Судьбу пытали на другой день, и выпал жребий Святославичей. Олег, коий и выступал от троих братьев — его знали больше, нежели старшего Давида, — так разволновался, что задрожали руки, и он был вынужден уступить честь метать жребий брату Ярославу. Но стоял подле, нервно сжимая и разжимая тонкие, пергаментные пальцы, а когда митрополит Никифор шумно объявил, что Бог на стороне Святославичей, гордо расправил плечи и новым, помолодевшим, взором обвёл собравшихся князей.

Потом князья вернулись каждый в свою волость. Но, как и всякий раз, когда в одном месте собираются князья, праздник в концу превратился в съезд. На пиру, устроенном Олегом Святославичем, рекой лились не только вина, но и речи, продолжаясь на другой день в теремах.

Окрылёнными разъезжались князья по своим волостям. Давыд Всеславич спешил в свой Изяславль готовиться к свадьбе сына Брячислава с дочерью Мстислава Ксенией. В конце лета девушка должна была прибыть к новой родне, следовало спешить.

Счастлив был и Всеволодко Городенский — на осень назначили его свадьбу с Агафьей Владимировной. Он успел повидаться с девушкой и даже вдосталь нацеловаться в вишнёвом саду.

Полон радужных надежд был и Олег Святославич. Он снова почувствовал себя молодым и сильным и, одержав победу над Мономахом — победу, одобренную самими Борисом и Глебом! — уже готовился к новым свершениям. Его сыновья обещались во всём слушаться отца, даже сыновцы Давидичи — и то тянулись вослед. Олег успел переговорить с Глебом Минским и другими Всеславичами о том, как бы совместно укротить зарвавшегося Мономаха. Помятуя, что в своё время отец Мономаха лишил лествичного права своего брата Святослава, Олег не хотел, чтобы с детьми повторилась та же история. Он знал, что Мономах думал урядиться с ним о новых «Уставах», устанавливающих справедливые резы для должников. Ни с кем, кроме Олега Святославича, не хотел рядиться об этом Мономах. Но — не заладилось. Камнем преткновения легла меж князьями рака с мощами святых. Что ж, коли Мономаху так нужен его, Олега, совет, пущай за ним и побегает. А он, новгород-северский князь, ещё подумает, что просить взамен.

Но мечтам не суждено было исполниться. Та сила, что Олег ощущал в начале мая, та вспышка энергии были не выздоровлением, а последним посылом измученного тела. Немощная плоть больше не могла удерживать в груди мощный дух. Вскоре после возвращения в Новгород-Северский Олег Святославич слёг и в начале зарева-месяца (август. — Прим. авт.) умер. Сразу после его похорон Всеволод, заняв отцово место в Новгороде-Северском, поклонился Владимиру Мономаху, пообещав ходить во всей его воле.

Не было мира на Руси. На востоке Ярополк отражал нападения половцев, которые, зная о смерти Святополка, решили, что у русских опять распря и, значит, сильной власти нет. В ответ Владимир Мономах устроил поход, подобный тому, что уже был пять лет назад, решив дойти до Волги и под корень извести для Руси угрозу половецких нашествий. Но хотя сын его Ярополк и захватил Шарукань-город и привёз оттуда себе жену, красавицу ясску, сам поход закончился ничем.

А всё из-за минского князя. Глеб Всеславич, согнав со стола брата Романа, стал самым сильным из полоцких князей. Стареющий, хворый Рогволод и слабый Давыд не могли ему противостоять, а младшие братья, Ростислав и Святослав, во всём слушались Глеба. Владимир Мономах, посчитав, что приезд полоцких князей на перенесение мощей Бориса и Глеба есть знамение поздней любви ко всей Руси, призвал их на битву с половцами. Но у полочан были свои резоны — что ни год, досаждала им набегами литва да ятвяги, и снять дружины с места ради половцев, которых жители Друцка, Минска, Изяславля и Усвята в глаза не видели, никто не желал. Да Глеб не хотел слушаться Мономаха. Отрезанный ломоть — Полоцкий край, и нечего пытаться приставить его обратно!

Владимир Мономах рассудил иначе и вывел полки против Минска. Сыновья Давида Святославича послушно следовали за ним. Не упрямился и Всеволод Ольгович — пошёл в поход по приказу великого князя. Мономашичи — Ярополк и Вячеслав — стали брать город за городом.

Глеб затворился в Минске, приготовясь к долгой осаде. Но и Мономах упёрся — придя под стены города и порушив посады, велел ставить для себя дом. Всем своим видом великий князь давал понять, что готов простоять под стенами Минска хоть полгода, хоть год, хоть два, а надо будет — и вовсе доживёт тут до смерти.

И дрогнул Глеб Всеславьич. Был он совсем малым, когда Минск и Полоцк пожгли и порушили союзные полки Ярославичей после страшного боя на Немиге. Тогда мать-княгиня с младшими детьми укрылась в дальних крепостцах, а Всеслава вместе со старшими сынами, Рогволодом и Борисом, в цепях увезли в Киев. Хоть и был ребёнком, Глеб навсегда запомнил страх тех дней. А теперь он сам отец, и его сыновья и малая дочка глядят на него испуганно-доверчиво. Согласиться, чтобы дети пережили то, что довелось испытать их родителям? Какое сердце выдержит это?

...Мономах торжествовал, глядя, как пешим, с непокрытой головой, вместе с женой и детьми, идёт к нему на поклон минский князь. Как кланяется ему, словно старшему — а ведь и был старше, лет на десять, — и почтительно просит не казнить, а миловать.

Не считается идущей от сердца клятва, вырванная силой необходимости. Глеб Всеславьич не руку сильного Киева над собой признавал — он этим унижением княжьего достоинства спасал жену и детей, спасал Минск, Полоцк и прочие города от разорения войны, покупал мирную жизнь для своих дреговичей.

Мономах ушёл из-под Минска. Вместе с ним ушли его сыновья и союзники, таща награбленное — война такова, победителю должна доставаться награда, какой бы она ни была. Ярополк Владимирич к тому же гнал в свою почти безлюдную Переяславльскую волость жителей взятого копьём Друцка. Половцы так часто ходили в эти края, что многие области совершенно вымерли. Желая наполнить их людом, Ярополк срубил для пленных город Желань.

Но Владимиру Киевскому было уже не до того — одолели новые заботы.