Храм в Вышгороде заложил ещё Святослав, но так и не увидел его достроенным. Изяславу было не до каменного строения, Всеволод продолжил было дело старшего брата, да забросил на полпути. Потом пришёл черёд Святополка, который сперва не сильно увлекался зодчеством, и только к концу жизни решил достроить храм. А завершали его отделку и роспись стен и потолков уже при Владимире Мономахе. И, раз вспоминали только заложившего храм князя и того, кто ныне правил, выходило, что Святополк вовсе не приложил к нему рук.

А посему раку[10] с мощами святых несли к храму старейшие князья — сам Владимир Мономах, Давид Черниговский, Давыд Всеславьич — как будущий родственник и союзник Мономаха и Мономашичей. Олег Святославич, здоровье которого слабело не по дням, а по часам, сперва тоже хотел идти, и Мономах уже согласился с этим, но вдруг отказался, четвёртым подставил сильное плечо Всеволодко Городенский, будущий Мономахов зять.

Вышгород бурлил с рассвета. Прослышав о большом празднике, люди стали стекаться сюда ещё со вчерашнего дня. Многие приходили водой из Киева, Любеча и ближних сёл-деревень. До крыльца княжьего терема в Вышгороде долетали брызги волнующегося людского моря.

Широкие украшенные двери нового, вчера только освящённого храма распахнулись навстречу ракам с мощами святых. Сами князья воздавали почести давно почившим родичам, первым страстотерпцам за землю Русскую. Мономах знал, что именно так, а не иначе написал в новой «Повести временных лет» игумен Сильвестр Выдубицкий. Сами князья, как простые паломники, несли мощи на своих плечах.

Людство возликовало. Впервые за долгое время собрались здесь все князья Рюрикова дома — потомки Ярослава Мудрого и правнуки Изяслава Владимирича, его старшего брата, умершего слишком рано, чтобы его дети наследовали золотой стол. Однако же не забыли, пригласили изгоев-Всеславьичей.

Медленно выступали князья. Олег Святославич вышагивал рядом с братом Давидом — худой, согбенный, совсем седой, с серым, землистым лицом и глубоко запавшими глазами. Его сжигала лихорадка. Хотелось прилечь и забыться тяжёлым сном, но он был князем, сегодня был его день, и Олег старался ступать твёрдо и широко, приноравливаясь к шагам других князей.

Те, кому не досталось почётных мест, шли позади, в парадных одеяниях, с непокрытыми головами. Некоторые опускали глаза, и простодушный люд думал, что князья молятся. Но это было не так. Опускал глаза Ярославец Святополчич, не в силах от душившего его негодования смотреть на идущего впереди Мстислава Владимирича. И не только потому, что зять не любил тест, — досада на отвернувшуюся удачу глодала Волынского князя. Два года миновало, как умер великий князь Святополк, а его сыновей уже забыли. Кабы не женитьба на Елене Мстиславне, не пригласили бы Ярославца. Меньших братьев, Изяслава и Брячислава, вовсе забыли, словно и нет их на свете. А ведь могли бы уступить ему место у раки — как-никак он не изгой, он сын великого князя и сам в свой черёд поспорит о золотом столе. Всеволодке Городенскому стола не видать как своих ушей. Правда, доходят слухи, что он помолвлен с самой младшей Мономаховной — Агафьей. Девушке всего тринадцать... Мысли перекинулись на Евфимию, которая могла бы стать его любовью и доброй женой. Даже в этом обошли сына Святополка!

Похожие чувства терзали Глеба Всеславьича Минского. Из приехавших князей он был самым старшим в роду потомков Всеслава — слабосильный Рогволод и Роман, которого вовсе выгнали из волости, не в счёт. А честь нести раку с мощами святых досталась не ему.

Гордость и достоинство, доставшееся от отца, неистового Всеслава Чародея, мучили Глеба. Он помнил, чей он сын, чтил свои корни и так легко отрекаться от старой вражды не собирался. Пусть нет в живых троих Ярославичей, терзавших в порубе его отца, пусть не довелось самому Глебу хлебнуть горя в плену, пусть умер отец — живы его сыновья и живы потомки его обидчиков. Владимир Мономах был тогда в Киеве, удирал без оглядки от восставшей черни, с которой теперь заискивает. Он тоже должен помнить... И этой памятью загорался взор минского князя всякий раз, как он видел невысокого, широкого в кости Киевского князя, идущего впереди с непокрытой головой. Добро ещё что широкие плечи его сыновей и идущего следом Давида Черниговского то и дело закрывали Мономаха!

Тем временем шествие застопорило ход, но не по своей вине. Едва передние увидели князей с ракой, по волнующейся в тревожном ожидании толпе прокатилось волной: «Несу-ут! Несут!» и все, от мала до велика, желая получше видеть и, коль повезёт, самим прикоснуться к мощам святых, прихлынули вплотную. Перед церковным причтом — митрополит Киевский Никифор самолично возглавлял шествие — сомкнулись волны людского моря. Задние напирали, передние сопротивлялись. Возникла давка. Кто-то закричал. Взвизгнула женщина.

Мономах остановился, выпрямляясь и озирая людское беспокойное море. Разгонять толпу копьями дружинников долго, да и увязнут в такой толчее. Тут не обойдёшься без крови, а проливать её в такой день негоже. Он обернулся, поискал глазами своих бояр.

Иван Войтишич был первым, кто угадал невысказанный приказ Мономаха и шагнул вперёд:

   — Что велишь, княже?

   — Накажи метать в толпу серебро и паволоки.

   — Как же? — не понял боярин. — Сколько?

   — Мечи, не считая.

Иван Войтишич, работая локтями, исчез, а некоторое время спустя показались конные дружинники. Наезжая на толпу, они горстями швыряли из висящих на поясах калит серебро. Один, широко размахнувшись, метнул отрез алого шёлка.

Толпа как пёсья свора — может накинуться и растерзать, не ведая жалости, но, коль поманят её вкусной косточкой, мигом обо всём забудет. Так и случилось. Серебряная россыпь дождём летела, и люди, забыв о мощах и князьях, ринулись подбирать нежданное богатство. Из-за паволок устроили настоящую драку, рвали дорогую ткань на полосы. На месте остались немногие — те, кто и без этой щедрой подачки не жаловался на жизнь.

   — Чернь, — презрительно скривился Олег.

   — Чернь, — вздохнул Давид.

   — Чернь, — с затаённой ненавистью выдохнул Ярославец.

   — Народ, — подумал Владимир Мономах.

Путь был свободен. Выпевая строфы торжественного стиха, вперёд важно поплыли митрополит Никифор с причтом, за ним следом епископ Феоктист Черниговский, Лазарь Переяславльский, Даниил Юрьевский и чины поменьше — игумен Выдубицкого монастыря Сильвестр, игумен Печерского монастыря Прохор, ставленный не без помощи Мономаха, поп Никита Белгородский и прочие. Следом, чуть покачиваясь, плыли раки со святыми мощами, а позади шли князья и бояре — многие с жёнами и старшими детьми.

Когда мощи поднесли к дверям, грянул хор, и слаженное молитвенное пение на миг оторвало толпу от дележа серебра и паволок. Поворотившись к храму, люди крестились, кланялись, шептали молитвы, и под тихий, шелестящий гул их голосов раки вплыли в храм.

Торжественная служба растянулась надолго, но после неё князья и ближние бояре не спешили расходиться. Предстояло решить важный вопрос — куда положить мощи святых.

Владимир Мономах, при коем храм завершался и отделывался, самолично не раз заезжал сюда полюбоваться внутренним, ещё не законченным убранством. Он уже всё для себя решил и вышел вперёд.

   — Вот здесь, — показал он в центр, — установим мы серебряную общую раку для страстотерпцев. Я сам обязуюсь поставить на её крышку чистейшее серебро и очеканить её узорами лучших киевских златокузнецов.

   — Так еси прилепо будет, — поддакнул Всеволодко Городенский, желая выслужиться перед будущим могущественным родичем.

   — Золото есть словеса твои, сын мой, — важно закивал Сильвестр Выдубицкий. — Князьям, за Русь пострадавшим, самое почётное место.

   — Это как так — здесь? — Олег рванулся вперёд с неожиданной прытью. — В середине?

   — В середине, — кивнул Мономах.

   — Не дозволю! Отец наш, коий о храме сем первый опечалился, наказал боковую камору сделать в правой стороне. Там мощам и место. Давиде, молви!

   — То воля батюшкина, — поддакнул Давид, оглянувшись вправо, где темнел коморный придел.

   — Не дело князей в угол загонять, будто смерда какого! — возразил нарочито громко порывистый Ярополк. — Борис и Глеб нашего рода, княжеского. По роду им и честь. Где великий киевский князь порешил, так раку и установить!

   — Не дам! — крикнул Олег, раздувая крылья узкого носа. — Не дам рушить волю отца моего! Како всех князей кладут, так и этих положат. Братьев твоих, Изяслава да Святослава, небось не посередь храма упокоили!

При этих словах уже не только Ярополк, но и Мстислав, и Роман, и Вячеслав, и даже молодшие, Андрей и Юрий, пошли красными пятнами и двинулись на Олега Святославича. Но возле него стеной встали его сыновья — Всеволод, Святослав, Игорь и Глеб. С другой стороны вместе со сыном Ростиславом подоспел Ярослав Святославич. Шагнули ближе и дети Давида — Всеволод и Ростислав. Старший Святославич колебался — честь рода боролась в нём с привычным послушанием Мономаху.

   — Не дадим, — за всех заявил Всеволод Ольгович, — рушить волю дедову. Святославом Ярославичем сей храм начат — нам, его потомкам, и решать.

   — Я великий князь, — попробовал усовестить князей Мономах. — Слово моё — закон.

   — Сегодня князь ты, а назавтра кто другой, — возразили. — Кого ещё земля призовёт.

Владимир побледнел при этих словах. Скрытая угроза почудилась ему. Много, ох много непокорства в русских князьях. Вон Всеславово племя стоит, усмехается. И Ярославец тоже так глазами и стрижёт!

   — Покамест князь великий я, моя воля — закон, — начал Мономах. — Иль не чтите вы память о пращурах, что готовы поперёк пойти? Глеб-то ведь муромским князем был! Нешто князья муромские его не уважат?

Это был прямой вызов и упрёк Ярославу, младшему Святославичу, но тот молвил, не моргнув глазом:

   — Не пращура своего прах хороню.

   — Борис и Глеб за Русь пострадали!

   — И мы за Русь стоим!

   — Как же за Русь-то стоите, когда не желаете уступить в малом?

   — Руси-то мы уступим, но ты ли — Русь? — сузив глаза и шаря по боку, где обычно висел меч, выкрикнул Олег. — Не ты — Русь. Не я! И не они все! — отвёл он рукой князей и бояр. — Не здесь — Русь, а в сердцах наших. Сумеем сердца сохранить, сумеем и в лихую годину русскими остаться — и Русь сбережём. А ежели совесть свою проспим да прогуляем, на кой ляд мы Руси нужны. Русь — она обычаем дедовским стоит. И не нам их рушить. Как отец наш завещал, так и будет. Твой-то отец тогда с ним не спорил!

Владимир Мономах, правду сказать, онемел от речи своего давнего соперника. Слишком похожи они были, князь переяславльский и новгород-северский, чтобы ужиться вдвоём на одной земле. Слишком много в прошлом стояло между ними: и богатый Чернигов, который Мономах отнял у Святославичей при согласии и поддержке отца, и место на лествице. Изяславово племя с горем пополам удалось смирить. Кабы получилось сломать Святославичей — вот было бы хорошо! Не стало бы у Владимирова племени соперников, и стал бы он новым единовластцем, как Ярослав Мудрый.

Мономах молчал, но его сыновья — нет. Спор разгорался, становясь всё более злым. Раки с мощами святых стояли, забытые, посреди храма, а по обе стороны сгрудились князья и бояре. Только Всеславичи не спешили примкнуть к кому бы то ни было.

Но прежде чем горячие молодые князья успели договориться до непоправимого, между ними встал епископ Феоктист Черниговский. Был он, в отличие от Никифора, слаб телом, казался измождённым и в согласном хоре певчих его голос был слабее всех, но тут обрёл нежданно мощь. Как крылья, взметнулись полы епископской мантии.

   — Остановитесь, братья-князья! — От неожиданно резкого голоса примолкли все крикуны, даже Всеволод Ольгович, избравший себе в личные враги почему-то Ярополка Владимирича. — Остановитесь! Так-то вы чтите память мучеников? Братья ваши, Борис и Глеб, за то смерть приняли, что отреклись в братню распрю вступать — Борис убит был, правое дело защищая, а Глеб — от неправого укрываясь. Они Руси мира желали, чтоб братьям их полюбовно договориться можно было. Они о мире радели, а вы что? Над их останками распрю затеяли!

Князья притихли, оглядываясь друг на друга. Ярополк сопел, как разъярённый бык-тур. Всеволод отвечал ему таким же тяжёлым взором. Олег и его братья гневно озирались по сторонам. Мономах приходил в себя.

   — Правду молвил ты, отче, — сказал он, отирая высокий, с залысинами, лоб. — Едва не нарушили мы мира и души свои не погубили, в божьем храме о мирском заспорив. Едва память павших не оскорбили небрежением... Но как нам поступить? Молвите своё слово, святые отцы. Как вы порешите, так и будет!

Князья мигом притихли, глядя на митрополита, епископов и игуменов. Сам Никифор Киевский, епископ Переяславльский, игумены Выдубицкий, Печерский и Белгородский, были Мономаховыми людьми. Владимир не сомневался, что они примут его сторону. Но речь повёл тот же Феоктист.

   — Ежели суд людской не в силах рассудить, надлежит Божьему провидению довериться в деле. А посему надобно, помолясь, метнуть жребий, и на кого судьба укажет, того и правота будет.

Иного ожидал Мономах от епископа. Известно ведь, что духовные лица не доверяют жребию, предпочитая полагаться на Божью волю и наперёд не загадывать. Но другие князья высказали своё согласие.