   — И они идут сюда! — воскликнул Алексей. — Анна!

   — Мы обречены? — Она твёрдо взглянула на отца.

   — Да. — Тот отвернулся. — Ия прочёл это сегодня в глазах моих советников. Владимир Мономах может свергнуть нас.

   — Но армия... Ведь у нас есть армия!

   — Да. — Алексей вздохнул. — В своё время Комнины именно так пришли к власти. Тогда за нами была армия — вся армия. Сейчас она тоже подчинена нам, но, если солдаты прознают, что им придётся сражаться с потомком Константина Мономаха, они откажутся. И тогда...

   — Этого не может быть!

Алексей Комнин медленно снял императорский венец, потёр под ним обширную лысину, дал подышать голове. Странно! Почему именно в эти дни он впервые ощутил, как давит венец? Не означает ли это, что впрямь настала пора покидать Палатий? Кто, если говорить откровенно, такие Комнины? Узурпаторы, силой оружия захватившие власть! А Мономахи — у Владимира Киевского много детей и есть внуки, его род велик, — Мономахи законно правящая династия. И пускай, что после Мономахов были Диогены, а потом Комнины — они взяли власть силой и должны силе уступить.

Вечером того же дня император вёл долгую беседу со своим братом Исааком. Накануне гонец доставил спешную грамоту — русские дружины захватили ещё несколько городов во Фракии и вышли к границам Византийской империи. Над Палатием нависла угроза.

Было решено любыми средствами остановить Мономаха. Но так, чтобы, не нарушив мира, отбить у него охоту воевать.

...Анна в эти смутные дни не вела записей, и её «Алексиада» не сохранила ни одной строки об этой войне. Дочь Алексея Комнина не хотела, чтобы потомки узнали, что её великий отец — всего-навсего узурпатор и готов пойти на что угодно, лишь бы удержать власть.

Владимир Мономах тоже получил послание о том, что дружины Ивана Войтишича вышли к границам Империи, когда к нему прибыли послы из Константинополя. Император Алексей прислал патриарха Эфесского Неофита с дарами, как равный равному.

Великий князь принимал посла Византии с возможной пышностью, желая показать, что Русь велика и является грозной силой. Ради приезда патриарха Неофита звонили во все колокола, а княжеский терем сиял богатым убранством. Гордый Мономах встречал гостя в гриднице вместе с сыновьями — Мстиславом, Ярополком и Романом.

Среди даров был царский венец, который патриарх Эфесский вскоре и возложил на голову Владимира Мономаха в Софийском соборе, назвав русского князя царём.

Мономах был счастлив. Он не ожидал от судьбы такого подарка. Бывший переяславльский князь, сын третьего сына и князь окраинного княжества, долгие годы боровшийся за власть и знающий, что после смерти она уплывает из его рук к жадным сыновцам, мог ли он мечтать, что когда-нибудь его назовут царём! Императором! Кесарем!

Это многое меняло в жизни самой Руси. Отныне право на золотой стол получали лишь потомки Владимира Всеволодовича — прочие князья становились изгоями — хотя бы потому, что не были внуками царей. Теперь можно не опасаться Ольговичей, Давидовичей и Ярославичей — потомков рода Святославичей. Теперь заткнутся Всеславьичи, не говоря уж о надменном Ярославце. Ему-то больше не видать Киева как своих ушей! И близко не подойдёт! И в Софии Киевской ему после смерти не лежать! Так и захоронят во Владимире-Волынском, да и то, если он, Мономах, царь русский, позволит ему дальше владеть этим уделом!

...Оставшись после приёма один, Владимир Мономах долго мерил шагами покой. Новые высокие помыслы дурманили рассудок. Он — царь Руси! Её самодержец! Он больше не один из многих — он единственный! Он — основатель династии! Пусть другие сколько угодно кричат о Рюрике, давшем начало их роду. Пройдут века — о Рюрике не вспомнят, об остальных князьях останутся лишь обрывки в летописях, а память о нём, первом царе русском, будет жить вечно! Жаль только одного — что внуку его не стать императором Византии.

Скрипнув дверью, в горницу шагнул Мстислав. Владимир Всеволодович улыбнулся — именно старшего сына, свою надежду и своего наследника, хотел он видеть сейчас. Только с ним хотел делиться своей радостью.

   — Мстиша, — шагнул навстречу, — ведаешь ли, какова у нас радость?

   — Ведаю, отче, — улыбнулся тот.

   — Услышал Господь мои молитвы! — перекрестился Мономах. — Ещё Ярослав Мудрый перед смертью благословил моего отца, наказывал ему дождаться старейшинства. Вещая была у него душа — через столько лет прозреть, какого величия достигнет внук его! А сколько раз, аз грешный, был братьями утесняем и старшими князьями! Сколько претерпел от Святополка и от Святославичей! Господь по делам нашим воздал нам, сыне! За то, что радели мы о Руси, себя не жалея, дарит он нам её на веки вечные! Ныне с лёгким сердцем могу я о душе помыслить, ибо, к Господу отходя, в твои руки передам Русь. Не отдам на растерзание ни Ольговичам, ни Давидовичам, ни Всеславьичам, ни Ярославцу Волынскому. Наша Русь отныне, Мономашичей!

   — А император Алексей, — начал осторожно Мстислав, — он мира запросил.

   — Запросил — так дадим. Негоже соседа обижать. И помнишь ли, что просил он у нас взамен мира?

   — Руки дочери Мономахова рода, — вспомнил Мстислав.

   — Назавтра патриарха снова принимать — уже с отдарками. Так ты, как наследник царского рода, пообещай руку Ингеборги, Добродеи или Рогнеды.