События, волновавшие Южную Русь, почти не касались Руси Залесской и мало тревожили Русь Новгородскую. Новгород Великий жил своею жизнью. Бояре заседали в думе, купцы торговали и разносили вести, ремесленный люд работал, смерды пахали и сеяли, монахи молились, князь воевал. Мстислав Владимирович дважды ходил на чудь и емь[11], усмиряя их и присоединяя к Новгороду новые земли. И собирался в третий поход.

О том и разговорились бояре, собравшиеся в думной палате посадничьего дворца. В прошлом году на вече выкрикнули Добрыню Рагуиловича, мужа степенного и умудрённого опытом. Был он из числа ближних бояр самого князя и во всём его поддерживал.

Это не радовало старое степенное боярство. Как-то заметили они, что слишком много стало в думе Мстиславовых людей. И добро бы были свои, старинные, как Дмитр Завидич или тот же Добрыня Рагуилович, — ан нет. Вон сидят Мстиславовы доброхоты — Ноздреча, коего на порог бы не пущать, уж больно худороден, да Даньслав. Этот хоть и родом велик, а всё же приятелей у него в думе нет. Или Борис Вышатич — тоже Мстиславов доброхот. Но этот желает и нашим, и вашим выслужиться и Мстислава держится некрепко.

Много воды утекло. Многих нет. Преставился позапрошлой зимой боярин Ядрей. Вслед за ним ушёл Гюрята Рогович. Помер сотский судья Гордята Данилыч, Уступив место сыну Ставру. Тот хоть и молодой, а успел среди больших бояр занять достойное место.

Собравшись вместе, старые бояре косились по сторонам, щурились на яркое солнце, блестевшее на подтаявшем снегу. Зима кончалась, уже весело кричали галки, и трещали до головной боли воробьи. Приближалась Масленица, и стремительно теплело — природа словно спешила куда-то. Видно, тоже в поход на чудь собралась.

   — Ну, чего порешили, бояре? — нарушил тишину воевода княжеский, Ратибор Тукиевич. — Соберёте полки в поход?

   — Нешто не угомонился князюшка-то? — привычно вздохнул Константин Мовсиевич. — Всё грезит чудью?

   — Князь Мстислав Владимирич о нашей же выгоде заботится! — сказал Даньслав. — Помыслите, бояре, насколько богат станет Великий Новгород! Чудь — это ж новые ловища, новые угодья и пастбища, лес. Есть где знамёна свои ставить! Не на Сухону и в Югру за данью людей посылать, а ближе! Места там дикие. А емь да корела? Одной пушнины сколько! А рыба какая! Да и опять же — море близенько, легче товары переправлять.

   — Ишь, ловища да пастбища ему подавай! — скривился боярин Анисим Лукич, один из самых богатых новгородцев, но за спесь и скупость не любимый в народе и потому не выкликаемый посадником ни разу. — Ты, Даньславко, о ловищах да пастбищах заботишься, ибо своих угодий раз-два и обчёлся. Надеешься, что князь на новых местах тебе деревеньки с людишками отпишет?

   — Будто кому из вас того же не хотелось, — запальчиво возразил Даньслав. — Кто летом на Печору своих людей посылал, тамошние волости захватывать? Скажешь, не ты?

   — А чего твои люди мои знамёна срывают? — вспыхнул, как сухая береста, Анисим Лукич. — На той же Печоре оглянуться не поспели — а всё под тебя подписано!

   — Потому как мои люди первыми до Печоры дошли.

   — Да там от веку моего рода угодья были. А твоего там ничего нету!

   — Как же! Нету! Ловища да борти! Да деревенька цельная — всё моё. Моими знамёнами мечено!

Бояре сцепились не на шутку — скупость и жадность Анисима Лукича вошли в поговорку — будто бы он даже жену свою держал впроголодь, а сына Ждана женил, ухитрившись не потратить лишней ногаты.

Остальные бояре еле уняли крикунов. Анисима Лукича чуть не за локти оттаскивали.

   — Сами зрите, мужи новгородские, — Ратибор Тукиевич, молчавший и лишь слушавший, угадал, как повернуть свару в свою сторону, — видите, что тесна вам земля Новгородская. По берегам же Нево-озера и в чудской земле всего вдоволь. Есть там, где разгуляться, есть где богатства себе добыть.

   — Наше-то богатство не княжьего дела! — возразил второй после Анисима Лукича богач Ермил Мироныч. — Княжье дело — что волчье. Волка ноги кормят, князя — война. Мы же, аки пчёлы, по капельке мёд собираем, на месте сидим да за домом глядим.

   — Верно Ермил говорит, — подал голос ещё один домосед, престарелый Домажир Осипович. — Князю война — честь и прибыток, а нам беспокойство и разорение. Дружину снаряжай, наконь её сажай, припас давай, да сам в путь собирайся. А ежели беда приключится — ежели холопьев перебьют да сам сгинешь? Детки малые сиротами останутся, жена — горькой вдовой, а хозяйство — по ветру пойдёт. А нами, боярами, Новгород силён! Не стань нас — и Новгороду Великому не бывать!

   — Новгороду без земли не стоять! — опять взял слово Даньслав. — А земля — вон она, у чуди!

   — Верно Даньслав глаголет, — неожиданно поддержал боярина посадник. — Чудь — соседи наши, а житья нам от них нету. Аль запамятовали, каково с ними соседство? Домажир Осипович, аль забыл про свои деревеньки по Нево-реке? Когда доход с них имел? Никак, вчерась возы пришли?.. А ты, Ермил Мироныч, скоро ль воротил свои ловища по Сувяру? А Ивор Ивачевич чего примолк? Аль позабыл, как его люди в чудь за мехами ходили?

Бояре один за другим опускали головы, сердито ворчали. Последние годы чудь стала тревожить западные окраины Новгородчины набегами. То на сельцо нападут и спалят дотла, то стадо угонят, то купецкий обоз разобьют. Бывало, что остановившиеся на берегах Нево-озера купцы становились их жертвой. Набеги эти были постоянны. А после того как впервой, пять лет назад, сходил Мстислав Владимирич на чудь, участились. Руси и чуди мало-помалу становилось тесно, они расселялись и, сталкиваясь, не всегда обходились без кроволитья. Чудь в большинстве своём держалась ещё дедовых богов, молилась пню и камню и жила разрозненно малыми городцами. В каждом городце был князёк со своей дружиной, и хотя чудь могла выставлять общее войско, перебить их поодиночке было не трудно.

   — Так чего удумали, мужи новгородские? — поднажал Ратибор Тукиевич.

   — Споможем князю или и дальше будем головами качать да убытки считать?

   — Так оно война-то тоже убыток, — привычно заворчал Анисим Лукич.

   — Неча судить да рядить! — Посадник привстал. — Победит князь Мстислав чудь — нам лучше. Он не токмо о себе — о нашем благе радеет. Посадничий полк я соберу.

   — А я в подмогу, — тут же встрепенулся Дмитрий Завидич.

Оба посмотрели на митрополита. Преподобный Никита был уже стар, его водили под руки двое служек, но слух не потерял и был по-прежнему остёр умом.

   — Владычный полк тоже будет, — пожевав губами, кивнул митрополит.

   — А я сам в поход иду, — сказал Ставр. Про себя он давно всё решил, просто ждал, когда лучше будет высказаться.

Хоть и молод был сотский — тот же Дмитрий Завидич годов на десять постарше, не говоря уж об Анисиме Лукиче и посаднике, — да голос его был ясно слышен. Словно получив приказ, бояре загалдели, обсуждая поход. Иные ещё сомневались, вслух подсчитывая свои убытки, другие скрупулёзно перечисляли, кого отправят и чего лишатся, коли убьют или ранят его лучшего медовара, кожемяку, конюха или кузнеца, но многие уже мыслили широко. Тем более что идти в поход самим почти никому не приходилось — сыновья были достаточно взрослыми, чтобы в ратном деле заступить место отцов.