Несколько дней спустя, потомив строптивых новгородцев ожиданием, Владимир Мономах наконец пригласил их в терем. Бояре шли толпой, важно ступая по вощёным полам княжеских покоев. От их отроков и слуг на просторном дворе стало тесно. Но когда распахнулись двери в гридницу, бояре стихли.

Владимир Всеволодович знал, как удивить гостей. Он восседал на золотом стольце важный, гордый, неприступный, неулыбчивый, в окружении сыновей. Мстислав стоял по правую руку, молодой Роман — по левую. На высоком, с залысинами, лбу Мономаха сверкала каменьями шапка Мономаха — драгоценный дар Алексея Комнина.

Повисло молчание. Мономах сидел и ждал. Стояли новгородцы, глядя на киевского князя. Потом Константин Мовсиевич первым потянул с головы шапку:

   — Здрав буди, князь Владимир стольнокиевский!

Следом подхватился робкий Саток Сытинич и Домажир Осипович:

   — Здрав буди, княже!

И — пошло. Один за другим бояре ломали шапки, иные кланялись. Чуть прищуренные светлые глаза Владимира Мономаха зорко следили за новгородцами — кто ниже склонился, кто громче молвил, кто отводит взгляд. Ничего, что слишком много строптивцев! Кто не согнётся — сломаем! Мстислав замер рядом, спокойный, холодный. Его взгляд всего на миг скользнул по Ставру, но сотскому сразу показалось, что в палате жарко и душно. Ничего хорошего этот взгляд не сулил. И Ставр раздумал ломать перед князем шапку. Семи смертям бывать, а одной не миновать!

Нашлись и другие гордецы. Степан Щука только кивнул головой, не спеша согнуть спину. Анисим Лукич приветствовал князя как равного себе, а на Мстислава и вовсе взглянул, как на юношу, коего помнил с давних лет. Выждав, Владимир Мономах произнёс:

   — Здравы будьте и вы, мужи новгородские. Ведомо ли вам, почто призвали вас в Киев?

Иного начала ждали новгородцы, оторопели. А Мономах вдруг улыбнулся и выпрямился:

   — А призвал я вас на почестей пир! Ведомо ли вам, что недавно сам император византийский, откуда пришла на Русь вера христианская, признал мои права на золотой стол и венчал царским венцом? Ныне я — царь всея Руси! И желаю пир дать ради вас, новгородцы! Ибо вся Русь уже о том знает и лишь вам сие не ведомо!

Он хлопнул в ладоши, и тотчас распахнулись боковые двери. И стало видно, что в сенях ждут накрытые столы — ломятся от блюд с пирогами и кашами, а слуги ждут, чтобы начать вносить жареных поросят, лебедей, уток, кабанов и баранов.

Бояре оживились. Вот это другое дело! Видать, всё ж таки уважает Владимир Киевский Великий Новгород, что ради его именитых мужей закатывает пир! Они довольно загомонили и двинулись к столам.

Всё ещё предчувствуя недоброе, Ставр не стал лезть на передние места. В думной палате он ведал, что не сидеть ему подле посадника, несмотря на то, что в сватах у него именитейшие мужи. Тем более что впереди, подле Константина Мовсиевича и Анисима Лукича, уже сели Мономах с сыновьями. Ставр выбрал место с краю, подальше от княжьих строгих глаз.

Начался пир. Мономах провозгласил здравицу за Новгород и его вятших мужей. В ответ поднялся Константин Мовсиевич и поднял чашу за Киев и князя Владимира. Бояре, обрадованные угощением и почтением князя к их городу, откликнулись сразу. Но Ставру дорогое иноземное вино не шло в горло. За Новгород он кое-как выпил, но за князя — лишь пригубил и первым опустил чашу на стол. Степан Щука тоже едва смочил усы в вине. А Саток Сытинич — так тот и вовсе чуть не поперхнулся от робкого страха.

Мстислав на пиру пил менее прочих не потому, что любил трезвых и не терпел пьяных. Как и отец, он знал меру, но сейчас иные помыслы владели князем белгородским. Средь бояр ковалась крамола, а где, как не на пиру, где вино и меды развязывают языки почище калёного железа и кнутов, вызнать, кто главный зачинщик? Поэтому он почти не пил и не ел, а лишь смотрел и слушал. Отец доверил ему сие дело — всё-таки Мстислав долго прожил в Новгороде, многих бояр знал и понимал, кто чего стоит.

Обоих посадников Мстислав не трогал — Константин Мовсиевич душой и телом стоит за Киев, ратует, что без него Новгороду не прожить и что князя киевского надо слушаться. Это верный слуга, и те, кто остался с ним, тоже верные люди. Анисим Лукич богат и жаден. Этот власть захватил, как кубышку с гривнами, — лишь бы другому не досталась, а чего с нею делать, не знает. Пригрози отнять его имение — он ради этого выпустит власть из рук. Никита Ядреич, Домажир Осипович — тоже ни шатки ни валки. Старый боярин Ядрей всё склонял молодого Мстислава более любить Новгород, чем далёкий Киев. Сын мог пойти по стопам отца... А там кто, на дальнем конце стола? Знакомые лица! И в грамоте, переданной сыном Всеволодом, про этих бояр говорилось. Надо же! Как не боятся на глаза-то показываться! Уж не они ли главные крамольники?

   — А что это ты, Ставр Гордятич, не ешь, не пьёшь? — вдруг громко вопросил Мстислав. — Неужели не по нраву пришлось угощение наше?

Ставр, перед которым стояла почти полная чаша, вздрогнул и с усилием поднял голову:

   — Благодарствую, княже, сыт я!

   — Так ведь пир только начался. Неужто успел наесться досыта? Иль где ещё кормят сытнее, чем у великого князя?

Бояре зашушукались. Мономаховы, встречавшие новгородцев и сидевшие с ними за одним столом, продолжали есть, пить и веселиться, но новгородцы понемногу затихли.

   — Нигде меня не кормили, — возразил Ставр, глянув на Мстислава.

   — Ишь ты! Выходит, и у великого князя тебе пир не в пир? Чем же мы именитому новгородскому боярину не потрафили-то? Вино прокисло али мясо жёстко? А может, место тебе не по чину? Нешто повыше усадить? Хоть подле меня? — продолжал Мстислав.

Были когда-то они приятелями, в юности вовсе дружили, да и после того, как стал Мстислав князем новгородским, не вдруг увяла дружба. И потому Ставр ответил:

   — А хошь и подле тебя! Как-никак, не чужие мы друг дружке.

   — Эвон как? — прищурился Мстислав, пристукнув чарой по столу так, что плеснулось вино на узорную скатерть. — Не чужие? А что ж ты, крамольник, супротив людей моих идёшь? Почто беззаконие творишь? Волю княжескую не признаешь?

Смех и разговоры стихли, но пир вовсе замер, когда Ставр расправил плечи, выпрямляясь.

   — Новгород не твоя ныне отчина, Мстислав Владимирич, — начал он. — Сидел ты у нас, посланный Всеволодом Ярославичем в давние времена. Мы за тебя горой стояли, в обиду не давали, когда Святополк Изяславич хотел тебя Новгорода лишить. Ныне ушёл ты от нас, поставил своего сына, и мы его князем приняли. А у тебя нет боле на Новгород прав. Всеволод Мстиславич — наш князь. Коли есть у нас обида, так не на тебя, а на его людей, и мы промеж себя сами разберёмся.

После таких слов иным боярам даже кашлянуть показалось сущей крамолой. Хотя сказал Ставр правильные слова и многие были с ним согласны, всё-таки князю возражать не каждый сможет. И не ясно, чем это обернётся.

   — Ты что же, — подался вперёд Мстислав, — на князя крамолу куёшь? Супротив Руси вышел, пёс?

Ставр вскочил.

   — Я тебя не лаял, и ты меня не бесчести — кто гостя на пиру хулит, на свой дом хулу возводит, — холодно молвил он. — Были мы с тобой, Мстислав Владимирич, в прошлом приятелями, а ныне разошлись наши пути-дорожки. Ты князь, я — новгородский сотский. Твоя вотчина Белгород, из Новгорода ты ушёл. Примет ли тебя Господин Великий — то у него спросить надо. А покуда не тебе на новгородцев хулу возводить.

Этого Мстислав стерпеть не мог. Не потому, что старый приятель осмелился так разговаривать, — не был больше Ставр ему другом. Строптивый новгородец спорил с наследником царской власти на Руси.

   — Да как ты смеешь? — Уже и Владимир Мономах привстал с места. — Здесь, в Киеве...

   — Прав ты, князь стольнокиевский, — Ставр поклонился, прижимая руку к сердцу. — В Киеве я. Да только, чую, не место мне здесь. Посему — прощай!

Сидевшие справа и слева бояре подались в стороны, когда он перешагнул лавку и широким шагом направился к дверям.

   — Эй, кто там! — прозвучал окрик Мономаха.

Навстречу Ставру из дверей выскочило несколько дружинников.

   — Взять крамольника!

Биться с новгородцем на кулачки не каждый решится. Каждый год на Волховском мосту сходятся отчаянные парни — не только на Масленицу, но и просто так. В иных мужах до старости сидит бесёнок. Ставр легко увёл в стороны нацеленные сулицы[16], оттолкнул одного, вывернул руку другому, метнул через себя третьего, подставил ногу четвёртому, но на подмогу из сеней уже бежали остальные. Навалились вдесятером, кое-как задавили, прижимая к стене, повисли на запястьях, выворачивая руки назад, и поволокли, упирающегося, вон.

Когда дверь захлопнулась и шум стал удаляться, Владимир Мономах обернулся на остальных новгородцев. Иные смотрели на него со страхом, иные с гневом, иные удивлённо. Сейчас, когда обижен был один из них, распри были забыты, и бояре стали единым целым.

   — Имение сотского Ставра я приказываю в княжью казну отдать, — в тишине промолвил Мономах. — Пусть ведают все, и в другой раз неповадно будет. Венчан я патриархом Византийским на царство и назван царём всея Руси. Посему по-иному всё отныне пойдёт. Вся Русь теперь моя. А кто супротив меня выйдет — тому на Руси места не будет.

   — Да мы, княже, всегда за тебя! — просяще воскликнул Константин Мовсиевич.

   — Никогда из воли твоей не выходили, служили верно, как отцы и деды, — поддакнул Завид Дмитрии.

   — Служить-то служили, да крамола средь вас взросла, — кивнул Мономах на дверь. — А посему да идите к честному кресту, что верные вы слуги мои. А кто не выйдет — хот мне враг.